авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 5 |

«Е.В. Борисов, В.А. Ладов, В.А. Суровцев ЯЗЫК, СОЗНАНИЕ, МИР ОЧЕРКИ КОМПАРАТИВНОГО АНАЛИЗА ФЕНОМЕНОЛОГИИ И АНАЛИТИЧЕСКОЙ ФИЛОСОФИИ Исследования проведены в ...»

-- [ Страница 2 ] --

“Недоверие к грамматике” как первое требование к философствованию соответствует основному методу феноменологии — методу трансцендентальной редукции. В отношении языка и логики у самого Гуссерля этот метод означает при нципиальную переориентацию с исследования объективных взаимосвязей реально существующего мира, на анализ совокупности высказываний, в которых этот мир полагается как существующий в возможности или действительности. Подобная процедура тематизирует эйдетическую сферу, имманентное содержание сознания в его абсолютной данности. Логико-грамматический анализ высказываний, основанный на феноменоло гическом описании, имеет подлинно онтологический характер, поскольку все формы объектов и их производные образования «изначально эксплицируются и бытийствуют для нас — как существующие в возможности или действительности — только будучи проявленными в суждении»1. К тому же, редукция системы экзистенциальных предпосылок позволяет рассматривать феноменологию с точки зрения возможной разработки адекватного обоснования аналитических методов. Интуиция языка и логики должна найти своё основание в абсолютности сознания;

“выбор адекватных прочтений” не может основываться на психологической базе, а феноменология предлагает достаточно разработанный инструментарий, ориентированный на интуицию сущностную. Причём предпочтительность точки зрения феноменологии для обоснования аналитических методов связана ещё и с тем, что допущение сущностной интуиции ни в коей мере не обязывает встать на точку зрения платонизма, чего боятся, впрочем, не всегда понятно почему, многие философы-аналитики. Стремление к элиминации всех и всяческих предпосылок, а именно в этом смысл призыва Гуссерля “назад к самим вещам”, не может не импонировать тому философскому направлению, которое своей основной задачей поставило задачу освобождения от пут языка.

Наконец, хотелось бы привести слова Гуссерля, характеризующие задачу феноменологии, но под которыми подписался бы и любой философ-аналитик:

«Человеческое мышление естественным образом дано в языке, а вся деятельность разума, настолько насколько она вообще обозрима, — в речи. Далее, поскольку речь интерсубъективна, весь критицизм, с которым выступает рациональная истина, вырабатывается в языке и, в конце концов, всегда ведёт к суждениям. Наша первая забота, следовательно, не обнажать акты мышления и сами мысли, но касается прежде всего высказываний, устанавливающих мысли… Соответственно, исследование предполагает рассмотрение трёх тем: речь, мышление и то, что мыслится. Естественно, соответствующие способности также должны затем стать темой исследования:

способность говорить, мыслить в единстве с речью и в мышлении ссылаться на то, что мыслится»2. Реализация этой задачи — процесс многоплановый, и взаимодействие феноменологии и аналитической философии должно способствовать скорейшему достижению положительных результатов.

Своеобразие представлений Г.Фреге, позволяющее сблизить его с двумя влиятельнейшими философскими течениями XX века, отражает значение его взглядов для современной философии, где парадоксальность ситуации состоит в практически полном отсутствии продуктивного диалога феноменологов и философов-аналитиков. Идеи немецкого логика можно в равной мере рекомендовать и тем, и другим в качестве возможного введения в соответствующую проблематику. И если философия не есть лишь совокупность внешним образом объединённых проблем, ответы на которые не предполагают учёта иной точки зрения, то значение философских идей немецкого логика со временем будет всё более возрастать.

Husserl E. Formal and transcendental logic. – Martinus Nijhoff: The Hague, 1969. – Р. 79.

Ibid, P. 19.

§ 2. Семантическая проблематика в аналитической философии и феноменологии Э.

Гуссерля Аналитическая философия и феноменология являются одними из самых авторитетных направлений в современной философии, общее количество публикаций мыслителей, представляющих данные традиции, огромно, и тем не менее хотя бы намек на возможный диалог этих стилей философствования делают очень немногие. Так ли уж далеки по своим интересам эти школы, столь ли бессмысленными выглядят попытки некоторых аналитиков (а такие все же имеются) добиться к себе внимания со стороны феноменологов? «Такой проект - утверждает Р. Рорти по поводу диалога традиций - имел бы смысл, если бы, как говорится, две стороны решали общие проблемы разными ‘методами’»1. Этот тезис кажется вполне вразумительным: именно при соблюдении указанных условий коммуникация между различными методами может оказаться продуктивной, так как позволит уточнить и обогатить решение общих проблемных ситуаций, основанных на тематическом единстве.

Никто не станет спорить с тем, что термин «аналитическая философия» очень широк. Существует большое количество тематических и методических нюансов в исследованиях тех мыслителей, кого, так или иначе, причисляют к данному направлению в философии. И все же общее эпистемологическое ядро, «нерв» традиции не вызывает сомнений - это «лингвистический поворот» в философии, к которому напрямую причастны классики аналитической традиции: Г. Фреге, Б. Рассел, Д. Мур, Л.

Витгенштейн. Стремясь все к той же «ясности и отчетливости» (как оказывается, изначальное эпистемологическое требование аналитической философии уже коррелятивно феноменологии, см. по этому поводу работу Э. Тугендхата ), философ аналитик, после совершения «лингвистического поворота», спрашивает уже не о мире самом по себе, а о том, что мы имеем в виду, когда говорим о мире, т.е. о смысле и корректности построения наших высказываний о мире.

Феноменолог, стремясь осуществить то же эпистемологическое требование, проводит редукцию. После проведения этой операции, феноменолог, также как и философ-аналитик, спрашивает не о мире самом по себе, а о том, каким мир предстает перед нами в наших интенциональных переживаниях, что мы имеем в виду, когда сознаем мир (в соответствии с декартовским cogito - воспринимаем, воображаем, вспоминаем, желаем, радуемся, любим и т.д.).

Лингвистическая (термин «лингвистическая редукция» используется некоторым.

мыслителями, представляющими компаративный анализ традиций аналитической философии и феноменологии, для того, чтобы указать на «лингвистический поворот» с одной стороны и на его подобие феноменологической редукции с другой. Например, Д.

Геймс в своей статье о Витгенштейне устанавливает такую аналогию, отдавая приоритет при этом лингвистической редукции: «...нетрудно заметить, каким образом витгенштейновская лингвистическая редукция, в определенных смыслах, могла показаться более привлекательной. Она намного проще, точнее, она менее запутана и легка для понимания. Слова, конечно, имеют свою мистическую сторону, но они все же кажутся менее неуловимыми, чем феномены»3 [3.83].) и феноменологическая редукции представляют собой эпистемологические процедуры явно трансцендентальной ориентации: в обоих случаях речь идет не о трансцендентном, самостоятельно существующем мире, а об имманентной данности мира в определенных, фиксирующих этот мир структурах – в языке и в сознании. Ответ на вопрос о том, что представляет Рорти Р. Философия в Америке сегодня. // Аналитическая философия: становление и развитие. – М.: ДиК, 1998. – С. 449.

Tugendhat E. Description as the Method of Philosophy // Linguistic Analysis and Phenomenology. – London and Basingstoke. The Macmillian press ltd, 1972. – P. 257.

Hems J.M. Husserl and/or Wittgenstein // Analytic Philosophy and Phenomenology. The Hague, 1976. – P. 83.

собой эта имманентная данность, будет формулировкой тем исследований каждой из обсуждаемых традиций, а возможная корреляция этих тем обеспечит основание для диалога.

Кажется, что наилучшим способом выяснения возможностей основания диалога обсуждаемых традиций, является сравнение интенционального анализа Гуссерля1 и семантического анализа Фреге2 Именно здесь можно наиболее прозрачно увидеть и заявленную трансцендентальную ориентацию эпистемологических подходов, и точно определить тематику исследований, и обнаружить искомую корреляцию тем. В обоих случаях мы сталкиваемся с определенной трехчленной эпистемологической конструкцией. В случае Гуссерля это: интенциональный акт – идеальное мыслительное содержание (сущность [Wesen], смысл[Sinn]) – интендированный предмет;

а в случае Фреге это: определенный знаковый комплекс – смысл [Sinn] знаков – значение [Веdeutung] знаков. Интендированный предмет и значение знаков – это вещи трансцендентного, реально существующего мира. Оба исследователя концентрируют внимание не на них, а на тех медиальных элементах в своих эпистемологических конструкциях, которые фиксируют мир в качестве имманентной данности (для Гуссерля – в сознании, для Фреге – в языке). Тема исследования в обоих случаях – медиальный элемент, смысл. Эти медиальные элементы обнаруживают отчетливую схожесть.

Основываясь на общем неприятии психологизма в логике и математике, оба автора приписывают данному элементу статус идеального бытия и оба утверждают возможность непосредственного схватывания этого элемента в особом интеллектуальном опыте. Такие тезисы отчетливо противостоят психологизму, в котором утверждалось, что любое универсальное содержание является продуктом психической активности субъекта при обработке непосредственно данных чувственных содержаний.

Далее, на основе идеального статуса смысла оба автора проводят четкое различение между схватыванием самого смысла и представлением, сопутствующих этому схватыванию, всевозможных ментальных образов, имеющих психологически субъективный, сиюминутный характер. Так Гуссерль в «Логических исследованиях»

пишет: «Принадлежащая к данной ситуации цепь ощущений и образов переживаема..., но это не может означать, что эта переживаемая цепь ощущений и есть предмет акта сознания в смысле восприятия, представления или суждения, направленного на этот предмет».3 Это вполне коррелятивно мыслям Фреге: «Представление субъективно:

представление одного человека не то же, что представление другого,...у художника, наездника и зоолога с именем ‘Буцефал’ будут связаны, вероятно, очень разные представления. Тем самым представление существенно отличается от смысла знака...». Оба автора имеют похожее понимание отношения смысла к последнему элементу конструкции, обозначающему самостоятельную мировую предметность. Смысл представляет собой способ тематизации обсуждаемого предмета, то есть простое принятие предмета во внимание каким-либо особым способом. Здесь нужно заметить, что для Гуссерля этот пункт представляет принципиальную эпистемологическую позицию:

смысл как универсальная структура антиципирует чувственное восприятие, т. е. не то чтобы смысл наклеивался на уже данные в ощущениях предметы как ярлык, но, напротив, он впервые формирует вещи, структурирует мир. Что касается Фреге, то он сам никогда вплотную не обращался к эпистемологическим вопросам, но зато на основе его теории смыслов языковых структур это сделали его последователи: «Милль считал, – читаем у М.

Даммита – что мир предстает перед нами уже разделенным на предметы и все, что мы должны сделать – это научиться прикреплять определенный ярлык к определенному предмету. Но это не так: собственные имена, которые мы используем, и соответствующие Husserl E. Logische Untersuchungen. – Max Niemeyer Veriag Tubingen, 1980. Bd. 2, Teil 1-2.

Frege G. Uber Sinn und Bedeutung // Zeitschrift fur Philosophie und philosophische Kritik 100, 1892. S. 25 – 50.

Husserl E. Op. cit. – S. 161.

Фреге Г. Смысл и значение // Фреге Г. Избранные работы. – М.: ДиК.1997. – С. 28.

общие термины определяют принципы, по которым это деление должно быть проведено, принципы, которые приобретаются в процессе употребления этих слов». И, наконец, оба обсуждаемых автора сходятся в том, что смысл индифферентен по отношению к решению вопроса о реальном существовании или несуществовании сформированных посредством этого смысла предметов. Как для Гуссерля смысл усматривается с очевидностью вне зависимости от того, что он репрезентирует: реально существующий предмет или галлюцинацию, так и для Фреге сам смысл знакового комплекса не может быть описан как истинный или ложный, он также принимается во внимание как нейтральная данность. И эта мысль еще раз подчеркивает подобие феноменологической редукции и «лингвистического поворота», осуществленного Фреге.

Р. Соломон так пишет по этому поводу: «...это последнее обстоятельство, т. е.

«подавление» суждений [об истинности и ложности] в пользу нейтральных мыслей [речь идет о Фреге] является обозначением знаменитого гуссерлевского эпохе или ‘заключения в скобки вопросов о существовании’».

Стремясь к беспредпосылочности познания, выполняя декартовское эпистемологическое требование «ясности и отчетливости», феноменология в качестве темы исследования выбирает данные с очевидностью в сознании имманентные предметности, смыслы. Фреге, никогда не ставивший эпистемологических задач, по сути, сделал то же самое: в субъектно-объектной структуре познания он также выбрал медиальный элемент и приписал ему очень похожие характеристики. Главное своеобразие Фреге состояло только в том, что он провел все исследование исключительно в лингвистической сфере, и, тем самым, пожалуй, впервые в западной традиции так отчетливо ввел в эпистемологическое исследование лингвистическую проблематику, положив начало «поворота к языку», осуществленного традицией аналитической философии: «Для Фреге первоначальной задачей в любом философском исследовании является анализ смыслов [«meaning» - термин, который автор употребляет эквивалентно фрегеанскому «Sinn»],...до тех пор, пока мы не достигли удовлетворительного анализа смыслов соответствующих выражений, мы не можем ставить вопросы об оправдании и об истине, так как мы остаемся в неясности относительно того, что мы пытаемся оправдать или истинность чего мы пытаемся исследовать. Конечно, было бы абсурдным считать, что предшествующие философы практически не касались анализов смыслов [выражений]: но Фреге был первым – по крайней мере, начиная с Платона – кто сделал четкое различение между этой задачей и последующим установлением того, что является истинным и каковы наши основания для принятия этого решения...». Поскольку основа тематической корреляции аналитической философии и феноменологии установлена именно в исследованиях Фреге, постольку дальнейшее рассмотрение аналитической традиции на предмет нахождения коррелятивных с феноменологией тематических моментов должно проводиться путем отыскания у более поздних представителей этой традиции фрегеанского стиля исследования, т.е., прежде всего, путем отыскания подобия фрегеанской семантической дифференциации смысла и значения языковой структуры.

В одной из своих статей Г. Кюнг отводит роковую роль, определившую дальнейшее отсутствие диалога между аналитической философией и феноменологией, исследованиям Б. Рассела, после которых аналитическая традиция развивалась в противоположном направлении: «Самым крупным камнем преткновения в диалоге между феноменологией и логистической философией выступает то обстоятельство, что семантическая терминология обоих движений развивалась в противоположных направлениях. В Dummett M. Frege. Philosophy of Language // Harper & Row Publishers. New York, Evanston, San Francisco, London, 1973. – P. 179.

Solomon R. Sense and Essence: Frege and Husserl // Analytic Philosophy and Phenomenology. -The Hague, 1976.

– P. 47.

Dummett M. Op.cit. – P. 683.

логистической философии трехуровневая семантика знака, смысла и референта Фреге уступила место двухуровневой семантике знака и референта Рассела. В феноменологии же Гуссерля понятие ‘смысла’ было не отброшено, а расширено - в особенности посредством понятия ‘ноэмы’».1 Действительно, Рассел устранил из фрегеанской семантики тот самый медиальный элемент – основу тематической корреляции с феноменологией. Вместо четкой фрегеанской дифференциации «Sinn» и «Веdeutung» он вводит единое, понятое явно натуралистическим образом, «meaning» – значение. И хотя важную роль в семантике Рассела играет термин «ргороsition», обозначающий структурное единство полного предложения, которое состоит из своих конституэнт (что в целом соответствует фрегеанскому «Gedanke» – мысль), тем не менее, в том случае, когда один из синтаксических элементов предложения является собственным именем, тогда, по Расселу, конституэнтой пропозиции будет не «Sinn» как у Фреге, а «meaning» – сам предмет реального мира. Ясно, что для Фреге, как и для Гуссерля, было бы совершенно неприемлемым, чтобы в идеальную сферу, какой является то, что обозначается «Sinn»

или «Gedanke», вдруг попадали бы реальные вещи: «Но, в любом случае, для Фреге совершенно ясно, что мысль не может иметь в качестве своей конституэнты референт какого-либо выражения в предложении. Мысль, выраженная в предложении ‘Эверест это самая высокая гора в мирe’ имеет своей конституэнтой смысл собственного имени ‘Эверест’: мысль не имеет в качестве конституэнты гору саму по себе - мысль не является вещью такого рода, частью которой может быть гора». Расселовская двучленная эпистемологическая конструкция напрямую связала язык и мир реальных вещей, что позволило аналитику непосредственно иметь дело с самим этим миром. Это принципиально не устраивает феноменолога. Ведь операция феноменологической редукции остается для Гуссерля определяющей:

«...феноменологическое эпохе... сдерживает признание бытийной значимости объективного мира и тем самым целиком и полностью исключает его из поля суждения, а вместе с ним также и бытийную значимость как всех объективно воспринимаемых фактов, так и фактов внутреннего опыта».3 Неслучайно начало «Логико-философского трактата», где Витгенштейн, испытавший большое влияние Рассела, выстраивает реалистическую онтологию, признается феноменологами явно наивным: «Для феноменолога – замечает П. Рикер – начало Трактата должно выступать в качестве ультимативного выражения ‘натуралистической’ установки».4 Простые объекты (Gegenstanden) реального мира образуют между собой элементарную связь – событие (Sachverhalt);

это событие адекватно изображается элементарной лингвистической картиной-предложением посредством его структуры, коррелятивной структуре события.5 Казалось бы, натуралистическая концепция Рассела достигает здесь своего апогея, тем не менее Витгенштейн все же вводит в свою семантическую конструкцию медиальный элемент, употребляя фрегеанский термин «Sinn».6 Предложение выражает свой смысл вне зависимости от того истинно оно или ложно – это действительно похоже на искомую медиальность. Однако же смысл – это лишь структурная соотнесенность синтаксических частей предложения, то есть соотнесенность знаков.7 Можно ли эту структурную соотнесенность отождествить с фрегевским «Sinn» или «Gedanke», или же с гуссерлевским «Sinn» или «Wesen», помня, что и Фреге и Гуссерль всегда имели в виду Кюнг Г. Мир как ноэма и референт // Аналитическая философия: становление и развитие М.:ДиК, 1998. – C. 302.

Dummett M. Op. cit. – P. 153.

Гуссерль Э. Картезианские размышления. СПб.: Наука, 1998. – С. 84.

Riceur P. Husserl and Wittgenstein on Language. // Analytic Philosophy and Phenomenology. – The Hague, 1976.

– P. 89.

См.: Витгенштейн Л. Логико-философский трактат // Витгенштейн Л. Философские работы. Ч. 1. М.:

Гнозис, 1994. – С. 5 – 73.

Там же. – С. 10.

Там же. – С. 12.

некоторое идеальное единство? Скорее, нет. Пусть даже у Фреге мысль, выраженная в предложении, действительно состоит из интегральных частей, но ведь эти ее части суть смыслы знаков-частей, то есть идеальные структуры, а не сами знаки как таковые. И все же медиальность витгенштейновского «Sinn» привлекает внимание феноменолога как некоторое подобие феноменологической редукции. П. Рикер, например, проводя тщательное терминологическое различие в «Трактате» между «Darstellung», которое обозначает репрезентацию предложением своего смысла и «Аbbildung», обозначающее отображение предложением предметов мира, признает медиальное «Darstellung»

подобным феноменологическим взглядам: «...менее реалистическая интерпретация изобразительной формы появляется вместе с репрезентацией возможности, несуществования и, прежде всего, с ложными репрезентациями. Здесь ‘смысл’ является ни чем иным, как внутренней особенностью: может быть репрезентация [representation] (Darstellung) без отображения [depiction] (Аbbildung). Эта концепция Darstellung, отличенная от Аbbildung, находится в самой тесной связи с феноменологией...». Из наиболее известных мыслителей аналитической традиции, поддержавших фрегеанскую семантическую конструкцию, следует назвать М. Даммита. Он говорит о философии даже не как о теории языка, а именно как о теории мысли о мире, что не может оставить равнодушным феноменолога: «Философия может быть принята нами только как то, что дает возможность овладеть ясным видением тех концепций, посредством которых мы думаем о мире, и таким образом достигнуть более точного схватывания того способа, каким мы репрезентируем мир в нашем мышлении».2 К убежденным фрегеанцам можно отнести известного представителя математической логики А. Черча. Хотя Черч в основном был занят сугубо логической проблематикой, нежели философией логики, тем не менее во «Введении в математическую логику» он касается общих проблем, характерных для аналитической традиции: проблемы смысла собственного имени, проблемы предложений без референтов, проблемы самой дефиниции смысла предложения.3 Г. Кюнг причисляет к фрегеанской традиции в аналитической философии Р. Карнапа, У. Куайна и Н. Гудмена: «Развитие логистической философии от Рассела к поколению Карнапа, Куайна и Гудмена характеризуется тем обстоятельством, что откровенный реализм Рассела уступил место более кантианской позиции: универсум рассуждений (соответственно: множество десигнатов) теперь уже не отождествляется простым образом с реальностью как она есть в себе. Вместо этого современные логистические философы обнаружили, что абсолютную реальность, ‘мир’, можно описать в различных системах, универсумы рассуждений которых артикулируются различным образом».4 Р. Соломон делает очень сильное утверждение о том, что современное употребление термина «рroposition», очень распространенного в аналитической философии, аналогично как раз тому, как употребляли «Wesen» и «Sinn» Гуссерль и Фреге соответственно: «На сегодняшний день ‘пропозиция’ является самым употребимым именем для той особенной сущности, которая ‘имеет значениe’, ‘выраженa’ в предложении, истинна или ложна, но которая отлична от мировых объектов, выражающих предложений и от любых ‘ментальныx’ случайностей (интенций, образов) той личности, которая ‘удерживает’ такую пропозицию. Другими словами ‘пропозиция’ – это новое имя для гуссерлевской ‘сущности’, фрегевского ‘смыслa’ или ‘мысли’...».5 Наконец, фрегеанскую семантику, так или иначе, поддерживают некоторые из тех мыслителей, которые обращаются к вопросам взаимоотношения аналитической философии и Riceur P. Op. cit. – P. 90.

Dummett M. The Logical Basis of Metaphysics. Cambrige, Massachusetts: Harvard University Press, 1991. – P. 1.

Church A. Introduction to Mathematical Logic, V. 1. – Princetion University Press, 1956.

Кюнг Г. Цит. изд. – С. 307.

Solomon R. – P. 50.

феноменологии. Здесь, кроме уже упомянутых Г. Кюнга, Р. Соломона, можно назвать имена К.-О. Апеля,1 Д. Идая,2 Ф. Петтита. Теперь, после того как тематическая корреляция обсуждаемых традиций установлена, следует рассмотреть методы исследований. Здесь, прежде проведения компаративного анализа, необходимо сделать одно важное замечание относительно понимания термина «метод», которое должно играть существенную роль в уяснении методологического плюрализма исследуемых традиций. Нам следует различать: 1) метод как способ исследования темы, то есть применение определенной операции, позволяющей провести исследование;

и 2) метод как то, что можно было бы назвать подходом к проникновению в тематику исследования, то есть рассмотрением исследуемого предмета с какой-либо определенной стороны, с определенной точки зрения на этот предмет. В случае аналитической философии и феноменологии имеется согласие в первом и плюрализм во втором.

И философ-аналитик, и феноменолог для обозначения того, каким способом они исследуют свою тему (поле смыслов), используют термин «дескрипция». При этом для феноменолога дескрипция не означает непременно описание данного в прямом смысле этого слова, то есть репрезентацию имманентной данности в языке. Термин «дескрипция» призван обозначить дистанцирование феноменологического метода от каузального объяснения – метода естественных наук, то есть сведения какой-либо данности к тому, чем она сама по себе не является. С этим дистанцированием согласны и аналитики. Думается, что мнение Витгенштейна здесь звучит убедительно: «...она [философия] никогда не может быть нашей работой по сведению чего-либо к чему-то другому, или объяснением чего-либо. Философия, на самом деле, является ‘чисто дескриптивной’».4 Поэтому термин «дескрипция», употребляемый аналитиками и феноменологами в достаточно широком смысле – это простое прояснение и схватывание данного, ответ на вопросы «что это такое?» и «как это дано?», в противовес каузальному «почему?». Э. Тугендхат так пишет по этому поводу: «...прояснение [clarification] есть то, что философы, такие как Гуссерль или Витгенштейн, обозначают, когда говорят о дескрипции как о единственно адекватном философском методе».5 И еще: «...Прояснение «...Прояснение того, что мы понимаем – это то единственное, что мы можем делать в философии. Вопрос почему является неприемлемым. В этой основной методологической концепции феноменология и британская философия, как мне кажется, согласны». Используя один и тот же способ исследования, обсуждаемые традиции демонстрируют различные методологические подходы к единой теме. Аналитическая философия исследует поле смыслов через язык и речь. Здесь проводится дешифровка формальных структур языка (установление грамматических взаимосвязей, различение между синтаксической, семантической и референциальной составляющими языковых структур, соотношение грамматической и логической форм предложений и т. д.) и прояснение смысла каких бы то ни было высказываний о мире. Феноменология пытается дать описание смыслового поля через исследование сознания. Здесь проводится ноэтико ноэматическая дескрипция, то есть описание интенциональных переживаний трансцендентального сознания вместе с их предметным, ноэматическим полюсом – смыслом. Именно за счет разницы в методологических подходах обсуждаемые традиции, Apel K.-0. Linguistic Meaning and Intentionality: The Relationship of the a priori of Language the a priori of Consciousness in Light of a Transcendental Semiotic or a Linguistic Pragmatic // Phenomenology and beyond: The Self and its Language. – Dordrecht, Boston, London: Kluwer academic publishers, 1989. – P. 102 – 116.

Edie J. M. Edmund Husserl’s Phenomenology. A Critical Commentary. – Bloomington;

Indianapolis. Indiana university press, 1987.

Pettit P. On Phenomenology as a Methodology of Philosophy // Linguistic Analysis and Phenomenology. – London and Basingstoke. The Macmillian press ltd, 1972. P. 241 – 255.

Wittgenstein L. The Blue and Brown Books. – Oxford, 1958. – P. 18.

Tugendhat E. Op. cit. – P. 262.

Ibid. – P. 284.

несмотря на принципиальную корреляцию тематики, в одном важном пункте исследования приписывают различные характеристики смысловым образованиям.

Феноменология наделяет смысл прелингвистической характеристикой, то есть утверждает, что принятие во внимание смыслового образования возможно вне языкового опыта. Язык вступает в права носителя смысла на уровне межсубъектной коммуникации, в сугубо же субъективном опыте внимание к ноэтико-ноэматическим переживаниям происходит вне языка: «В монологе слова не могут исполнять функцию, указывающую на существование ментальных актов, такая индикация здесь совершенно бесполезна. Эти акты сами по себе переживаемы нами в каждый данный момент».1 И хотя Гуссерль и начинает свои «Исследования» с языка, тем не менее видно, что выявление идеального значения (смысла) языкового выражения Гуссерлю необходимо как «трамплин», с которого он стартует в сферу внелингвистического описания интенциональных актов и их содержаний. Аналитическая философия, напротив, настаивает на том, что любое смысловое образование имеет имплицитную лингвистическую характеристику. Принятие во внимание какого-либо обстояния дел возможно только посредством обращения к соответствующему пропозициональному содержанию, выраженному определенной языковой сентенцией: «Языковой предел – утверждает Витгенштейн – полагается невозможностью описать факт, который соответствует предложению, без повторения этого предложения». Тематическое единство и методологический плюрализм обеспечивают, как уже сказано выше, достаточное условие для основания диалога между традициями. Этот режим диалога должен иметь высокую продуктивность. Именно он позволит наиболее рельефно обнаружить характерные достоинства и недостатки каждого методологического подхода к единой тематике в виду того, что исследование в данном случае будет иметь ярко выраженный дискуссионный характер, каждая из традиций будет выдвигать критические аргументы по отношению друг к другу. В заключение кратко укажем на возможные пункты диалога.

Для феноменолога не лишним будет обратить более пристальное внимание на лингвистическую «окраску» конституируемых феноменов. Здесь можно указать на концепцию Апеля о схватывании смысла через задание дефиниции термина;

3 на концепцию интерпретации смысла как формулировки истинностных условий предложений Карнапа;

4 на концепцию эйдетической сущности как «лингвистического фильтра» познания Ф. Петтита;

5 на рассуждение о познавательной способности вне языка языка М. Даммита.6 Нужно более тщательно описать связь языка и сознания, более точно точно определить их функции в познавательном процессе. Если этим двум структурам будет приписана равно фундаментальная роль в познании, то тогда феноменолог может воспользоваться результатами исследований аналитиков для корректировки и обогащения своей позиции. Например, наиболее ценные для феноменолога места «Трактата» Витгенштейна может представлять не его «наивная» онтология, а логико грамматический анализ. Если на место значений имен поместить не вещи реального мира, а идеальные сущности – феномены сознания, то тогда многое из логико грамматического анализа можно принять на вооружение. Формализованные предложения с различными структурными соединениями знаков, но с тождественными истинностными функциями, т. е. логически синонимичные формулы, могут репрезентировать осуществления различных способов сочленения интенциональных актов, при которых Husserl E. Logische Untersuchungen. Max Niemeyer Veriag Tubingen, 1980. Bd. 2, Teil 1. – S. 36 – 37.

Wittgenstein L. Vermischte Bemerkungen. – Frankfurt a. M.: Suhramp, 1977. – S. 27.

Apel K.-0. Op. cit.

Карнап Р. Преодоление метафизики логическим анализом языка // Аналитическая философия: становление становление и развитие. – М.: ДИК, 1998. – С.69 – 89.

Petit P. Op. cit.

Dummett M. Frege. Philosophy of Language. – New York, Evanston, San Francisco, London: Harper & Row Publishers, 1973.

общие, синтетические акты остаются тождественными. В более широком смысле, описание формальных структур языка может, в таком случае, репрезентировать формальные структуры сознания, логические границы языка будут задавать не границы мира «реальных вещей», а границы ноэтико-ноэматического мира или сознания. Если феноменологическая редукция будет отождествлена с редукцией «лингвистической», то блестящие по своей тщательности и внятности фрегеанские дистинкции «Gedanke» и «Urteil» вполне могут быть ассимилированы феноменологами для уточнения возможностей осуществления этой важнейшей методической операции феноменологии (именно такого рода конкретное компаративное исследование представлено в третьем параграфе настоящего раздела).

Философ-аналитик, чаще всего заинтересованный в предметном полюсе лингвистического опыта, т. е. в изучении смыслов языковых структур без внимания к субъективным процессам познания, получает благодаря феноменологии возможность обратить должное внимание на само осуществление лингвистического опыта, на переживание смыслов в познающей субъективности. Фреге, например, практически не уделил место в своих исследованиях изучению субъективного переживания смысла, ограничиваясь четко отличенной от субъективности, идеально-объективной составляющей познания. Именно поэтому «…замечательно сложная логическая теория, созданная Фреге, остается в резком противоречии с его наивной философией сознания». Подводя итог сказанному, можно заключить, что диалог традиций будет иметь смысл только тогда, когда и феноменология, и аналитическая философия предстанут перед нами только как определенные способы, как частные случаи решения общей эпистемологической задачи описания процесса познания. Исследование, которое ставит перед собой такую общую задачу, не может удовлетвориться границами какого-либо частного способа ее решения.

§ 3. Анализ языка и феноменологическая редукция Данный параграф посвящен демонстрации того, какое важное значение имеет определенный способ дешифровки языка в деле прояснения возможностей осуществления основной методической операции феноменологии – феноменологической редукции. На основе описанной в предыдущих параграфах фундирующей корреляции между Гуссерлем и Фреге мы попытаемся выделить более тонкие моменты в их исследованиях, которые будут способствовать достижению намеченной цели.

Во втором томе «Логических исследований» Гуссерль, выстраивая иерархию качественных форм интенциональных актов, вводит следующие различения.

Основополагающей формой любого интенционального акта признается та форма, которая имеет качественную характеристику чистого представления (blosse Vorstellung). На этом уровне интендирования происходит схватывание чистого ноэматического содержания (или «материи» интенциональной сущности – как высказывался Гуссерль в «Логических исследованиях»). Какое-либо обстояние дел (Sachverhalt) просто принимается во внимание и обдумывается. Это уровень непосредственного усмотрения феномена, данного в эйдетической интуиции. Вплотную к этой структуре, хотя все же как надстраивающаяся над ней, прилегает другая качественная форма, которую Гуссерль называет позиционным актом (setzende Akte): «… мы можем установить позиционные акты как акты основанные на других актах, не как чистые представления, но как акты, Mohanty J. N. Husserl, Frege and Overcoming of Psychologism // Philosophy and science in phenomenological perspective. - Dordrecht, 1984. – P. 148.

основанные на представлениях;

новый позиционный характер бытия тогда, по-видимому, является дополнительным к чистому представлению».1 Предназначение позиционного акта сводится к тому, чтобы решать вопрос о бытийной значимости того обстояния дел, которое мыслится в фундирующем акте чистого представления. Решить вопрос о бытийной значимости – это значит либо придать мыслимому обстоянию дел статус автономного существования, либо отказать ему в этом: «Среди именующих актов мы различаем позиционные и непозиционные. Первые… интуитивным способом отсылают к предмету как к существующему. Вторые оставляют вопрос о существовании своих предметов нерешенным».2 В случае лингвистического осуществления предикации, выраженной в предложении языка, различие между позиционными и непозиционными актами, по мнению Гуссерля, приобретает следующий вид. Позиционные акты оценивают предикацию как истинную или ложную, непозиционные акты (то есть акты чистого представления) не делают этого: «Каждое суждение [позиционный акт] имеет модифицированную форму, а именно, акт, который просто представляет то, что суждение полагает как истинное, то есть имеет предмет без решения вопроса об истинности и ложности» [4. S.480]. Подобные дистинкции обнаруживаются и у Фреге. Он также различает схватывание мысли (Fassen), то есть принятие во внимание некоторого мыслимого обстояния дел без решения вопроса об истинности последнего, и суждение (Urteilen) как признание истинности мысли: «Итак, мы будем различать: 1) схватывание мысли – мышление;

признание истинности мысли – суждение;

3) демонстрация этого суждения – утверждение».4 При этом Фреге упоминает, что он использует термин «суждение» не в привычном логическом смысле, то есть как предикацию, а именно как утверждение истинности, что в целом соответствует и гуссерлевскому различению суждения предикации и суждения-утверждения (позиционного акта).

Далее следует уточнить еще один момент. В качестве значения предложения Фреге принимает не содержательно отличающиеся друг от друга обстояния дел (факты, события), но два абстрактных предмета «истина» и «ложь», которые называются истинностными значениями. Все прочие различия в значениях не принимаются во внимание: «Если же значением предложения является его истинностное значение, то все истинные предложения, с одной стороны, и все ложные предложения, с другой, будут иметь одно и то же значение. Отсюда видно, что в значении предложения все частное стирается».5 Очевидно, что такое решение принимается ввиду тех чисто логических целей, которые преследует Фреге. Для построения теории логического вывода неважно содержательное различие значений, однако остается важным решение вопроса о действительном существовании некоторого обстояния дел. Теория логического вывода намеревается из истинных посылок получать истинные заключения. Это намерение можно выразить и по-другому: из тех предложений, которые описывают действительно происходящие события, необходимо получить предложение, о котором мы могли бы с логической точностью сказать, что оно также описывает действительно происходящее событие. Таким образом, можно предположить, что отнесение мысли к абстрактному значению «истина» эквивалентно для Фреге признанию существования содержательного значения предложения. Признание истинности мысли, которая выражена в предложении «На улице идет дождь», эквивалентно полаганию реального существования того события, которое мыслится в этой мысли.

Husserl E. Husserl E. Logische Untersuchungen. Max Niemeyer Verlag Tьbingen, Bd. 2, Teil. 1, 1980. – S. 465.

Ibid. – S. 480.

Ibid. – S. 480.

Фреге Г. Логические исследования. – Томск: Водолей, 1997. – С. 28.

Фреге Г. Избранные работы. – М.: ДИК, 1997. – С. 34.

Итак, после проведенных уточнений, можно утверждать: та часть формальной структуры интенции, которую Гуссерль назвал позиционным актом, содержательно совпадает с тем, что Фреге называет суждением-утверждением. Предназначение обеих этих структур в том, чтобы производить экзистенциальное полагание мыслимого обстояния дел.

Главная методическая операция феноменологии – редукция (или «эпохе», как иногда говорит Гуссерль) заключается в следующем: «…феноменологическое эпохе… сдерживает признание бытийной значимости объективного мира и тем самым целиком и полностью исключает его из поля суждения, а вместе с ним также и бытийную значимость как всех объективно воспринимаемых фактов, так и фактов внутреннего опыта». Основываясь на предыдущих рассуждениях, нетрудно увидеть, что осуществление эпохе, а именно сдерживание признания бытийной значимости мира, должно проходить не иначе как посредством «расщепления» двух качественных форм интенции – чистого представления и позиционного акта. При этом, «приводя в движение» акт чистого представления, необходимо осуществить «торможение» позиционного акта, который как раз нацелен на решение вопроса о бытийной значимости. Коррелятивно этому, в терминах Фреге, эпохе означало бы осуществление схватывания мысли без сопутствующего этому схватыванию суждения-утверждения, которое признает мысль как истинную или ложную.

Оставляя в стороне вопрос о нелингвистическом уровне феноменологической редукции, можно задать вопрос о том, возможно ли такое «торможение» позиционного акта в сфере лингвистического выражения феноменов? Здесь нельзя сказать, что Гуссерль, после проведенного исследования, отвечал на этот вопрос утвердительно, скорее, он просто не уделил должного внимания этой проблеме. Однако из того, что высказано им в «Логических исследованиях», можно предположить, что он считал предложения типа «На улице идет дождь» или «Солнце взошло» призванными к тому, чтобы репрезентировать чистое мыслительное содержание и, соответственно, принадлежащий этому содержанию интенциональный акт чистого представления. Решение же вопроса о бытийной значимости мыслимого события и соответственно позиционный акт появляются на уровне предложений типа «Мысль, содержащаяся в предложении ‘На улице идет дождь’ истинна» или «Событие, которое мыслится в предложении ‘Солнце взошло’ существует».

Теперь мы обращаем внимание на то важное открытие, которое сделал Фреге в процессе логического анализа предложения. Фреге показал, что осуществление суждения утверждения, то есть признания истинности мысли (или осуществление позиционного акта, как мы скажем на основании предыдущих корреляций), имеет в языке всецело латентный характер. В естественном языке нет специального знака, который характеризовал бы наличие такого суждения, это суждение-утверждение осуществляется самой формой утвердительного предложения: «Мне представляется, что до сих пор мысль и суждение отчетливо не различались. Возможно, язык сам потворствует этому.

Действительно, в утвердительном предложении нет специального компонента, соответствующего утверждению».2 Утвердительное предложение естественного языка выражает всегда одновременно и без различения саму мысль и экзистенциальное полагание мыслимого. «Признание истинности мысли мы выражаем в форме утвердительного предложения. При этом нам не требуется слово ‘истинный’. И даже если мы употребляем это слово, собственно утверждающая сила принадлежит не ему, а форме утвердительного предложения».3 Для того, чтобы демонстративно аргументировать свой тезис, Фреге выбирает простую операцию, он преобразовывает утвердительное предложение в вопрос. При этом становится видно, что «вопросительное и Гуссерль Э. Картезианские размышления. СПб.: Наука, Ювента, 1998. – С. 84.

Фреге Г. Логические исследования. Томск: Водолей, 1997. – С. 28.

Там же. – С. 28.

утвердительное предложения содержат одну и ту же мысль;

но утвердительное предложение содержит и нечто еще, а именно, само утверждение». Гуссерль считал, что в том случае, когда мы слышим, как кто-то говорит «На улице идет дождь», мы способны схватывать в чистоте мыслительное содержание без каких либо решений о бытийной значимости мыслимого события. С этим можно согласиться, но на основании анализа Фреге теперь нужно добавить, что из сказанного нам непонятно, о чем все-таки пытается говорить агент речи: о чистом мыслительном содержании и соответственно о феноменологически редуцированном мире или о натуралистическом предмете и соответственно о мире естественной установки. То же происходит тогда, когда мы, как феноменологи, пытаемся что-то высказать сами. Мы хотим говорить о феноменологическом мире, однако, используя в своих дескрипциях естественный язык, мы постоянно находимся в опасности «провала» в естественную установку.

Если аналогию между гуссерлевским различением феноменологической и естественной установок и фрегевским различением смысла и значения признать правомерной, то на основании фрегевского анализа формальной структуры утвердительного предложения можно говорить о непригодности использования естественного языка для описания феноменологического опыта.

Там же. – С. 27.

Раздел II Интенциональность в аналитической философии и феноменологии § 1. Интенциональность в философии Дж. Серла Понятие интенциональности во многом определило тематику исследований самых разнообразных философских школ ХХ века. В этом смысле обсуждение проблем, связанных с природой интенциональных состояний и с онтологическим статусом интенционального объекта, представляет собой очень плодотворную почву для компаративного анализа различных направлений современной западной философии.

В данном параграфе мы хотим обсудить развитие интенционалистских теорий в аналитической философии. При этом мы не пойдем по пути наиболее широкого охвата материала, посвященного данной теме, но, напротив, сконцентрируемся на одной из наиболее репрезентативных для англо-американского интенционализма теорий – теории Джона Серла. Единственным, кого необходимо будет упомянуть в качестве предтечи данной теории, является П. Грайс, ибо именно его интерпретация значения языкового выражения положила начало интенционалистскому крену в аналитической философии. И в завершение, не забывая о плодотворности данной темы для историко-философской компаративистики, мы сравним серлевские идеи с одной из самых мощных интенционалистских теорий ХХ века – феноменологией Э. Гуссерля.

В первой половине столетия аналитическая философия, основанием которой выступали работы Фреге, не могла проявлять к идее интенциональности серьезного интереса. Это было связано с отчетливой антипсихологистской позицией немецкого логика, задавшего тон исследованиям в области философии языка. Фреге всегда акцентировал внимание на объективных семантических единицах, таких как мысль и референт. Попытки постановки вопроса о субъективной реализации такого семантического содержания всегда вызывали у Фреге подозрение, ибо их результатом мог стать глобальный эпистемологический релятивизм, что противоречило идее объективности научного знания.

Неудивительно, что те важнейшие семантические проекты, которые последовали за Фреге (сколь бы значительно ни отличались друг от друга исследования Рассела и «Трактат» раннего Витгенштейна), придерживались статической теории значения.

Значение языкового выражения здесь признавалось устойчивым объективным фактом, независимым от каких-либо переживаний субъекта, использующего язык. Сам замысел ранних аналитиков о построении идеального языка науки, конечно, должен был исключать внимание ко всему субъективному, частному, нацеливаясь, напротив, только на экспликацию универсальных структур.

Отчетливую альтернативу этому «классическому» варианту философии языка образуют исследования П. Грайса.1 Последний предложил различение, которое впоследствии оказалось решающим для развития интенционализма в англо-американском философском мире. Грайс, обратившись к анализу обыденного языка, указал на существенную двусмысленность английского слова «meaning» (решающего для семантических теорий), в котором обнаружил две составляющие: meaning как стационарное объективное значение языкового выражения и meaning как подразумевание, т. е. значение, зависимое от субъективных намерений (интенций) того, кто употребляет языковое выражение в коммуникативном процессе.

Естественно, что отдавая предпочтение интенциональному значению, Грайс пытается обосновать его более фундаментальный статус в языке по сравнению с производным от него стационарным значением. Делает он это весьма оригинальным Grice P. Studies in the Way of Words. – Cambridge, Mass: Harvard University Press, 1989.

образом, предлагая нам миф о происхождении языка. Здесь «миф» - термин самого Грайса, призванный указать на, конечно же, гипотетический характер изложения. Однако сам тип аргументации, получаемый из анализа естественной истории языка, представляется английскому философу существенным. Ниже, в очень краткой форме, представим изложение грайсовской гипотезы.

В своем историческом развитии язык прошел несколько стадий от функционирования естественных знаков, через появление искусственных (намеренных) знаков, призванных зафиксировать интенцию говорящего, к возникновению языковых выражений со стационарными значениями. Естественный знак появляется непроизвольно. Если вам по неосторожности крепко наступили на ногу, вы, конечно, можете усилием воли стерпеть боль и не дать знать во вне о происходящем, но можете и издать непроизвольный стон.

Находящиеся вокруг вас, вне зависимости от вашего желания или нежелания, могут из этого заключить, что вам больно. Естественные знаки наполняют природный мир.

Скрывающееся за тучами солнце и сильные порывы ветра – знаки надвигающейся грозы;

белки глаз, приобретшие желтоватый оттенок – знак болезни. Теперь представим зубной кабинет. Известная каждому неприятная процедура также иногда может сопровождаться стонами. И здесь опять же вы можете начать стонать непроизвольно от приступа сильной боли. Но может произойти и другое. К примеру, при профилактическом осмотре врач может сам, для того, чтобы обнаружить нездоровый зуб, попросить вас дать знать с помощью стона о том, что вы испытываете боль. Вот при этих обстоятельствах и появляется интенциональный знак. Вы издаете стон намеренно, с желанием сообщить вашему реципиенту об особом состоянии, которое может быть представлено в суждении «Мне больно». Здесь знак намеренно связывается вами с каким-либо интенциональным содержанием для того, чтобы донести, посредством именно этого знака, данное содержание до реципиента. Когда вы стоните непроизвольно, то вы сами в этот момент не имеете в виду что-либо, хотя другие могут интерпретировать этот стон как знак. Когда же вы стоните намеренно, то вы как бы говорите рядом стоящему: «Обрати внимание, мне больно!». Грайс говорит нам, что в этом и состояла следующая стадия развития языка – знаки стали употребляться для намеренного выражения субъективных психических содержаний.

В зубном кабинете, когда врач постоянно простит вас открыть рот пошире и не закрывать его до конца терапевтической процедуры, для коммуникативного продуцирования вашей интенции имеется весьма скудный арсенал знаков – вы можете стонать, кричать, ерзать в кресле, хватать врача за руку. Все эти знаки, в том случае если они намеренно наделяются интенциональным содержанием, оказываются имитацией непроизвольных естественных знаков. Выразительные возможности этих знаков ограничены. Их слишком мало, чтобы фиксировать более тонкие дифференциации интенциональных содержаний. Вполне логично в связи с этим предположить, что «коммуникативный взрыв» должен произойти на следующей стадии. А именно, на стадии отвлечения от использования только естественных знаков для выражения интенций.


Человеческая коммуникация делает резкий скачок в своем развитии в тот исторический момент, когда появляются искусственные знаки, когда достаточно членораздельные звуки начинают складываться в слоги и слова, когда хаотическое скобление камня о камень превращается в упорядоченные рисунки, а затем и в письменность. Искусственных знаков можно придумать сколько угодно, а значит появляется возможность гораздо более сложной дифференциации интенциональных содержаний вступающих в коммуникацию субъектов. Чем дальше знаковая система от звукового или графического подражания воспроизводимым событиям или естественным знакам в природе, тем более тонкая интенция может быть в ней зафиксирована.

Если бы вы зашли в кабинет невропатолога со словами «Доктор, меня мучают головные боли», а он в ответ на это перенаправил бы вас к проктологу, то вы имели бы все основания заключить, что врач вас неправильно понял. Если бы на призыв «Давайте дружить!» ваш реципиент принял бы боевую стойку, это означало бы, что он за таким знаком, как «дружба» закрепляет совершенно иное интенциональное содержание, нежели то, которое имеете вы. Для упорядоченной коммуникации необходима стабилизация значений. Как раз это событие, согласно Грайсу, и происходит на завершающей стадии формирования языка. Постепенно за определенными знаковыми комплексами закрепляется конвенционально устойчивое значение, которое позволяет нам легко определять, какие интенциональные содержания пытается до нас донести говорящий в данный момент. По отношению к огромному количеству знаков конвенции вполне прочны: пытаясь понять речь другого, мы не ошибаемся на каждом шагу.

Рисуя свой «миф» о происхождении языка, Грайс подводит нас к следующей импликации: «Если моя гипотеза верна, то стационарное значение знака, к которому обращалась постфрегеанская философия, иллюзорно». Значениями слов могут выступать только субъективные интенциональные содержания говорящих. «Объективное значение»

есть лишь конвенционально устойчивая субъективная интенция и ничего более. Значит основополагающим уровнем философии языка, в противовес намеренно отвлекающимся от субъективности исследованиям, которые нацелены на прояснение универсальных лингвистических структур, должен стать анализ обыденного языка в его актуальном интерсубъективном употреблении.

Приоритет, отданный Грайсом, интенциональному содержанию в формировании значения выражения позволил Дж. Серлу, пожалуй, самому авторитетному американскому философу, представляющему интенционализм, заявить о производном уровне проблем философии языка по сравнению с философией сознания. В самом деле, изучая специфику речевых действий, мы обнаруживаем их подобие соответствующей совокупности интенциональных состояний сознания говорящего, а конвенциональная стабилизация значений, о которой говорил Грайс, возможна тогда как производное наделение интенциональным содержанием языкового знака. Это интенциональное содержание сначала является составляющей ментального состояния субъекта и лишь потом, путем соответствующих преобразований, переходит в интенциональное содержание знака, становясь его значением. Интенциональность речи инициируется сознанием.

Однако Серл, конечно же, остается аналитическим философом. Это значит, что к исследованию сознания он все равно приступает посредством анализа языка. С его именем связано развитие так называемой теории речевых актов, начала которой были положены Дж. Остином1 в Англии. Кратко остановимся на главных моментах этой теории.

Любой речевой акт представляет собой сложную комбинацию действий, относящихся к различным регионам существующего. Допустим, в ответ на чью-либо просьбу, человек, намереваясь определить погоду, раздвигает шторы в комнате, выглядывает в окно и произносит: “Идет снег”. В этот момент, в соответствии с Серлем, агент речи продуцирует, по крайней мере, три основополагающих акта. Пропозициональный акт. В нем он осуществляет предикацию, формируя само интенциональное содержание речи.

Интенциональное содержание в данном случае – это то, что дано, но нерастворимо в ментальных состояниях субъекта. Иллокутивный акт (термин, который Серл заимствует у Остина). Это то ментальное состояние, в котором происходит позиционирование интенционального содержания. Агент речи имеет в ввиду содержание каким-либо определенным образом. В данном случае это простое утверждение присутствия интенционального объекта-события: идет снег. Иллокутивный акт относится исключительно к сфере психического. Это сама интенция, направленная к своему объекту в определенном качественном модусе. Акт произнесения. Этот акт относится к материальной сфере и представляет собой продуцирование фонем.

Остин Д. Избранное. – М., 1999.

Отчетливое различение данных типов актов мы обнаруживаем в соответствующем варьировании речевого действия. Агент речи может произнести «Идет снег», продуцируя другой пропозициональный акт, представляющий интенциональное содержание ‘светит Солнце’, по каким-либо причинам намеренно вводя реципиента в заблуждение. Произнося «Идет снег», он может иметь в виду интенциональное содержание ‘идет снег’, но при этом продуцировать иной иллокутивный акт, например, изменяя модальность утверждения с категорической на вероятностную в случае, если он сомневается в произносимом. Можно просто производить колебание воздуха, не продуцируя вслед акту произнесения ни пропозиционального, ни иллокутивного актов – считается, к примеру, что именно с такой речевой ситуацией мы сталкиваемся при наблюдении за больным, находящимся в бредовом состоянии. Наконец, можно совершать различные акты произнесения, продуцируя при этом одни и те же пропозициональные и иллокутивные акты – например, читая лекцию, профессор может беспрестанно думать о том, что если его жена сегодня снова забудет выключить утюг, уходя из дома, то в этот раз пожара избежать уже не удастся.

Естественно, что для успешной коммуникации при продуцировании речевых актов мы всегда должны действовать с оглядкой на конвенционально устойчивые образования языка. То или иное качество интенции, то или иное интенциональное содержание, как правило, имеют достаточно устойчивые формы выражения. Совершая речевое действие, агент речи надеется на то, что реципиент распознает то интенциональное содержание, которое он действительно имеет в виду. Для этого он и облекает свою интенцию в конвенционально устойчивую форму произнесения: подразумевая, что идет снег, он и говорит: «Идет снег», а не «Светит Солнце». Таким образом, в речевом акте преследуются сразу две цели: 1) донести свою интенцию до реципиента;

2) выполнить 1-e посредством разыскания подходящего для данной языковой конвенции акта произнесения.

Серл, несмотря на наличие очевидного плюрализма языковых конвенций, уверен в существовании определенных универсальных форм речи, общих всем языкам. Однако обсуждать устойчивые речевые формы, соответствующие тем или иным интенциональным содержаниям – дело, видимо, неблагодарное: лексика оказывается поистине необозримой. Серла, как интенционалиста, скорее, интересует не то, что дает о себе знать в речевом акте, а то, как (в каком качестве, с каким намерением) представлено то или иное интенциональное содержание. И здесь американский философ выделяет несколько универсальных форм иллокутивных актов, которые как раз и отвечают за качественное наполнение интенции.

Ассертивы – акты, в которых говорящий выражает свою уверенность в действительном существовании интенционального объекта-события (заметим, что характеристика данной формы интенции оказывается весьма грубой: ведь могут существовать различные модальности уверенности – см. выше). Пример: «Я утверждаю, что дверь закрыта».

Директивы – акты, в которых говорящий намеревается принудить реципиента осуществить нечто такое, что соответствует продуцируемому интенциональному содержанию. Пример: «Не забудь закрыть за собой дверь!»

Комиссивы – акты, в которых говорящий обязуется выполнить нечто такое, что соответствует продуцируемому интенциональному содержанию. Пример: «Я обязательно закрою за собой дверь».

Экспрессивы – акты, в которых говорящий высказывает свое отношение к продуцируемому интенциональному содержанию. Пример: «Хорошо, что дверь закрыта».

Декларации – акты, в которых говорящий сам, посредством осуществления речевого действия, учреждает существование того объекта-события, которое продуцируется в интенциональном содержании. Пример: «Объявляю ‘день открытых дверей’!»

Наиболее интересным в данной градации форм иллокутивных актов представляется одно из оснований деления. Речь идет о серлевском понятии «direction of fit» (направление соответствия).

Возможны два варианта направления соответствия: word-to-world direction of fit (направление соответствия от-слов-к-миру) и world-to-word direction of fit (направление соответствия от-мира-к-слову). Выделенным формам иллокутивных актов оказываются присущи следующие направления соответствия.

Ассертивам – от-слов-к-миру. Когда Коперник утверждал, что планеты вращаются вокруг Солнца по круговым орбитам, он полагал, что его слова соответствуют тому, что происходит в мире.

Директивам – от-мира-к-словам. Когда служащий пишет в заявлении своему руководителю: «Прошу предоставить мне отпуск за свой счет», он надеется на то, что, в случае положительного решения руководства, мир начнет соответствовать содержанию написанных в заявлении слов.


Комиссивам присуще направление соответствия от-мира-к-словам. Когда в зале суда свидетель произносит: «Клянусь говорить правду, только правду и ничего, кроме правды», он пытается убедить реципиентов, что мир будет соответствовать содержанию этой языковой сентенции.

Экспрессивы не обладают направлением соответствия. Положим, Кеплер воскликнул:

«Как божественно прекрасно то, что в своем движении планеты подчинены закону секторных скоростей!» Автор этой сентенции не обсуждает вопрос об истинности пропозиции «Движение планет подчиняется закону секторных скоростей». Истинность этой пропозиции уже предполагается заранее. Автор лишь высказывает свои эмоции по отношению к данному положению дел. Поэтому мы не можем приписать экспрессиву ассертивное направление соответствия. Естественно, что автор, продуцируя эту сентенцию, не принимает на себя никаких обязательств по переустройству мира. Значит и направление соответствия от мира-к-слову здесь также неуместно.

И наконец, скудность обсуждаемой характеристики у экспрессивов с лихвой восполняют декларации: здесь можно обнаружить сразу два вида направления соответствия. Когда Д. Буш произнес: «Объявляю Зимние Олимпийские Игры в Солт Лэйк Сити открытыми», он сделал так, что мир в эту секунду начал соответствовать его словам. Поскольку, однако, в отличие от директивов, здесь отсутствует буфер между сказанным и сделанным, постольку и сами слова в декларациях таковы, что в момент их произнесения они начинают соответствовать миру.

В дальнейшем Серл1 начинает спускаться с «семантической лестницы» и переходит от анализа речевых актов к исследованию интенциональных состояний сознания:

«…объясняя Интенциональность со стороны языка, я не имею в виду, что она имеет существенно и по необходимости языковой характер. Стремясь объяснить Интенциональность со стороны языка, я использую наше предварительное знание языка в качестве эвристического источника в объяснительных целях. Как только я завершу попытку прояснить природу Интенциональности, я буду утверждать, что отношение логической зависимости является в точности обратным. Язык выводится из Интенциональности, а не наоборот». Для надлежащего обеспечения этого перехода им разрабатывается параллелизм терминологии теории речевых актов и теории интенциональности. То, что по отношению к речевым актам называлось пропозициональным содержанием, выраженным в предложении языка, на уровне сознания именуется интенциональным содержанием;

илллокутивный акт, манифестирующий качественную характеристику речевого акта, именуется психологическим модусом, который представляет собой особый вид интенции, принимающей во внимание интенциональное содержание;

то, что на уровне языка Searle J. Intentionality: An Essay in the Philosophy of Mind. Cambridge: Cambridge University Press, 1983.

Ibid. – P. 5.

называлось утверждением при осуществлении ассертивных актов, на уровне сознания именуется полаганием существования того или иного события;

выраженный в директиве приказ имеет смысловую параллель с актом воления и т. д. При этом универсальными как в отношении речевых актов, так и в отношении интенциональных состояний оказываются направления соответствия и условия выполнимости [condition of satisfaction] интенций.

Как можно было бы показать вторичный уровень интенциональности речевых актов и зафиксировать их фундирование в активности сознания? Если Грайс выбрал генетическое обоснование, обращаясь к происхождению языка, то Серл прибегает к очень простому статическому аргументу. Производный характер интенциональности речевых актов демонстрируется тем, что в языке всегда сохраняется возможность лжи.

Известно, что при формализации показаний подозреваемых, посредством соответствующих методов, логика позволяет найти виновного, но при одном существенном допущении: все говорят правду. Значит Гарри, продуцируя на допросе высказывание: «Джон находился в трех шагах от места преступления и был свидетелем убийства», на самом деле, мог иметь в виду не то, о чем сообщает нам пропозициональное содержание его речевого акта. Если бы Гарри не был в состоянии лгать, то органам дознания не надобился бы обширный аппарат криминалистов, собирающих и анализирующих улики, вещественные доказательства – можно было бы ограничится только сбором и соотнесением показаний. Но Гарри лжет и делает это намеренно. Это значит, во-первых, что интенциональное содержание его психического переживания диссонирует с пропозициональным содержанием речевого акта;

и, во-вторых, он сам, собственными силами создает такой диссонанс. Он знает, что в соответствии с установленной конвенцией за тем речевым актом, который он продуцировал, другие будут полагать, что он имеет определенное переживание. Гарри пользуется этим. Он произносит: «Джон находился в трех шагах от места преступления и был свидетелем убийства», имея в виду при этом: ‘Джон в эту ночь крепко спал в своей постели’.

Возможность лжи в нашей речи показывает, что слова языка употребляются нами в принципе произвольно. Агент речи может по ошибке сказать «кот», имея в виду ‘кит’;

он может намеренно сделать комплемент: «Ты совсем не изменилась за эти годы!», имея в виду ‘Как ты постарела!’ Но вот чего он не может: думая о чем-то, он не в силах убедить себя в том, что не интендирует данное содержание. Может быть, он сможет себя заставить не думать об этом впредь, но вот сейчас, в момент, когда эта мысль пришла ему в голову, он не в состоянии противостоять ей. В этом и заключается различие первичной интенциональности психического переживания и вторичной интенциональности речевого акта. Интенциональность речи виртуальна, поэтому и возникает возможность лжи;

интенциональность переживания реальна, поэтому солгать самому себе невозможно.

Самым принципиальным моментом в описании отношения мышления (переживания) к языку Серл считает экспликацию самого перехода от первичной интенциональности психического к вторичной интенциональности лингвистического. Этому вопросу американский философ посвящает длительное и тщательное исследование. Мы укажем только на главный результат данной аналитической работы.

Неверно говорить, что, слушая речь собеседника, мы предполагаем за произносимыми им словами какие-то значения только потому, что всегда имеем в виду его внутреннее интендирование. Как будто бы мы постоянно пытаемся угадать за колебаниями воздуха, производимыми его ртом, те интенциональные содержания, на которые направлено его внимание. Коммуникативный принцип работы языка заключается в другом. Мы, скорее, обращаемся к тому, что он, собственно, говорит. Сам язык, а не субъекты речи здесь занимают превалирующее положение. Причина этого кроется в том, что речь как бы отрывается от говорящего, создавая иллюзию своей автономной интенциональности. Мы, слушая речь собеседника, предполагаем, что это сами слова что-то значат, мы ориентируемся именно на них. В этой иллюзорной интенциональности состоит тонкость перехода с абсолютно закрытого для других уровня субъективных содержаний сознания на интерсубъективный уровень коммуникации. Если бы язык не создавал подобной иллюзии, у нас бы не было средства для корреляции автономных миров наших сознаний.

Теория Дж. Серла, хотя и разработанная в классическом духе англо-американской аналитической традиции, т. е. с постоянным акцентированием лингвистической проблематики, вполне допускает корреляции с континентальной теорией интенциональности – феноменологией Э. Гуссерля. В самом деле, Серл, как и Гуссерль, считает именно сознание и его структуры отправной точкой философствования. В обоих теориях центральной темой является интенциональность как определяющая характеристика сознания. Оба мыслителя настаивают на единственной абсолютной данности – это данность первичного интенционального содержания в субъективных переживаниях. И тем не менее Серлу, опять же как типичному представителю англоязычной философии, совершенно чужда «трансцендентальная мистерия Гуссерля»

(фраза другого известного аналитика, под которой, как кажется, вполне мог бы подписаться и обсуждаемый нами американский философ1). Серл противостоит Гуссерлю активно, предпринимая попытки заделать ту «трансцендентальную брешь», которая, усилиями феноменологов, образовалась между Сознанием и Природой. Ниже кратко обсудим его аргументы.

Прежде всего, Серл остается физикалистом. Он ни на секунду не сомневается в том, что сознание представляет собой особую, сложно организованную взаимосвязь специфических природных элементов – и, конечно же, основанием для такого суждения выступают современные нейрофизиологические исследования. Но как быть с интенциональностью, которой сам американский философ приписал нередуцируемый субъективный статус? Серл выстраивает свой аргументацию на основании критики следующего пассажа Гуссерля: «Мы не имеем дело с внешним каузальным отношением, где следствие вполне вразумительно может быть тем, что оно само в себе есть без причины, или где причина порождает то, что могло бы существовать и независимо. Более пристальное рассмотрение показывает, что было бы в принципе абсурдным, здесь или в похожих случаях, принимать интенциональное как каузальное отношение, приписывать ему смысл эмпирического, субстанциально-каузального случая необходимой связи». Трансцендентальная брешь возникает из-за принципиального разведения этих двух типов отношений: интенционального и каузального. В последнее, говорит Гуссерль, вступают вещи природного мира внешним по отношению друг к другу образом. Они вполне могут существовать и до и после данной каузальной связи. Иное дело интенциональность: здесь связь акта и объекта неразрывна.

Серл пытается показать, что каузальность, в противовес Гуссерлю, самым тесным образом переплетается с интенциональностью, даже входит в само интенциональное отношение в качестве его внутреннего элемента. Подтверждение этого тезиса американский философ находит в анализе акта восприятия.

Допустим агент речи произносит: «Сегодня, когда я переходил улицу, меня чуть не сбила машина». Если ему зададут уточняющий вопрос: «Ты уверен, что зрительно воспринимал (действительно видел) автомобиль?», он ответит: «Конечно, я воспринимал (действительно видел), как он надвигался на меня с достаточно большой скоростью».

Если, используя язык, мы в самом деле различаем по значению два термина «фантазия» и «восприятие», то смысл последнего, кажется, должен быть таков: 1) передо мной находится объект;

2) этот объект существует независимо от меня самого;

3) этот объект является причиной возникновения моего акта внимания к нему. Таким образом Серл пытается показать, что каузальное отношение двух природных объектов (автомобиль и психофизическое состояние человека) само является внутренним интенциональным содержанием того акта, который интендирует значение термина «восприятие». Используя Smith B. Logic and Formal Ontology // Husserl’s Phenomenology: A Textbook. Lanham: University Press of America, 1989. – P. 29.

Husserl E. Logical Investigations. – New York: Humanities Press, 1970. – Vol. 2. – P. 571 – 572.

в языке слово «восприятие», мы сами, из своей субъективности, полагаем наличие независимого от нас природного мира и признаем его воздействие на наше тело.

Серл уверен, что такой анализ устраняет разрыв интенционального и каузального, Сознания и Природы. Кто с этим будет спорить? Комичность ситуации заключается в том, что феноменолог, по отношению к которому Серл и пытался выстроить свою критику, с чистой совестью подпишется под результатами этого анализа. Но заметил ли американский аналитик, что примирение Сознания и Природы может проходить двумя взаимоисключающими путями? Он, конечно, хотел погрузить интенциональное в природную среду, но вышло как раз наоборот. Серлу удался самый что ни на есть феноменологический анализ восприятия, который показывает, как само представление о природном мире возникает в качестве смысловой данности сознания. Природа сама становится интенциональным содержанием субъективности – а это ведь и есть тезис феноменологии, в соответствии с которым любой объект является интенциональным.

Натурализируемая интенциональность оборачивается, напротив, интенционализируемой натуралистичностью, и достаточно обоснованного преодоления трансцендентализма, который так раздражает англо-американских философов, достичь снова не удается.

§ 2. Понятие ‘производная интенциональность’ в современной американской философии В том, что лексикон современной философии сознания и языка был пополнен понятием ‘интенциональность’, заслуга австрийского психолога Ф. Брентано. Он ввел это понятие для проведения решающего различия между физическими и психическими явлениями.1 Любая физическая вещь автономна. Это значит, что она способна существовать без какой-либо поддержки извне. Конечно, всякая физическая вещь также не мыслима без тех отношений, в которые она вступает с другими вещами. Тем не менее, анализируя суждение «Кошка лежит на ковре», мы не сомневаемся в том, что данное отношение является внешним для каждого из объектов, представленных здесь. И кошка, и ковер без какого-либо ущерба для своего существования могут быть выведены за пределы этого отношения и поставлены в связь с другими объектами. Такой способ отношений как раз и характеризует специфику натуралистических связей вещей объективного мира.

Совсем иная ситуация предстает перед нами в качестве результатов анализа так называемых интенциональных связей. Здесь, как утверждает Брентано, связываемые вещи находятся во внутреннем отношении, они не мыслимы друг без друга за пределами этой связи. В интенциональное отношение вступают также два элемента. Однако в отличие от натуралистической связи здесь взаимодействуют не две физические вещи, а определенное психическое состояние и тот объект, в отношении к которому оно находится. Этот способ отношения может быть манифестирован в таких суждениях, как «Я вижу стол» или «Я желаю съесть апельсин».

То, что психические состояния, представленные пропозициональными установками «я вижу» и «я желаю», оказываются зависимыми от объектов, к которым они устремлены, достаточно очевидно. Но вот зависимость объекта от психического состояния, по крайней мере, в приведенных примерах, вполне может быть поставлена нами под сомнение. Ведь и стол, и апельсин, как объекты натуралистического мира вполне могут быть выведены за пределы указанных инетнциональных отношений. Они могут вступить в связь с другими натуралистическими объектами без какого-либо участия в этом событии интендирующего субъекта. Апельсин может лежать на столе в пустой комнате, когда там никого нет.

Brentano F. Psychology from an Empirical Standpoint. – London: Routledge and Kegan Paul. 1973.

Гораздо более сложные для натуралистического истолкования случаи, которые как раз и показывают вполне специфический характер интенционального отношения, возникают с введением виртуальных объектов. Рассмотрим суждение «Коперник убежден в том, что планеты вращаются вокруг Солнца по круговым орбитам». Здесь такие объекты, как планеты, вращающиеся по круговым орбитам, - виртуальны. На самом деле, в натуралистическом мире, они не существуют. Однако они, очевидно, присутствуют в интенциональном отношении как объекты, на которые направлено особое психическое переживание Коперника – его убеждение. Эти объекты не могут, в отличие от апельсина, без потери своих характеристик вступать в натуралистические отношения с другими объектами. Действительными для данного типа объектов оказываются только суждения с пропозициональными установками, раскрывающими их внутреннюю связь с определенными психическими состояниями.

Можно предложить очень простое разрешение проблемы существования виртуальных (интенциональных) объектов: интенциональным объектом оказывается просто определенный психический образ, некая ментальная идея, по типу идеи Локка.

Однако при более пристальном рассмотрении такое решение, очевидно, оказывается не верным. Интенциональный объект сам не есть что-то психическое. Коперник убежден не в том, что имеет ментальный образ вращающихся по круговым орбитам планет в своей голове, а в том, что все это происходит как раз за пределами него самого. Можно вообразить крылатого коня и быть убежденным в существовании этого образа в своей психике, но это совершенно отлично от ситуации убеждения в том, что крылатый конь действительно существует.

Это тонкое различение становится более заметным тогда, когда мы изменяем модусы интендирования с воображения на желание. Допустим, я желаю иметь крылья, чтобы летать над землей. В данном случае, очевидно, что я не стремлюсь к тому, чтобы заполучить ментальную идею крыльев у себя за спиной, не стремлюсь просто потому, что я и так ее уже имею в своем распоряжении. Я желаю иметь крылья как таковые, на самом деле. Этот интендированный объект желания не есть ментальный образ или идея.

Только по отношению к такой нементалистской интерпретации интенционального объекта и встает по-настоящему сложный вопрос. Где и как существуют интенциональные объекты, если можно показать, что они не существуют ни в натуралистическом мире, ни в мире психики?

Феноменология разрешила этот вопрос просто и радикально. Главная методическая операция феноменологии – редукция1 была введена как раз для того, чтобы преодолеть сложности в понимании онтологического статуса интенционального объекта. Гуссерль объявил именно интенциональные объекты единственными абсолютными реалиями.

Посредством редукции приостанавливалось продуцирование актов, полагающих самостоятельное бытие вещей. Натуралистический мир был «выведен за скобки» опыта, любой объект предстал как коррелят конститутивных актов сознания, т. е. именно как тот интенциональный объект, о котором и говорил Брентано.

Кроме разрешения вышеуказанного вопроса данный методический ход позволил Гуссерлю достичь еще одной, пожалуй, даже более важной цели – провести последовательное осуществление декартовского метода сомнения. Редукция приводила к интенциональным объектам (смысловым содержаниям сознания) – тем предельным очевидностям опыта, перед которыми пасовало любое мыслимое сомнение.

Интенциональный объект, как имманентная сознанию данность, схватывается, по мнению Гуссерля, с ясностью и отчетливостью, - теми характеристиками, которые Декарт считал необходимыми для осуществления познания.

Husserl E. Ideas Pertaining to a Pure Phenomenology and to a Phenomenological Philosophy, first book. – The Hague: Martinus Nijhoff, 1983.

Известно, что, заявив столь радикальную программу обоснования познания, феноменология оказалась очень влиятельным философским учением в континентальной Европе, начиная с рубежа XIX-XX вв. вплоть до наших дней. Тем не менее феноменология не может претендовать на статус эксклюзивного носителя прав на идею интенциональности, ибо последняя активно обсуждалась на протяжении ХХ в. и в англо американской философии сознания. Более того, подчас американцы предлагали такие интерпретации данной идеи, которые явно конфликтовали с уже ставшей классической трактовкой феноменологии. Рассмотрение таких альтернативных проектов в контексте компаративного анализа представляется небезынтересным, ибо должно позволить вынести оценку стойкости и весомости самого феноменологического проекта.

При рассмотрении проблемы интенциональности в традиции аналитической философии особый интерес представляет различение так называемых первичной (original) и производной (derivative) интенциональностей. Этот интерес обусловлен тремя причинами:

во-первых, тем, что данная дистинкция не была должным образом актуализирована в теории интенциональности Брентано–Гуссерля и значит позволяет отчетливо зафиксировать достижения аналитического способа обсуждения данной темы;



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 5 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.