авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |
-- [ Страница 1 ] --

Е.В. Борисов, В.А. Ладов, В.А. Суровцев

ЯЗЫК, СОЗНАНИЕ, МИР

ОЧЕРКИ КОМПАРАТИВНОГО АНАЛИЗА ФЕНОМЕНОЛОГИИ И

АНАЛИТИЧЕСКОЙ ФИЛОСОФИИ

Исследования проведены в

рамках государственного контракта на выполнение поисковых научно-

исследовательских работ для государственных нужд по федеральной целевой программе “Научные и

научно-педагогические кадры инновационной России”, мероприятие 1.1., проект “Онтология в современной

философии языка” (2009-1.1-303-074-018), а также при поддержке РФФИ (10-06-00039-а) и Совета по грантам Президента РФ (МД-1685.2010.6).

В монографии впервые на русском языке проведен многоплановый компаративный анализ феноменологии и аналитической философии – ведущих философских направлений современности.

Для философов, логиков, лингвистов, специалистов в области истории современной западной философии.

© Е.В. Борисов, © В.А. Ладов, © В.А. Суровцев, СОДЕРЖАНИЕ Предисловие I. Соотношение тем и методов исследований аналитической философии и феноменологии Э. Гуссерля 1. Философия логики Г. Фреге в контексте аналитической философии и феноменологии Антипсихологизм, семантический треугольник и структура интенционального акта Анализ языка: методы и предпосылки 2. Семантическая проблематика в аналитической философии и феноменологии Э.

Гуссерля 3. Анализ языка и феноменологическая редукция II. Интенциональность в аналитической философии и феноменологии 1. Интенциональность в философии Дж. Серла 2. Понятие ‘производная интенциональность’ в современной американской философии III. Прагматический поворот в аналитической философии и феноменологии 1. Л. Витгенштейн versus Э. Гуссерль 2. Л. Витгенштейн и М. Хайдеггер: прагматический поворот в теории значения 2.1. Контекстуальность и медиальность значения у раннего Витгенштейна 2.2. Фактичность значения: Хайдеггер и поздний Витгенштейн 2.3. Перформативность значения 3. Платонизм и дистинкционизм в теории значения: Э. Гуссерль и Г. Райл Онтология идеального предмета в семантике Э. Гуссерля Дистинкционистская онтология Г. Райла 4. Коммуникативное измерение значения у М. Хайдеггера и Д. Дэвидсона 4.1. Общие мотивы двух теорий значения 4.2. Хайдеггерово учение о понимании, толковании и речи: постановка интерпретативной проблемы 4.3. Теория семантической интерпретации Дэвидсона и ее применении в интерпретации Хайдеггера Литература Авторы: Борисов Е.В. (III: 2, 3, 4), Ладов В.А. (I: 2, 3;

II, III: 1), Суровцев В.А. (I: 1).

Предисловие Как аналитическая философия, так и феноменология не является некой единой, внутренне когерентной системой: это традиции, объединяющие большое количеств весьма разнообразных разработок, рассматривающих различные предметные области, базирующихся на разнородных онтологических допущениях и методологических предпосылках и зачастую несовместимых в своих результатах. В рамках каждой из этих традиций едва ли можно найти хотя бы один тезис, который не был бы предметом (зачастую весьма жесткой) полемики: в рамках аналитической философии здесь можно указать на такие альтернативы, как платонизм и номинализм в онтологии, экстернализм и интернализм в философии сознания, каузальный и дескриптивный подходы в теории значения;

в рамках феноменологической традиции стоит упомянуть контроверзу феноменологии сознания и герменевтической феноменологии, философской и методологической герменевтики и т.д.

Эти обстоятельства делают проблематичной фиксацию внутреннего концептуального единства каждой из этих традиций. В первом приближении можно говорить только об институциональном единстве, обусловленном рядом внешних факторов, таких как отношение ученичества, принадлежность к того или иного мыслителя определенному сообществу, участие в конференциях, историко-философские предпочтения и идиосинкразии и т.п. Если аналитики (по большей части) ссылаются на Рассела и Витгенштейна и питают неприязнь к глубокомыслию Хайдеггера, то феноменологи (опять же преимущественно) предпочитают цитировать Гуссерля и Хайдеггера и пренебрежительно относятся к формальным построениям Рассела. Однако институциональное единство традиций представляет собой не более, чем внешнюю рамку их существования и ни в коей мере не позволяет ответить на метафилософский вопрос «Что такое аналитическая философия?» и «Что такое феноменология?» — иначе говоря, на вопрос о конститутивном для каждой традиции концептуальном содержании: о сквозных предпосылках, методах и результатах, если таковые существуют.

Тем более проблематичен вопрос об их систематическом соотношении. В самом деле, по мнению авторов данной работы, принадлежность двух авторов к одному «лагерю»

вовсе не гарантирует концептуальной близости между ними;

с другой же стороны, принадлежность к разным традициям не исключает близости или даже значительного совпадения позиций. Вот несколько примеров:

— в области теории значения позиция «аналитика» Витгенштейна (периода «Философских исследований») настолько близка позиции «феноменолога» Хайдеггера (периода «Бытия и времени»), что можно говорить о единой теории значения Витгенштейна — Хайдеггера, при том что Витгенштейн достаточно радикально расходится с такими «аналитиками», как Фреге или Патнэм (не говоря уже о расхождениях между концепциями раннего и позднего Витгенштейна);

— как представитель семантического платонизма, Гуссерль значительно ближе к Фреге, чем к Хайдеггеру или Гадамеру;

— в области философии сознания интерналист Серл ближе к феноменологу Гуссерлю, чем к аналитику-экстерналисту Райлу.

Эти соображения обусловили специфику подхода к компаративной проблематике, развиваемого в данной работе. Прежде всего, мы отказываемся от платонистического предрассудка, согласно которому каждая из рассматриваемых традиций имеет определенную концептуальную «сущность» (общие для всех причисляемых к данной традиции теорий содержательные особенности), и, следовательно, от попытки заранее определить понятия «аналитическая философия» и «феноменология». Разумеется, мы допускаем, что такого рода концептуальное единство для каждой традиции имеет место, но допускаем это только в качестве гипотезы, которая может быть верифицирована на основе компаративных исследований, но не должна приниматься в качестве предпосылки.

Соответственно, мы отказываемся от демаркационного предрассудка, согласно которому существует кардинальное различие между данными традициями, исключающее их единство в фундаментальных вопросах. (В наиболее жесткой форме демаркационная позиция состоит в полном неприятии одной из традиций из перспективы другой: см., например, критику Хайдеггера со стороны Карнапа.) Иначе говоря, мы допускаем, что различие между аналитиком А и феноменологом B в предметной области C может оказаться иллюзорным, т.е. может исчерпываться лексическими и стилистическим особенностями соответствующих школ (что не исключает существенных различий между аналитиком X и феноменологом Y в данной области — или различий между A и B в предметной области D и т.п.). Опять же мы не отвергаем демаркационную гипотезу, но не принимаем ее априори.

В качестве альтернативы мы предлагаем методологию точечного компаративного анализа двух традиций, рассматривающего концептуальное соотношение разработок конкретных авторов в конкретных тематических областях: теорий значения Фреге и Гуссерля, понятий интенциональности у Гуссерля, Грайса и Серла, прагматической теории языка раннего Хайдеггера и позднего Витгенштейна, теорий коммуникации Хайдеггера и Дэвидсона и т.п. Такого рода исследования, проводимые без оглядки на платонистический предрассудок концептуальной близости между представителями одной традиции, равно как и на демаркационный предрассудок концептуальной гетерогенности разных традиций, должны показать сложную констелляцию моментов сходства и различия конкретных единичных концепций. И только на этой основе возможны пробные обобщения, отвечающие на вопрос о концептуальной специфике каждой традиции, если таковая имеет место. В частности, пробный и ограниченный характер имеют обобщения, предложенные в параграфах 1 и 2 раздела I. Прежде всего, надо иметь в виду, что тематическое и методологическое единство аналитической философии, которое фиксируется в этих параграфах, относится преимущественно к ранней аналитической философии — к работам Г. Фреге, Б. Рассела и раннего Л. Витгенштейна, — т.е. их нельзя распространить, например, на неопрагматизм (поздний Витгенштейн, Куайн, Дэвидсон и др.) без существенных поправок и ограничений. Равным образом понятие феноменологии, используемое в первых двух разделах, относится преимущественно к феноменологии сознания, т.е. к философии Э. Гуссерля и не может быть непосредственно экстраполировано на герменевтическую феноменологию М. Хайдеггера, Э. Финка, Х.-Г.

Гадамера и др. Прагматически ориентированная аналитическая и герменевтическая философия рассматриваются в разделе III. Эти и подобные локальные исследования должны, по мнению авторов работы, задать основу для разработки универсальных понятий аналитической философии и феноменологии, которые (в идеале) могли бы охватить все основные школы в рамках этих традиций.

Конечно, мы вполне осознаем глобальность данной задачи и не претендуем на ее исчерпывающее решение. Данные очерки имеют пропедевтический характер: говоря гуссерлевским языком, это попытка задать горизонт, выявить основные аспекты данной темы в рамках предметных полей, вынесенных в название книги, — философских концепций языка, сознания и мира.

Авторы монографии расценивают задачу представления материала по данной теме как весьма актуальную для современной российской философии. Сегодня помимо отдельных статей нет ни одной более-менее крупной публикации на русском языке, которая была бы посвящена компаративному анализу традиций феноменологии и аналитической философии. Между тем, на Западе эти исследования проводятся, а их интенсивность только возрастает1. Мы надеемся, что данная монография позволит отчасти восполнить этот пробел в современной отечественной литературе.

В книге представлены три раздела, в каждом из которых собраны коррелятивные друг другу материалы в отношении обсуждаемых предметов и проблем.

Первый раздел «Соотношение тем и методов исследований аналитической философии и феноменологии Э. Гуссерля» можно считать вводным. Здесь осуществляется попытка выяснить, на каких основаниях возможно проведение компаративного исследования традиций, при соблюдении каких формальных условий диалог аналитической философии и феноменологии может быть направлен в конструктивное русло. Проводится подробное обсуждение аналитической традиции с целью выявления коррелятивных феноменологии предметных областей исследований. И напротив, эксплицируются те тематические и методические элементы каждой из традиций, которые указывают на отчетливое несовместимое расхождение во взглядах феноменологов и философов-аналитиков. Однако феноменологическая традиция в первом разделе представлена, по преимуществу, теорией сознания Э. Гуссерля, поэтому все выводы, которые делают авторы параграфов данного раздела, следует рассматривать как относящиеся именно к гуссерлевскому варианту феноменологии.

Первый параграф первого раздела открывается констатацией факта практически полного отсутствия продуктивного диалога феноменологии и аналитической философии.

Несмотря на то, что оба этих направления возникли на волне интереса к логике и теории познания можно говорить о практически полном отсутствии филиации идей между этими двумя наиболее влиятельными современными философскими направлениями. Несмотря на наличие компаративных исследований, сравнивающих отдельных представителей этих течений, знакомство философов-аналитиков с проблематикой феноменологии, и наоборот, оставляет желать лучшего. В качестве введения в соответствующую проблематику предлагается философия логики Готлоба Фреге, который, с одной стороны, последовательной критикой психологизма и разработкой семантических идей на почве лингвистического реализма очень близок основателю феноменологии Э. Гуссерлю, а, с другой стороны, по общему признанию заложил основы логического и лингвистического анализа, на которых базируется аналитическая философия. Медиальная фигура Фреге, одновременно стоящего у истоков аналитической философии и в немалой степени поспособствовавшего становлению антипсихологизма Гуссерля может послужить точкой соприкосновения двух различных традиций.

Второй параграф представляет собой обращение к более узкой проблематике. Здесь проводится сравнительный анализ семантической теории Г. Фреге и феноменологической теории сознания Э. Гуссерля, причем, в отношении гуссерлевской феноменологии рассматриваются, прежде всего, «Логические исследования», как первая крупная работа, в которой формируется феноменологический метод.

Компаративные исследования третьего параграфа носят критический характер по отношению к феноменологическому методу. Указывается, что определенные наработки в области философского анализа языка могут быть использованы в качестве контраргументов по отношению к гуссерлевской теории сознания. В частности, демонстрируется, как ресурсы семантики Г. Фреге и его представлений о принципе функционирования языка могут быть использованы, чтобы поставить вопрос о возможностях осуществления феноменологической редукции – базовой методической операции феноменологии. Если опираться на анализ языка, проведенный Г. Фреге, то можно констатировать своего рода лингвистическую необеспеченность феноменологической редукции, поскольку возможности естественного языка не позволяют провести различение между феноменологической и натуралистической установками сознания на лингвистическом уровне.

Здесь следует упомянуть прежде всего работы таких авторов, как К.-О. Апель, Ю. Хабермас, Х. Дрейфус, Т. Ренч, Р. Рорти, С. Малхолл и др.

Второй раздел «Интенциональность в аналитической философии и феноменологии»

обращается к анализу идеи интенциональности. Хорошо известно, что интенциональность – одна из главных характеристик сознания, по Гуссерлю, и одна из центральных тем феноменологической философии. Однако в англо-американской аналитической традиции ХХ века данное понятие также широко обсуждалось, в частности, в связи с теорией речевых актов Д. Остина, П. Грайса и Д. Серла, в которой были получены весьма интересные результаты, характеризующие деятельность сознания. Поэтому рассмотрение данной темы в компаративном ключе также может оказаться небесполезным как для философов-аналитиков, так и для феноменологов, поскольку может позволить выявить новые аспекты в исследовании обсуждаемого предмета.

Оба параграфа второго раздела нацелены прежде всего на экспликацию интенционалистских теорий в аналитической философии. В первом параграфе рассматриваются идеи П. Грайса и Д. Серла, утверждавших, в противовес магистральной линии аналитической традиции, что активность сознания представляет собой более фундаментальный уровень опыта, нежели лингвистическая деятельность. Во втором параграфе подробно анализируется оригинальная концепция «производной интенциональности» Д. Деннета. Этот современный американский философ критикует интенционалистские теории как аналитического, так и феноменологического типов, и вообще считает идею интенциональности одним из наиболее масштабных и устойчивых мифов новоевропейской философии, который имеет происхождение в картезианских взглядах на структуру психики. При этом позиция Д. Деннета формируется в дискуссиях вокруг проблем искусственного интеллекта, что представляет еще один интересный аспект сравнения предметных областей аналитического и феноменологического исследований сознания.

И наконец, третий раздел «Прагматический поворот в аналитической философии и феноменологии» посвящен компаративному анализу прагматических мотивов в философии повседневного языка (на примере позднего Витгенштейна, Райла и Дэвидсона) и феноменологии. Причем феноменология здесь рассматривается как в ее раннем, гуссерлевском варианте, так и в позднем, хайдеггеровском. В данном разделе прослеживаются два направления компаративного анализа. Во-первых, это критика гуссерлевской феноменологии с позиции прагматически ориентированной аналитической философии, и во-вторых, это утверждение корреляции идей хайдеггеровской феноменологии с основными тезисами философии повседневного языка.

Первый из четырех параграфов представляет собой критику идей гуссерлевской феноменологии со стороны концепции языковых игр позднего Л. Витгенштейна.

Демонстрируется, что проблема следования правилу, сформулированная Л.

Витгенштейном, ставит под сомнение любую эпистемическую достоверность не только в сфере интерсубъективного понимания, но и на уровне субъективного опыта отдельного индивида.

Во втором параграфе данного раздела осуществляется сравнительный анализ концепций значения Витгенштейна и Хайдеггера. Анализ показывает, что оба мыслителя тематизируют холистичность, медиальность, фактичность и перформативность как конститутивные характеристики значения, что позволяет говорить о «прагматическом повороте» как общей черте их семантических исследований.

В третьем параграфе рассматривается переход от платонистической онтологии к дистинкционистской, связанный с прагматическим поворотом в семантике. Данный переход рассматривается на примере теорий значения Гуссерля как представителя платонизма и Райла, впервые разработавшего дистинкционистское понятие категории.

Здесь же рассматривается роль дистинкционистской онтологии в райловом проекте постметафизической философии, т.е. критики необоснованных онтологических допущений, в том числе платонистического характера.

Четвертый параграф посвящен коммуникативному измерению значения в семантических теориях Хайдеггера и Дэвидсона. В первой части параграфа экспонируются ряд общих мотивов теорий значения Хайдеггера и Дэвидсона;

во второй эксплицируется одна из интерпретативных проблем, с которыми сталкивается читатель «Бытия и времени», а именно проблема различия понимания и толкования применительно к окружающему миру;

наконец, в третьей части предлагается конкретизирующая интерпретация этой дистинкции в терминах дэвидсоновой семантики:

понимание и толкование предлагается рассматривать как структурные моменты семантической интерпретации в смысле Дэвидсона. Таким образом, данный параграф имеет отчасти компаративный, отчасти же синтетический характер в том смысле, что концептуальные средства теории значения Дэвидсона применяются при интерпретации хайдеггеровской дистинкции понимания и толкования.

Раздел I Соотношение тем и методов исследований аналитической философии и феноменологии Э. Гуссерля § 1. Философия логики Г. Фреге в контексте аналитической философии и феноменологии В одной из своих работ Д. Фоллесдал совершенно верно заметил, что «в то время, как философия в англоязычных странах и Скандинавии по большей части аналитическая, в континентальной Европе превалируют феноменология и экзистенциализм». Факт достаточно знаменательный, особенно если учесть, что «феноменологи и экзистенциалисты не образуют чётко различающихся лагерей;

можно найти философов, занимающих различные срединные положения... Однако тем более явная пропасть разделяет этих философов и аналитические школы в Англии и Соединённых Штатах»1.

В самом деле, знакомство философов-аналитиков с феноменологией зачастую ограничивается той несколько тенденциозной критикой, которую можно найти в работах Б.Рассела по поводу теории объектов А.Мейнонга. И даже несмотря на то, что основные положения этой критики во многом пересмотрены, на широте кругозора представителей аналитических школ это практически не отразилось. Так называемые феноменоло гические исследования аналитиков фактически не используют специфических феноменологических методов, а ориентированы в лучших традициях англоязычной философии на феноменализм и эмпиризм2.

С другой стороны, нельзя сказать, что последователи Гуссерля лучше знакомы с аналитической философией. Один из ведущих аналитиков современности Г.Х. фон-Вригт, утверждающий, что «наиболее характерной чертой философии XX в. было возрождение логики и та будоражащая роль, которую оно сыграло в общем развитии философии.

Возрождение началось на рубеже веков. Его явление на философской сцене было провозглашено движениями, исходящими из Кембриджа и Вены, которые позднее слились и дали начало широко разветвлённому течению мысли, известному как аналитическая философия»3, в целом точно характеризует ряд тенденций современной философии. Однако следует добавить и то, что ни феноменологи, ни экзистенциалисты этого возрождения не заметили. Несмотря на то, что ряд центральных работ основателя феноменологии были посвящены именно проблемам логики, его собственно логические достижения весьма скромны. На это можно заметить, что Гуссерль не был логиком в собственном смысле этого слова, и технические подробности его не интересовали, честь разработки которых он оставил другим. Однако, если ориентацию в логике на идею Mathesis Universalis и можно списать на филиацию идей, то различие философских следствий из этой идеи должно иметь какое-то значение. Для более общей оценки того, что Гуссерль сделал в логике, воспользуемся словами одного из исследователй его Follesdal D. An Introduction to Phenomenology for Analytic Philosophers / / Contemporary Philosophy in Scandinavia. – The Jhons Hopkins Press: Baltimor and London, 1972. – Р. 417.

Даже те аналитики, которые хорошо знакомы с феноменологией, зачастую дают ей уничижительные оценки. Так, например, Г. Райл пишет о феноменологии Гуссерля: «Даже если допустить, что действительные достижения Гуссерля в феноменологии относятся к философии сознания, они не решают или даже не претендуют на решение каких-либо философских затруднений. Нет недоразумений, от которых с успехом или без оного, Гуссерль пытается нас избавить. Несмотря на дескриптивную тщательность, его констатации философски инертны. Гуссерль не продолжает спор с кем-либо ещё, и даже почти не спорит сам с собой. Одним словом, феноменология не возбуждает и часто даже почти не интересна. Она не отвечает на беспокоящие нас вопросы.» (Ryle G. Phenomenology and Linguistic Analysis // Neue Hefte fr Philosophie: Phanomenologie und Sprachanalyse, 1971, N. 1. – S. 7).

фон Вригт Г.Х. Логика и философия в XX веке // Вопросы философии. – 1992. –  №.8. – С. 80.

творчества: «Так какого же рода вклад сделал Гуссерль в логику? Насколько я знаю, с точки зрения техники символической логики он не сделал ничего»1. Конечно, можно продолжить оценку, данную этим автором, и добавить, что «вклад Гуссерля относится к уровню Философской логики и связан с его усилиями прояснить окончательные основания Разума — Логоса, который регулирует общее и частное проявление сознания»2. Однако последнее не объясняет, почему выбрано именно феноменологическое прояснение, а точка зрения аналитиков проигнорирована.

Тем не менее, аналитическая философия и феноменология, как два наиболее влиятельных философских течения XX века, имеют точки соприкосновения, прояснение которых должно способствовать как установлению диалога, так и пониманию тенденций развития современной философии в целом.

I. АНТИПСИХОЛОГИЗМ, СЕМАНТИЧЕСКИЙ ТРЕУГОЛЬНИК И СТРУКТУРА ИНТЕНЦИОНАЛЬНОГО АКТА Одна из возможных параллелей может быть основана на определённом сходстве семантики Г. Фреге и теории интенционального акта у Э. Гуссерля. Факт тем более удивительный, поскольку и тот, и другой стоят у истоков соответствующих направлений.

Сходство указанных теорий, которое усугубляется в частности тем, что Фреге имел определённое влияние на Гуссерля3, иногда используется в качестве введения в соотве тствующую философскую систему. Когда обращают внимание на эту аналогию, речь в основном идёт о двух моментах: во-первых, это принципиальное неприятие психологизма в логике во всех его видах;

и, во-вторых, очевидный параллелизм теории смысла языковых выражений и теории ноэм. Дадим краткую характеристику этого сходства.

В качестве отправной точки в анализе структуры отношения фактов языка к фактам мира Фреге избирает проблему тождества, пытаясь установить, какого рода отношение подразумевается в данном случае. Наиболее очевидная трактовка связывает тождество либо с отношением вещей, либо с отношением знаков. Однако Фреге отвергает и то, и другое. Если бы тождество сводилось к совпадению предмета с самим собой, то установление подобного отношения не имело бы познавательного значения, так как соответствующее суждение было бы аналитическим, в смысле Канта, и не содержало бы никакого приращения знания. Тождественность предмета самому себе есть отправной пункт всякого познания, а не его результат. Утверждая, что “а = b”, мы подразумеваем нечто, явно отличное от “а = а”, ввиду различной эвристической ценности этих суждений.

Скорее можно было бы предположить, что тождество связывает различные обозначения одного и того же. Однако, если всё свести к отношению между знаками, то роль играл бы только используемый способ обозначения, что также не имело бы эвристической ценности, поскольку принятая система знаков произвольна. Таким образом, правильное решение проблемы тождества подразумевает ещё один компонент, характеризующий отношение наименования. Таким компонентом является выраженный в языке способ указания на предмет, который не есть собственно языковая оболочка и не есть предмет объективной реальности, а отличается и от того, и от другого. Этот третий элемент отношения наименования Фреге называет смыслом и отводит ему эвристическую функцию приращения знания, рассматривая его как способ представления обозначаемого.

Он говорит буквально следующее: «Некоторый знак (слово, словосочетание или графический символ) мыслится не только в связи с обозначаемым, которое можно было бы назвать значением знака, но также и в связи с тем, что мне хотелось бы назвать смыслом знака;

содержащим способ данности [обозначаемого]... У выражений “Утренняя Winance Е. Intention and Nature of Husserls Logic // Philosophia Mathematica. – 1965. – vol.2. – №.2. –  Р. 83.

Ibid.

Смотри по этому поводу работу: Follesdal D. Frege und Husserl. – H.Aschehoug & Co.: Oslo, 1958.

звезда” и “Вечерняя звезда” одно и то же значение, но не смысл»1. Таким образом, Фреге приходит к тому, что получило название семантического треугольника “знак – смысл – обозначаемый объект”.

Аналогичную трёхчленную структуру, но уже в отношении интенциональных характеристик сознания, мы находим у Гуссерля. Тематизация сферы смысла, отличающегося как от предметного содержания интенционального акта, так и от самого акта, в феноменологии связана прежде всего с критикой наивной теории абстракции. При решении вопроса о генезисе абстрактных понятий Гуссерль показывает, что общее никогда не может рассматриваться как результат эмпирического восприятия, что связано с характером содержательной антиципации любой данности индивидуального. Для того, чтобы сравнить предметы при получении общего знания с помощью абстрагирования, необходимо указывать основание для сравнения, которое не может быть основано на отдельном акте восприятия, а предвосхищает многообразные акты, относящиеся как к одному и тому же предмету, так и к предметам одного вида. Подобные содержательные антиципации, имеющие эйдетический характер, образуют имманентное содержание интенциональных актов, которое представляет собой смысловое, “ноэматическое” поле сознания. Таким образом, точно так же, как у Фреге отношение знака и объекта опосредуется смыслом, у Гуссерля отношение интенционального акта к интендированному объекту опосредуется смысловыми единствами, которые он называет ноэмами2. Аналогия становится тем более прозрачной, если учесть, что Гуссерль рассматривает понятие ноэмы как обобщение понятия смысла языковых выражений на область всех актов сознания. Согласно феноменологической точке зрения именно ноэмы выполняют эвристическую функцию, генерируя объективное содержание наук.

Подчеркивая указанную аналогию Р. Трагессер, например, пишет: «Когда Гуссерль Фреге Г. Смысл и значение // Фреге Г. Избранные работы. – М.: Дом интеллектуальной книги, 1997. – С.

26.

Надо сказать, что подобная аналогия осознавалась и самим Фреге. Так в письме к Гуссерлю, касающейся Философии арифметики последнего, он писал по поводу общих понятий: «Особенно я благодарен Вам за Философии арифметики, в которой Вы настолько обстоятельно учитываете мои собственные усилия подобного рода, как я, пожалуй, до сих пор не встречал… Здесь я хотел бы сказать только то, что различие взглядов между нами заключается, по-видимому, в том, как имя понятия (общее имя) относится к предметам. Моё мнение может прояснит следующая схема:

Предложение Имя собственное Имя понятия Смысл предложения ( мысль) Смысл имени собственного Смысл имени понятия Значение предложения Значение имени собственного Значение Предмет, (истинностное значение) (предмет) имени который понятия подпадает под (понятие) понятие.

От имени понятия до предмета одним шагом больше, чем в случае имени собственного, и этот последний шаг может отсутствовать – т.е. понятие может быть пустым, - однако тем самым имя понятия не перестаёт использоваться в науке. Последний шаг от понятия к предмету я обозначил как шаг в сторону, чтобы дать понять, что это происходит на одном и том же уровне, что предметы и понятия имеют одну и ту же объективность… У Вас, мне кажется, это схема выглядела бы примерно так:

Имя понятия Смысл имени понятия (понятие) Предмет, который подпадает под понятие так что у Вас от имени собственного до предмета было бы столько же шагов до предметов, как и от имени понятия. В таком случае между именем собственным и именем понятия различие состояло бы только в том, что имя собственное могло бы указывать только на один предмет, а имя понятия – на многие предметы. Имя понятия, понятия которого было бы пусто, в науке следовало бы отбросить точно так же, как и имя собственное, которому не соответствовало бы никакого предмета» (Фреге Г. Избранные работы. – М.: Дом интеллектуальной книги, 1997. – С. 154).

говорит об интенциональности актов сознания, он имеет в виду то, что они существенно направлены, имеют характер существенного отношения к объектам. Каждый такой акт содержит элемент смысла, посредством которого мыслится объект этого акта. Описать элемент смысла в таком акте значит описать сам мыслимый объект, описать то, каким образом этот объект становится мыслимым или, иначе говоря, как он конституируется.

Мы можем схватить, постигнуть или осознать объект не иначе, как основываясь на ноэматическом конструировании смысла объекта сознания. Точно так же Фреге, отвергая корреспондентскую теорию истины, утверждает, что мы не можем схватить мир кроме как посредством смысла предложений»1.

Введение соответствующих интенсиональных сущностей как у Фреге, так и у Гуссерля позволяет решить ряд проблем, в частности, проблему функционирования пустых имён, то есть имён, не имеющих реально существующего денотата (так как в этом случае имя всё равно обладает смыслом), и интенциональных актов, направленных на объекты, реально не существующие (так как в этом случае направленность акта задаётся соответствующей ноэмой). Имя "Пегас" может употребляться вполне осмысленно, несмотря на то, что возникают определённые трудности, связанные с верификацией предложений, в которые оно входит. Точно так же галлюцинация имеет вполне определённое содержание, хотя от обычных актов её отличает степень очевидности воспринимаемого предмета.

Таким образом, смысл у Фреге есть способ корреляции знака и значения, а ноэма у Гуссерля есть способ корреляции трансцендентального Эго и интендированного объекта.

Несомненный интерес вызывает совпадение характеристических особенностей этих корреляций. Учитывая поправку на то, что ноэма является содержанием интенционального акта, а смысл содержанием имени, укажем их схожие черты. Смысл имени не является предметом, обозначаемым этим именем, так же и ноэма акта не является объектом данного акта. Имя (акт) может не обладать референтом, но смыслом (ноэмой) обладает обязательно. Всякое имя (акт) имеет один и только один смысл (ноэму), но одному смыслу (ноэме) могут соответствовать различные имена (акты).

Одному и тому же смыслу (ноэме) соответствует только один референт, но одному и тому же объекту могут соответствовать несколько смыслов (ноэм). Кроме того, и смысл, и ноэма сами могут выступать объектом референции имени (в контекстах, которые Фреге называет косвенными) и интенционального акта (в репродуктивном созерцании) соответственно. Д. Фолесдал, также указывая на данное соответствие, отмечал: «Одно из замечаний, данных Фреге относительно смыслов, заключалось в том, что они служат для прояснения аспектов референции. В некоторой степени это соответствует ноэмам в том отношении, что акты с одним и тем же объектом, но различными ноэмами, можно сказать, концентрируют внимание на различных аспектах объекта, схватывают его с различных точек зрения. Кроме того, Гуссерль, так же как и Фреге, считает, что всякий физический объект имеет бесконечное число соответствующих ему ноэм и смыслов, и они никогда не могут исчерпать его сущность»2.

Ряд совпадающих характеристик можно было бы продолжить, как, впрочем, указать и ряд существенных различий, поскольку теория интенционального акта ни в коей мере не есть простое обобщение семантики Фреге. В частности, существенно отличается представление о характере данности самой ноэмы или самого смысла в качестве объекта соответствующего интенционального акта или языкового выражения. Для Фреге смысл может выступать объектом референции в так называемых косвенных контекстах, в качестве которых, в частности, рассматриваются высказывания с пропозициональными установками (например, “Я знаю, что...”, “Иван верит, что...” и т.д.). Предложения с косвенным употреблением имён существенно отличаются от обычных предложений, Tragesser R.S. Husserl and realism in logic and mathematics. — CUP: Cambridge, 1984. – Р. 12.

Фоллесдал Д. Понятие ноэмы в феноменологии Гуссерля // Методологический анализ оснований математики. — М.: Наука, 1988. – С. 62.

несмотря на то, что и те, и другие относятся к одному и тому же уровню дискурсивной практики, тогда как для Гуссерля пропозициональная установка есть специфическая характеристика любого объективно ориентированного (доксического) акта и, следова тельно, каждый контекст, нечто утверждающий об объектах, является, эксплицитно или имплицитно, косвенным. В косвенных контекстах с его точки зрения акт направлен на объект, а не на ноэму. Для того, чтобы ноэма стала объектом акта, необходима специфическая установка сознания, ориентированная не на трансцендентный объект, а на имманентное содержание сознания.

Очевидные аналогии во взглядах Фреге и Гуссерля разрабатываются как представителями феноменологии, так и философами-аналитиками, и среди оценок, соотносящих их позиции, можно выделить две прямо противоположных тенденции. С одной стороны, их стремятся как можно более сблизить, считая различия незначительными терминологическими разногласиями. С другой стороны, их стремятся противопоставить. В первом случае различие основных тем феноменологии и аналитиче ской философии затушёвывают, основываясь, во-первых, на первоначальной лингвистической природе основных понятий Гуссерля и, во-вторых, на внелингвистической компоненте, явно присутствующей в работах Фреге. Так, Р. Соломон утверждает: «Стандартный образ Фреге как строго ‘лингвистического” философа и Гуссерля как антилингвистического философа есть упрощение и в том и в другом случае.

Фреге связан с языком и его интерес к Sinn — это интерес к анализу языка,.... но Sinn не является чисто лингвистическим понятием. Однако и Гуссерль не антагонист лингвистической философии, как часто пытаются представить. Хотя Гуссерль мало говорил о языке, имеются известные причины предполагать, что он не стремился высказать что-либо столь резкое, чтобы отрицать, что сущность релевантна языку, и даже важным, но загадочным образом от него зависит... различие, которое приписывается двум философам во взглядах на важность языка для философии, не отражает различия между их соотносимыми понятиями Sinn и Wesen»1. В данном случае сходство позиций результируется не только в обширных аналогиях между используемыми понятиями («Очевидно сколь замечательно фрегеанский “смысл (мысль)” похож на гуссерлианскую “сущность”. И то и другое в известном смысле явно указывают на “значение”, и тот и другой философ используют эти понятия как подход к анализу необходимой истины»), но даже приводит к достаточно сильному выводу, что взгляды Фреге позволяют «прояснить некоторые наиболее загадочные пассажи у Гуссерля»2.

Несоответствия точек зрения Фреге и Гуссерля в некоторой степени объяснимы с точки зрения различия реализуемых ими проектов обоснования теории познания через логику. Феноменология, проясняя основания познания, стремится проникнуть в сущность логического словаря. Однако используемый ею словарь — это не словарь Фреге и аналитической философии (т.е. он не ориентирован на исследование форм выразительных средств), поскольку первичная цель Гуссерля — выявить теоретико-познавательные основания традиционной логики. Он не разрабатывает новой логической теории, а лишь проясняет то, что известно уже Аристотелю. Оправдание старого “органона” эксплицитно не может использовать анализ языка, поскольку его понятия по существу не имеют лингвистического содержания. Фрегеанские смыслы же, хотя и не являются имплицитно лингвистическими, поскольку немецкий логик не исключает возможность существования мысли вне языкового одеяния, их эксплицитное осознание, схватывание возможны только в языке. В данном случае нельзя не согласиться с утверждением М. Даммита, что хотя смысл и является транслингвистической сущностью, стоящей между выражением и референтом, его значение полностью исчерпывается той ролью, которую он играет в Solomon R.S. Sense and Essence: Frege and Husserl // Analytic Philosophy and Phenomenology. – The Hague, 1976. – Р. 41.

Ibid, P. 40.

определении условий истинности предложения1. Гуссерль же наоборот трансформировал первоначальное понятие “значение выражения” в более широкое понятие “ноэма”, которое совершенно не связано с проблемой языковой выразимости. Это как раз та критическая точка, которая разделяет аналитическую философию и феноменологию;

распространение понятия “значения” за рамки языка блокирует возможность лингвистического поворота, тогда как понятие смысла у Фреге потенциально ограничивается лингвистической областью.

Одна из наиболее важных черт ноэм и смыслов,— как следствие последовательного антипсихологизма как Фреге, так и Гуссерля в объяснении феноменов языка и познания, – это утверждение о том, что смысловые структуры не являются элементом субъективного представления. Действительно, если бы смысл языкового выражения был результатом исключительно ассоциации субъективных идей, относящейся к индивидуальной психической жизни сознания, никакая объективность знания была бы невозможна, тем более не возможны были бы такие априорные науки, как логика и математика. Результат приращения знания не есть следствие индивидуального представления, ибо он приобретает характеристики всеобщности и необходимости. Но объективность смысла языкового выражения – это объективность иного рода, отличная от объективности реально существующих вещей. Фреге прекрасно осознаёт промежуточный характер области смыслов, поскольку, с одной стороны, они подобны индивидуальным предста влениям, так как их бытие не есть бытие реальных вещей, а с другой стороны, они не субъективны в том смысле, в котором субъективны переживания, составляющие содержание психической жизни отдельной личности. Характеризуя онтологический статус области смыслов, он пишет: «Значением собственного имени является сам предмет, который мы обозначаем этим именем;

представление, которое мы при этом имеем, полностью субъективно;

между ними лежит смысл, который хотя и не столь субъективен, как представление, но всё-таки не является и самим предметом»2.

Объективный характер ноэматического поля сознания в феноменологии задаётся уже основной характеристикой этого поля как эйдетического. Эйдос не может быть результатом индивидуального представления, так как последнее никогда не достигает необходимой степени общности и универсальности. Подобная трактовка ноэм есть результат самой тщательной критики психологизма любого рода и приводит к созданию учения о материальном a priori. Антипсихологические мотивы у Гуссерля, в отличие от Фреге, разработаны очень тщательно3. Остановимся только на одном моменте. С точки зрения феноменологии натуралистическая психология вообще не даёт и не может дать правильной картины субъективности, поскольку отталкивается от такого понимания психической жизни, которое заставляет рассматривать сознание как сущность sui generis, наряду с предметами объективной реальности. Подобная трактовка сознания не просто Dummett M. Urspriing der Analytischen Philosophie. – Frankfurt, 1988. – P. 97.

Фреге Г. Смысл и значение, С. 29.

Изначальный мотив, определяющий критику психологизма и у Фреге, и у Гуссерля, связан со стремлением провести демаркацию между содержанием мышления, имеющим объективный характер, и индивидуа льными психическими переживаниями. Интересен, однако, тот факт, что Фреге фактически не идёт дальше простой констатации несводимости. Можно согласиться с утверждением, что «замечательно сложная логическая теория, созданная Фреге, остаётся в резком противоречии с его наивной философией сознания. Я настаиваю, следовательно, на том, что хотя он и отверг психологизм, и сделал верно, он не смог преодолеть его. Понятие мыслительного, в соответствии с которым мышление должно иметь специфические характеристики, требует, конечно, чтобы логическое было строго отделено от психического, но психологизм тем самым не преодолевается» (Mohanty J.N. Husserl, Frege and the overcoming of psychologism // Philosophy and science in phenomenological perspective. — Dordrecht, 1984, p.148). В отличие от Фреге опровержение психологизма у Гуссерля есть интегральная часть феноменологии, одна из задач которой найти исток психологизма, основанный на интересе человеческого познания. В этом отношении примечательна параллель, разрабатываемая в цитированной работе Моханти. Он проводит аналогию между критикой метафизики в критической философии Канта и критикой натуралистической психологии в феноменологии Гуссерля.

затемняет существо дела, она приводит к постановке ложных проблем, в частности, связанных с поиском адекватных методов познания субъективности, которые натуралистическая психология рассматривает по аналогии с методами естественных наук.

Подобный подход к субъективности есть наследие традиционных теорий познания, сформировавшихся в Новое время и поставивших задачу поиска сущности субъективной жизни с последующей дедукцией её атрибутов — задачу по существу не верную, поскольку самая важная характеристика, отличающая сознание от предметов реальности, заключается в том, что сознание не есть сущность. Единственная характеристика, однозначно и вполне определяющая субъективность — интенциональность, которая говорит о том, что она является “сознанием о...”, то есть направлена на предмет, но сама никогда не должна рассматриваться как предмет. Анализ сознания ни в коей мере не может пониматься по аналогии с методами естественных наук, так как по необходимости должен осуществляться в рамках самой интенциональной жизни, поскольку любая попытка выйти за её рамки означает натурализацию субъективности. Критика теорий познания, основанных на подобной натурализации, приводит Гуссерля к необходимости создания метода адекватного для понимания жизни сознания, каковым и является феноменология.

В разработке концептуальных оснований теории смысла у Фреге и ноэматического поля сознания у Гуссерля явно проглядывает тенденция к платонизму. Однако предлагаемые способы решения соответствующих проблем имеют весьма различные следствия. Точка зрения Фреге в основных чертах совпадает с ортодоксальным платонизмом (с определёнными ограничениями);

Гуссерль же разрабатывает ту специфическую трактовку эйдетической сферы, которая привела к новой постановке философских проблем. Эволюция взглядов Фреге достаточно последовательна;

начиная с утверждения о несубъективной природе смыслов, он в конце концов приходит к выделению специфической третьей области, во многом аналогичной миру идей Платона.

Весьма характерно его следующее утверждение: «Следует признать третью область. То, что относится к этой области, соответствует представлениям в том отношении, что не может быть воспринято чувствами, а вещам в том отношении, что не требует носителя, сознанию которого принадлежит. Так, например, мысль, которую мы выражаем в теореме Пифагора, является истинной безотносительно ко времени, истинной независимо от того, считает ли кто-нибудь её истинной. Она не нуждается в носителе. Она является истинной не только с момента её открытия, но подобна планете, которая, даже не будучи ещё обнаруженной кем-либо, находится во взаимодействии с другими планетами»1. Решая вопрос о статусе идеальных сущностей, Фреге остаётся в рамках философского реализма, на котором основывается его антипсихологическая установка.

Гуссерль, в свою очередь, предлагает выход, основанный на специфическом понимании интенционального характера сознания. Обратимся к той характеристике феноменологии, которая связана с принципиальным изменением в трактовке объективности. Проблема объективности сущностей того или иного рода – это основная проблема любой философской онтологии. Однако Гуссерль не идёт по пути решения вопроса о том, какие именно сущности существуют до и независимо от сознания, поскольку ответ на него приводит к натурализации сознания. Основной вопрос онтологии “Что есть сущее?” имеет две несводимых друг к другу стороны, что не замечается в традиционных теориях познания. Первый момент относится к вопросу о реальном существовании предметов того или иного рода и ориентирован на проблему “Что же существует как реальный предмет реального мира?”. Принципиальный акцент на интерогативе “что?” заставляет выходить за рамки чистого сознания в сферу неочевидного, трансцендентного. Основная тема исследования в этом случае задаётся проблемой, связанной с характером той объективности, которая трансцендентна любой Фреге Г. Логико-философские труды. – Новосибирск: Сиб. унив. изд-во, 2008. – С. 42.

постановке вопроса о сознании. Второй момент относится к вопросу об объективном единстве того многообразия, которое представляет собой сущее, и ориентирован на проблему “Что есть многообразие сущего как единство?” С точки зрения феноменологии осмысленным является именно второй вопрос, поскольку его решение основано на абсолютной очевидности имманентного содержания сознания. В этом случае, основной темой становится объективное содержание сознания, очищенного от всевозможных психологических привнесений. Для феноменологии очевидно не только то, что это различные вопросы, она исходит из предпосылки, что между этими вопросами вообще отсутствует какая-либо корреляция. Именно на этом положении основывается центральный принцип феноменологического исследования, а именно, трансцендентальное epoche – принцип воздержания от суждений о реальном существовании предметов любого рода. Этот принцип переводит исследование из сферы трансцендентного в сферу трансцендентального, и позволяет не только преодолеть платонистическую трактовку идеальной сущности ноэм, но и вообще отказаться от вопроса о существовании ноэм как бессмысленного. Для Гуссерля ноэма это объективное в имманентном, а не в трансцендентном, это содержательная антиципация любого восприятия трансцендентной вещи, материальное a priori, задающее объективное соде ржание любого знания, претендующего на всеобщность.

Представление Гуссерля о характере ноэматической сферы позволяет в некоторой степени прояснить, почему он никогда, за исключением редких ссылок, впрямую не рассматривает концепцию Фреге. Отношение к платонизированной семантике может быть эксплицировано, исходя из общей установки феноменологии. Грубо говоря, Гуссерль отвечает Фреге везде, где так или иначе соприкасается с вопросом об объективности. В соответствии с постановкой и решением основного вопроса о бытии Гуссерль различает онтическое, т.е. всё то, что связано с проблемами реального существования предметов любого рода, и онтологическое, т.е. всё то, что связано с проблемой единства многообразия, данного в индивидуальном представлении частной психической жизни.

Постановка и решения вопроса у Фреге не выходит за сферу онтического;

в самом деле, утверждать, что «в процессе мышления, мы не производим мыслей, мы схватываем их»1, значит принципиально оставаться вне рамок феноменологии. Здесь нельзя не согласиться со следующей оценкой: «Когда Фреге рассматривает акт, смысл остаётся внешним по отношению к акту, в котором он схватывается. В его работах не имеется даже намёка на понятие интенциональности. Смысл всё ещё соотносится с частными знаками. Когда в акте мышления я схватываю мысль, мысль не является содержанием акта, но представляет собой объект моего схватывания.... Поскольку смыслы являются абстра ктными сущностями, Фреге рассматривает и разрабатывает проблему, относящуюся к интенциональности, но не доходит до понятия интенциональности»2.

Даже то немногое, что было сказано, указывает на тему «Фреге и Гуссерль» как практически неисчерпаемую. Вопрос, конечно, заключается в другом, а именно, насколько продуктивно подобное сопоставление. В конце концов, решить вопрос о степени подобия и взаимных заимствований у различных философов, даже указывая на существенные совпадения, не значит решить вопрос о возможной взаимосвязи различных философских направлений. И дело не только в том, что остаются существенные разногласия, которые при любой интерпретации ни в коей мере не могут быть согласованы. Положение осложняется тем, что взгляды Фреге на природу смыслов в аналитической философии имеют эпизодический характер. Дальнейшая судьба этих взглядов представляет достаточно поучительный пример, поскольку они служили отпра вной точкой в реализации критических усилий нескольких поколений философов аналитиков. То, что Фреге говорит о природе смыслов, на первый взгляд скорее противоречит явному феноменализму и эмпиризму аналитической философии, нежели Фреге Г. Логико-философские труды, С. 49.


Mohanty J.N. Intentionality and noema // The Journal of Philosophy, 1981, vol.78, №.11. – Р. 710.

служит адекватным примером для характеристики её основных установок. Для правильной оценки соотношения Фреге и Гуссерля, а тем самым феноменологии и аналитической философии вообще, не столько важен их параллелизм, сколько важна принципиальная оценка возможности в аналитической философии такого феномена, как платонизированная семантика Фреге.

II. АНАЛИЗ ЯЗЫКА: МЕТОД И ПРЕДПОСЫЛКИ Стандартный подход к аналитической философии связывает последнюю с той традицией, истоком которой является эмпиризм и феноменализм англоязычной философии Нового времени. Правда, этот эмпиризм и феноменализм дополнен специфическим интересом аналитиков к фактам употребления языка, однако, рассматривая их как существенную черту аналитической философии, мы не только не поймём характер её возможной взаимосвязи с феноменологией, мы даже не сможем объяснить существование в её рамках такой системы, как платонизированая семантика Фреге. Решение этой проблемы должно быть основано на правильной оценке теоретико-познавательной идеи и связанных с ней онтологических импликаций, очень часто рассматриваемых как базис всей аналитической философии. Основной вопрос, таким образом, сводится к вопросу о том, свойствен ли имплицитный эмпиризм аналитической философии, или он есть частная установка отдельных направлений последней, например, логического атомизма или логического эмпиризма. Решение этого вопроса лежит в русле адекватного понимания тех основных положений, реализация которых привела к созданию аналитической традиции.

Оценка основных достижений родоначальников аналитического подхода к философской проблематике явно неравнозначна и сама по себе требует детального изучения. К тому же в наши намерения не входит осветить её полностью. Остановимся лишь на тех положениях, которые очевидно нельзя подвергнуть сомнению.

Основные философские результаты Фреге базируются на двух принципах, и хотя мы не найдём их сознательного употребления, они вытекают из смысла проделанной Фреге работы. Первый есть обобщение достижений нового логико-грамматического анализа предложений, созданного Фреге и существенно отличающегося от традиционного, основания которого заложил ещё Аристотель. Несмотря на всё богатство следствий, которые привели к существенной реформе логики и математики, с точки зрения философии, основной результат этой реформы можно суммировать следующим образом:

философская проблема может быть если и не решена, то по крайней мере переформулирована как проблема языкового анализа.

Методология, ориентированная на анализ выразительных средств, знаменовала возможность переформулировки ряда философских проблем, и, несмотря на то, что это не привело у самого Фреге к созданию системы, а скорее применялось по частным поводам, её значение для современной философии этим нисколько не умаляется. Например, отождествление понятий с функциями можно использовать при рассмотрении проблемы универсалий. Традиционный анализ суждений, при котором в качестве субъекта суждения рассматривался любой термин, в том числе выраженный общим именем, приводил к представлению, что общим терминам должны соответствовать сущности, аналогичные тем, которые соответствуют единичным терминам. Так, например, с точки зрения традиционной логики суждения “Все люди смертны” и “Сократ — человек” имеют одну и ту же структуру. Соотносимость двух подобных суждений позволяло некоторым образом считать, что у выражения “Все люди” есть какое-то значение, аналогичное значению термина “Сократ”. В данном случае традиционный философский вопрос о существовании общего легко может быть трансформирован в вопрос о значении языковых выражений, который репродуцирует проблему универсалий на уровне языка.

Действительно, если имени “Сократ” соответствует индивидуальная сущность, а именно человек, который был учителем Платона, то что тогда в качестве значения соответствует такому выражению, как “человек”? Достоинство нового анализа состоит в том, что он предоставил возможность осмыслить данный вопрос не как проблему существования общих сущностей, а как вопрос, связанный с выявлением характера грамматической структуры, в которой эта проблема отражается. С точки зрения Фреге, два суждения, приведённые в качестве примера, имеют совершенно различную структуру, что связано с характером употребляемых в них имён. Выражения “Сократ” и “человек” есть символы принципиально различных типов. Если “Сократ” есть имя собственное и действительно репрезентирует в языке конкретную индивидуальную вещь, то общее существительное “человек” вообще не является именем в непосредственном смысле этого слова, т.е. оно не именует какой- либо предмет. Общее существительное есть выражение того, что Фреге называет предметно-истинностной функцией, смысл которой определяется тем, что она сопоставляет индивидуальным предметам значения “истина” и “ложь”. Так, например, в предложении “Сократ — человек” функция, выраженная словом “человек”, сопоставляет учителю Платона значение “истина”, а в выражении “Буцефал — человек”, она сопоставляет коню Александра Македонского значение “ложь”. Способ задания функций не предполагает фиксацию общих предметов;

как известно, функция задаётся через указание области определения и области значения, в нашем примере — первая будет представлена конкретными людьми, а вторая — двумя значениями “истина” и “ложь”.

Аналогичную процедуру можно осуществить во всех подобных случаях. Трактовка общих выражений как функций снимает проблему реального существования универсалий. Новый логико-грамматический анализ показывает, что общие и единичные термины не только не аналогичны, но вообще относятся к различным классам знаков, где собственно именами предметов являются только последние, а любой общий термин является “ненасыщенным” в том смысле, что сам по себе ничего не обозначает, а получает значение предметно истинностной функции только в контексте целостного предложения. Говорить о таком значении можно лишь, выражаясь фигурально, так как на самом деле нет никаких сущностей, которые были бы аналогичны единичным предметам и при этом соответст вовали общим терминам. Различие универсалий и индивидуальных предметов — это не метафизическое различие;

оно основано на выделении различающихся классов символов.

Таким образом, проблема универсалий переводится в сферу логического анализа пред ложений, что позволяет переформулировать вопрос о существовании общего в вопрос о том, какова действительная грамматическая структура высказываний, использующих общие термины. Подобная постановка вопроса не решает окончательно проблему (тем более, что Фреге в представлении об универсальности предметной области логики в конце концов остаётся на точке зрения реализма), но, во всяком случае, говорит о принципиальной возможности её трансформации.

Следующий принцип есть следствие совокупности позитивных решений, предложенных Фреге при разработке вопросов, связанных с функционированием лингвистических фактов, анализ которых, в свою очередь, приводит к постановке ряда философских проблем. (В частности, здесь возникает как раз то, что в дальнейшем получило название лингвистического платонизма, основанного на введении интенсиональных сущностей. Другими словами, проблема существования “третьей области” возникает как результат анализа языковых выражений.) Необходимо отметить, что эти проблемы не есть простая спецификация общих философских проблем, поскольку последние редуцируются к вопросам, связанным со значением языковых выражений, так как философские проблемы языка имеют тотальный, т.е. действительно философский характер. Необходимость выделения мыслимого содержания выражений как особых сущностей возрождает на новом уровне старую философскую проблему существования идеального. Решая вопрос о статусе идеальных сущностей, связанных с содержанием языковых выражений, Фреге остаётся в рамках философского реализма, постулируя существование третьей области, аналогичной миру идей Платона.

Таким образом, резюмируя философские импликации идей Г.Фреге, можно сказать, что анализ грамматической формы выражения, вызванный внутренними потребностями логики, приводит, с одной стороны, к элиминации философской проблемы в её тра диционной форме, а с другой стороны, вновь возрождает её как проблему анализа языковых значений. Характеризуя наиболее общий результат намеченной выше трансформации философских вопросов в связи с формированием аналитической проблематики, нельзя не согласиться с широко распространённым мнением, что после Фреге философский анализ опыта мира стал рассматриваться только через призму языка, а структура мира стала пониматься как результат употребления языка.

Взгляды Фреге на природу языка и логики представляют тем больший интерес, чем больше несоответствий мы находим между ним и его последователями. Исторически сложилось так. что взгляды Фреге стали широко известны через работы Б.Рассела и Л.Витгенштейна, которых современная историко-философская классификация причисляет к аналитическому направлению и на которых он оказал непосредственное и благотворное влияние. Однако было бы неверно предполагать, что взгляды на природу логики у самого Фреге, связанные с проблемой её концептуальных оснований в стремлении прояснить природу всеобщего и необходимого знания, близкородственны аналогичным стремлениям философов-аналитиков. Скорее наоборот, его взгляды настолько выбиваются из ряда аналогичных попыток последних, что неоднократно служили предметом реализации их критических усилий. Здесь, очевидно, возникает вопрос о природе аналитической философии. Если, как принято считать, исток аналитической философии в традиционном английском эмпиризме и феноменализме, то Фреге конечно же не может считаться аналитиком. Однако тем более удивителен интерес к немецкому логику в среде философов- аналитиков, особенно возросший в последние десятилетия и вызванный, в частности, публикацией его наследия. Данный вопрос связан с проблемой единства аналитического движения, с проблемой тематической разнородности и концептуальных различий в основаниях, проводимых в её рамках исследований. Любой философ-аналитик на вопрос «Причисляет ли он Фреге к своим соратникам?» безусловно ответит утвердительно. Но немецкого логика меньше всего можно считать эмпириком, он философ, который со всей решительностью возродил платонизм в современной философии. Утверждение, что «современный ‘лингвистический реализм’ начинается с Фреге, который доказывал в своих “Основоположениях арифметики”, что арифметика не имеет основания в опытном созерцании, посредством этого усиливая общее значение исследования истины и значения, не зависящих от такого созерцания»1, вполне оправдано. Стало быть, специфика аналитической философии лежит совсем в другом, и достижения Фреге демонстрируют это со всей отчётливостью.


Аналитическую философию скорее можно считать методологическим движением, поставившим глобальную задачу анализа выразительных средств, и здесь чрезвычайно велика заслуга немецкого логика, впервые предпринявшего попытку их систематизации.

Аналитическая философия — это стремление выработать адекватные методы прочтения, и в этом отношении философские интуиции немецкого логика безусловно находятся в русле магистральных идей аналитической философии.

Резюмируя опыт Фреге, можно сказать, что анализ грамматической формы выражения, вызванный внутренними проблемами логики, приводит с одной стороны, к элиминации философской проблемы в традиционной форме, а с другой стороны, вновь возрождает её как проблему языковых значений. В данном случае, нельзя не согласиться с мнением, которое сопоставляет результаты Фреге с коперниканским переворотом Канта: «Для Канта объект является продуктом опыта, и онтология может быть основана на исследовании априорных условий опыта, но после Фреге существование объекта понимается как результат применения языка, а это требует, чтобы онтология была основана на исследовании природы лингвистического значения и его связи с истиной»2.

Tragesser R.S. Husserl and realism in logic and mathematics, Р. XIV.

Ibid, Р. 13.

Эффективность предложенной трансформации можно оценить по обилию полученных впоследствии результатов, определяющих магистральное развитие аналитической философии. Этапное значение, в частности, сыграли труды Б.Рассела, впервые сознательно применившего метод трансформации философских проблем в проблемы языкового употребления. В данном случае имеется в виду его теория определённых дескрипций. Несмотря на феноменалистские истоки, главное значение этой теории не в том, что она обосновывает определённую теоретико-познавательную позицию, а в осознанном использовании методов дешифровки языковых выражений. С конкретной методикой, как, впрочем, и с полученными результатами, можно не соглашаться, но вряд ли можно отрицать эвристическую ценность подобного подхода.

Лучше всех значение Рассела оценил его ученик Л.Витгенштейн, писавший, что «заслуга Рассела как раз в том, что он сумел показать, что кажущаяся логическая форма предложения не обязана быть его действительной формой»1. То, что у Фреге и Рассела представляло собой реализацию определённого рода философских интуиции (неявных, как у первого, или явных, как у второго), у Витгенштейна принимает форму глобального философского проекта, выраженного в «Логико-философском трактате», основная задача которого сводится к дешифровке структуры идеального языка и установлении структуры мира, о котором на нём можно говорить. В данном случае, методы дешифровки используются уже не как частная философская методика, а как системный проект реформы философии вообще2.

Таким образом, ряд идей, оформивших аналитическую философию в целостную традицию, связан с переосмыслением роли языка, которое привело к глобальной переориентации с исследования того, что мы познаём, на вопрос о том, каким образом результат познания зависит от формы, в которой он может быть выражен. Подобная постановка вопроса ни в коей мере не находится в однозначной зависимости от развития той или иной теоретико-познавательной идеи, тем более она не связана с какими-либо онтологическими обязательствами. Специфика аналитической философии как раз в том, что она оформилась прежде всего как методологическое движение3. Имплицитный эмпиризм как одна из теоретико-познавательных установок, стало быть, свойствен ей ничуть не в большей степени, чем какая-либо другая установка, так как единство аналитической философской традиции задаётся не имманентным развитием определённой онтологической идеи, а универсальностью используемой методологии, причём методы анализа языковых практик вполне могут быть экстраполированы на решение различных философских проблем. Последнее утверждение, в частности, позволяет объяснить ряд Витгенштейн Л. Логико-философский трактат. – М.: Канон+, 2008. – С. 74.

Последнее время подобная трактовка «Логико-философского трактата» подверглась определённым уточнениям, связанным с раскрытием того глубинного содержания, которое затрагивает у Витгенштейна область мистического, превосходящая выразительные возможности языка. Тем не менее, сугубо аналитическая интерпретация идей трактата нисколько не противоречит его мистическому содержанию, как иногда пытаются утверждать. По нашему глубокому убеждению, собственно аналитическое содержание трактата сводится к определённым методологическим приёмам, которые в том числе не противоречат кругу идей, относящихся ко второму периоду творчества Витгенштейна. Как раз наоборот, именно осознанное применение этих приёмов позволило создать совершенно оригинальную систему, сопоставимую по глубине и многообразию следствий с высшими достижениями философской мысли. А поэтому «Логико философский трактат» был и остаётся одним из наиболее репрезентативных произведений аналитической философской традиции.

В отношении “Логико-философского трактата”, например, вполне уместно также замечание, что он связан с логическим эмпиризмом только в отношении проекта реформы философии и отнюдь не стоит на его точке зрения. Вернее было бы сказать, что концепция трактата вообще не связана ни с одной теорией познания в традиционном смысле, поскольку не ставит вопроса об истоках познания, а его центральное понятие sachverhalt есть результат онтологизации структуры простого высказывания и не содержит никакого специфически эмпиристского содержания, как и любого другого содержания подобного рода. В этом отношении интересна трансформация позиции Витгенштейна. В частности, его статья “Несколько замечаний о логической форме” часто рассматривается как этап на пути к поздней концепции. Однако её скорее можно оценить как негативный опыт в попытке сблизиться с точкой зрения логического эмпиризма.

тенденций развития аналитической философии на современном этапе, в условиях, когда многие из её представителей отказываются от эмпиристских установок и осваивают новые области философской рефлексии. Именно поэтому в рамках одного направления возможны крайне разнородные философские позиции (от платонизма Г. Фреге до феноменализма Б. Рассела, от эмпиризма представителей Венского кружка до дескриптивной метафизики П. Строссона и логического прагматизма У. Куайна).

Методологизм аналитической философии, несмотря на то, что он приводит к различным онтологическим и теоретико-познавательным следствиям, очень точно характеризуется одним ёмким требованием, высказанным Витгенштейном. «Недоверие к грамматике, — говорит он, — есть первое требование к философствованию»1. Подобное недоверие не может быть основано на какой-либо системе предпосылок, имеющих эмпи рический или какой-то другой характер. Смысл этого недоверия как раз в том, что любые допущения подобного рода ставятся под сомнение. Только правильное объяснение струк турной организации языка должно показать, что представляет собой тот мир, о котором мы собираемся говорить, и на каких основаниях мы можем этот мир познавать.

Философская установка — это не установка на познание объективной реальности, это установка на систематическую критику высказываний о реальности. «Недоверие к грамматике» — это способ спецификации собственной темы философии, и смысл этой спецификации заключается в переориентации устремлений объективистского познания.

Философское высказывание — это высказывание не о фактах мира, оно говорит о самих высказываниях, нечто утверждающих о мире, полагая их в качестве своей основной темы.

Всё, что выходит за рамки такого анализа, не есть собственно философия, вернее не есть реализация собственно методологических намерений аналитической философии, поскольку решение вопроса о том, что же действительно существует, не входит в компетенцию философского анализа. Существование или не существование объекта зависит от грамматической структуры высказывания, в котором о нём нечто утверждается. Мир есть результат употребления языка, который образует его структуру, а что является элементами этой структуры — факты, sense-data или объективные смыслы — есть реализация конкретной интуиции конкретного автора и не затрагивает вопрос о методологических принципах аналитического подхода.

Ситуация философа-аналитика — ситуация двойственная. С одной стороны, ориентация на факты языка требует перехода в сферу трансцендентального, принципиального изменения познавательной установки. По-видимому, именно это имеет в виду Витгенштейн, когда говорит о том, что философия является дескриптивной наукой и не содержит никаких умозаключений2. Смысл философской деятельности в описании, в анализе языковой структуры. Факты языка невозможно объяснить, опираясь на факты мира, поскольку сам мир дан исключительно в языке.

Объяснение уводит из сферы непосредственной очевидности языка в то, что он стремится скрыть и успешно скрывает, “переодевая мысли”. С другой стороны, дешифровка языка основывается на системе неявных допущений, принимаемых в той или иной теории познания. Дескриптивный смысл аналитической методологии зачастую подменяется редукцией языковой структуры к системе экзистенциальных предпосылок, основанной на той логической ошибке, которая получила название “предвосхищение основания”. Было бы, однако, слишком сильным утверждением причислять эту двойственность к недостаткам. Специфика языкового анализа всегда предполагала совокупность первичных интуиций, образующих базу дальнейшего исследования. Другое дело, что в процессе анализа эта база всегда может быть подвергнута ревизии на основании соответствия или несоответствия практике языкового употребления. Анализ языка всегда реализуется средствами самого же языка, а, следовательно, любая дешифровка или описание представляет собой выбор одного варианта из многих, имеющих основание в первоначальных предположениях. Эта Витгенштейн Л. Дневники 1914-1916. – М.: Канон+, 2009. – С. 174.

Там же.

двойственность осознаётся и самими философами-аналитиками. Так У.Селларс, анализируя теоретико-познавательные предпосылки квантификации, в частности пишет:

«“Неформальное прочтение” квантифицированных высказываний, может иметь большое значение, если рекомендовать его в качестве способа интуитивной разработки определённых логических взаимосвязей, но он далеко не даёт нам обычного языкового эквивалента этих квантифицированных утверждений. “Неформальное прочтение” есть придуманное прочтение, которое, порождая загадки постольку, поскольку не учитывается его вспомогательная роль, создаёт точки фокусирования философской рефлексии над квантификацией и существованием»1.

Подобная корреляция является существенной чертой аналитической философии и определяет её динамику. Тем не менее, всегда сохраняется вопрос о природе подобного рода интуиций. Даже если мы и будем рассматривать эмпиризм и феноменализм как сущностную черту всех теорий познания, так или иначе разрабатываемых в рамках аналитической философии, нам всё равно придётся допустить, что интуиция языка не имеет характера эмпирического созерцания. Именно на эту сущностную черту языковых образований в своё время и обратил внимание Фреге, правда, разрабатывая её в рамках собственных онтологических представлений. Однако значение этой проблемы гораздо шире и превосходит рамки отдельных позитивных решений, поскольку затрагивает вопрос об общих методологических основаниях анализа языка. Любое решение, предлагаемое в рамках деконструкции языковых выражений, должно основываться на корректно сформулированной методологической базе. В этом отношении простая ссылка на интуицию представляется явно недостаточной, так как всегда содержит реальную угрозу психологизации существа дела. Аналитическая философия, как и любое другое современное философское направление, стремится дистанциироваться от психологических методов, со всей определённостью осознавая, что претензию на некоторое подобие универсальности предлагаемого решения нельзя обосновать ссылкой на психологическую уверенность. Правда имеет место возможность рассматривать все предлагаемые варианты решений как равноправные в духе языковых игр позднего Витгенштейна. Тем не менее всегда остаётся проблема статуса правил подобных игр, и тогда акцент просто переносится с вопроса об обоснованности результата на вопрос об обоснованности применяемых методик.

Здесь важное значение приобретает ещё один момент, отличающий взгляды Г.Фреге, например, от взглядов Б.Рассела или раннего Витгенштейна. Его философская позиция никогда не была ориентирована на прояснение сущности языка в том смысле, что он никогда не принимал той общей предпосылки ранних аналитиков, что язык функционирует, описывая реальность или в каком-либо отношении указывая на неё.

Рассматривая мысль как содержание предложения, он никогда не ставил перед собой задачи выяснения того, каким образом мысль относится к действительности. Его главная проблема — это проблема логического вывода, а следовательно, все импликации его теории оправданы только в перспективе объяснения последнего. Использование языка не ограничивается высказыванием истины. Обычный дискурс включает вопросы, импе ративы и другого типа не-референциальные выражения, которые невозможно редуцировать к индикативной функции языка. Поэтому цель Фреге связана лишь с таким анализом, который ориентирован на язык осуществления вывода. Немецкий логик не говорит о том, что есть язык, но он говорит о том. что если в языке должны осуществляться выводы, а нечто должно признаваться истинным, то употребление языка должно отвечать определённой структуре. Ориентация на выделение различных типов употребления языка сближает Фреге с современной аналитической философией даже больше, чем Рассела или раннего Витгенштейна. Отражение этого можно увидеть в Sellars W. Grammar and existence: a preface to ontology // Mind, 1966, vol.LXIX, №276. – Р. 502.

известной формуле М. Даммита: «Аналитическая философия есть постфрегеанская философия»1.

Случай с Фреге показывает, что в аналитической философии отчётливо выделяются:

во-первых, система методологических принципов, которая в общих чертах не меняется от одного философа к другому;

и, во-вторых, совокупность позитивных решений, имеющих достаточно разнообразный характер. Именно подобная двойственность лежит в основании всё возрастающего интереса к Фреге, который, используя методологию, во многом общую с аналитической философией, разрабатывает совершенно иную систему взглядов, коренящихся не в эмпиризме и феноменализме, а основанных на точке зрения платонизма. Последнее имеет очень важное значение в рамках представлений современной англоязычной философии, для которой в настоящее время предметом анализа становится сам философский дискурс.

Прояснение методологического характера аналитической философии приводит к глобальной проблеме, на которой споткнулись многие философские системы, а именно к проблеме самообоснования. Примечательно то, что эксплицитная постановка подобной проблемы в рамках самой аналитической философии фактически отсутствует, и те немногое замечания, которые здесь можно найти, ограничиваются, как правило, ссылкой на универсальность языкового опыта. Впрочем, подобное положение дел в некоторой степени объяснимо с точки зрения исторического пути, проделанного философским пози тивизмом в целом. Проблема самообоснования — это проблема “метафизического разума”, и стремление позитивизма отмежеваться от подобного рода проблем хорошо известно, тем более для позитивизма логического и лингвистического. Однако путь, проделанный аналитической философией, продемонстрировал принципиальную неосуществимость демаркационного проекта, с которого начинали Витгенштейн и Венский кружок. Самое интересное то, что в последнее время различные философские традиции сами в свою очередь становятся предметом аналитической практики.

Универсальность языка и здесь сыграла свою роль.

Ещё раз повторим, что в системе аналитической философии выделяются: во-первых, система методологических принципов, которая в общих чертах не меняется от одного философа к другому;

и, во-вторых, совокупность позитивных решений, имеющих достаточно разнообразный характер. Ориентация на методологизм аналитической философии позволяет по-новому поставить вопрос о её возможной связи с феноме нологией. Причём адекватному прояснению этой связи вряд ли будет способствовать то специфическое, что можно найти во взглядах отдельных аналитиков (в этом отношении аналогия между ноэмами и объективными смыслами в семантике Фреге играет столь же малую роль, как и параллели, которые можно установить между понятием жизненного мира у позднего Гуссерля и понятием языковой игры у позднего Витгенштейна)2.

Последнее уводит в сторону от той магистральной идеи, которой руководствуется как аналитическая философия, так и феноменология. Проблема метода выходит за рамки экзистенциальных допущений, а трансцендентальная переориентация с вопроса о том, что существует, на вопрос о том, что мы имеем в виду, когда говорим о существовании, позволяет провести весьма прозрачную аналогию с методами феноменологии при исследовании языка и логики. Используя терминологию Гуссерля, можно было бы сказать, что в то время как система утверждений отдельных аналитиков не выходит за рамки онтической постановки вопросов, их методология всецело ориентирована на онтологическую постановку вопросов.

Dummett М. Truth and Other Enigmas. –London, 1978. – Р. 441.

Ср., например: «Гуссерль и Витгенштейн допускают определённую степень сравнения благодаря параллелизму их развития – т.е. от позиции, в которой обыденный язык соизмеряется с моделью идеального языка, к описанию языка, как он функционирует в качестве повседневного языка или как язык Lebenswelt»

(Ricur P. Husserl und Wittgenstein on Language // Analitical Philosophy and Phenomenology. – The Hague, 1976. – P. 87).



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.