авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |

«Е.В. Борисов, В.А. Ладов, В.А. Суровцев ЯЗЫК, СОЗНАНИЕ, МИР ОЧЕРКИ КОМПАРАТИВНОГО АНАЛИЗА ФЕНОМЕНОЛОГИИ И АНАЛИТИЧЕСКОЙ ФИЛОСОФИИ Исследования проведены в ...»

-- [ Страница 3 ] --

во-вторых, она разделяет самих англо-американских философов на два достаточно крупных лагеря, каждый из которых выдвигает свою собственную интерпретацию сущности человеческого сознания;

в-третьих, именно эта дистинкция является определяющей относительно вопроса о принципе построения и возможностях искусственного интеллекта (ИИ) – одной из самых актуальных тем современной когнитивной науки.

Наиболее репрезентативными в данном контексте представляются исследования Дж.

Серла и Д. Деннета. Включившись в дискуссию об ИИ, Дж. Серл представил свой, ставший широко известным, «аргумент китайской комнаты»,1 суть которого сводится к следующему. Допустим, человека, владеющего только английским, помещают в изолированную от внешнего мира комнату и предоставляют ему для чтения текст на китайском. Естественно, в виду того, что он не имеет ни малейшего представления о значении китайских иероглифов, текст оказывается для него набором чернильных закорючек на листе бумаги – человек ничего не понимает. Затем ему дают еще один лист бумаги, исписанный по-китайски, и в придачу к этому определенную инструкцию на родному ему английском о том, как можно было бы сравнить два китайских текста. Эта инструкция научает выявлению тождественных символов и определению закономерности их вхождения в более общий контекст. Когда приносят третий китайский текст, к нему прилагают вторую английскую инструкцию о сравнении последнего с двумя предыдущими и т. д. В итоге, после продолжительных упражнений испытуемому приносят чистый лист бумаги и просят что-нибудь написать по-китайски. К этому времени человек из китайской комнаты настолько хорошо освоил формальные символические закономерности, что, на удивление, действительно оказался способным написать вполне связный и понятный любому грамотному китайцу текст. Ну и наконец, чтобы произвести должный эффект, человека выводят из комнаты на обозрение широкой публике и представляют как англичанина, изучившего китайский, что сам виновник презентации не замедлит подтвердить своим безукоризненным знанием иероглифического письма.

Так понимает ли наш испытуемый китайский? Серл дает категорически отрицательный ответ на этот вопрос. Понимание должно сопровождаться актами первичной интенциональности, в которых сознание, еще до всякого обращения к каким Searle J. Minds, Brains, and Programs // The Philosophy of Artificial Intelligence, in M. Boden, ed. – Oxford University Press, 1990.

либо материальным носителям, т. е. к речи или письму, способно концентрироваться на внутренних интенциональных содержаниях, как нередуцируемых ни к чему другому фактах автономной психической жизни. Интенциональность языка производна, она возникает при намеренном наделении изначально пустых знаков значением, посредством замещения внутреннего интенционального содержания пропозициональным содержанием синтаксически организованных структур.

Для общественности, которая оценивала результаты обучения человека из китайской комнаты, возникла иллюзия того, что экзаменуемый действительно овладел китайским.

Причина этой иллюзии кроется в той привычке, в соответствии с которой люди предположили за пропозициональными содержаниями продуцированных человеком синтаксических форм его внутренние интенциональные содержания, явившиеся основой первых. Но на деле обучение в китайской комнате принесло прямо противоположные результаты. Человек научился формальным операциям со знаковой системой без какого либо собственного «интенционального участия» в этом предприятии. Пропозициональные содержания представленного на обозрение китайского письма имели смысл только для тех, кто действительно мог подкрепить их более фундаментальными интенциональными содержаниями своей психики. Человек из китайской комнаты сам не понял ничего из того, что написал.

По мысли Серла действия испытуемого англичанина полностью аналогичны работе ИИ. Искусственный интеллект, несмотря ни на какие интенсификации в сфере технологий, никогда не сможет достичь уровня человеческого сознания именно из-за невозможности преодолеть фундаментальный разрыв между первичной и производной интенциональностями. С помощью специальных программ, настраивающих на формальное оперирование символическими образованиями, ИИ может создавать иллюзии мощнейшей мыслительной активности, многократно превышающей способности человеческого сознания. Результаты такой деятельности ИИ оказываются, в самом деле, чрезвычайно полезными для человека. И тем не менее у нас нет никаких оснований тешить себя иллюзией существования «братьев по разуму». Искусственный интеллект не мыслит. Всю работу по содержательному наполнению пустых символических структур берет на себя человек, «прикрепляя» последние к внутренним интенциональным содержаниям – подлинным элементам разумной жизни.

Обсуждая работу автомата по продаже «Пепси-Колы», Д. Деннет1 без колебаний принимает серлевские аргументы. Что значат наши фразы: «Автомат понял, что я поместил в него настоящую американскую монету, и выдал мне банку с напитком» или «Я его обманул: вместо монеты я опустил в приемник подходящий кусок металла, он ошибся и снова угостил меня баночкой ‘Пепси’»? Только то, что мы используем исторически сложившуюся, привычную для нас форму речи. Мы антропоморфизируем автомат, приписывая ему знакомые нам самим интенциональные состояния.

Аргументируя в защиту данного тезиса, Деннет приводит в пример комичный случай из истории торговой индустрии. В пятидесятых американские автоматы по продаже напитков появились в Панаме, будучи оборудованы специальным детектором для приема панамских монет. Однако панамские и американские четвертаки оказались на то время очень подобными друг другу по форме, весу и даже по тому материалу, из которого они изготовлены. Автомат все чаще начал ошибаться, выдавая банку «Пепси» в том случае, когда вместо панамской монеты, в него помещали американскую. В результате эти первые автоматы по продаже напитков быстро исчезли из Панамы – их использование было невыгодно для панамского правительства.

Dennett D., Haugeland J. Intentionality // The Oxford Companion to the Mind, in R. L. Gregory, ed. – Oxford University Press 1987.

Что же мы имеем в виду, когда говорим здесь об ошибках устройства? Вполне можно представить себе ситуацию (правда, теперь не реальную, а только воображаемую), что панамское правительство благосклонно отнеслось к равноправному хождению панамских и американских денег на территории своей страны. Будет ли тогда действие автомата, в том случае, если он принимает американскую монету, считаться ошибкой?

Очевидно, нет. Значит одному и тому же физическому действию устройства могут быть приписаны различные интенциональные характеристики, различные модусы интенции. В данном случае – правильное восприятие и ошибочное восприятие. У нас нет сомнения в том, что само устройство не обладает «внутренним чувством» того, что оно ошибается в данный момент. Его физическое состояние всегда одно и то же, оно совершенно индифферентно по отношению к каким-либо интенциональным оценкам. Мы приписываем действию автомата производные интенциональные состояния только потому, что сами обладаем внутренней интенциональностью. Интенциональность наших действий во внешнем мире также производна, как и интенциональность действий автомата, но у нас есть что-то еще: первичная интенция, абсолютно недоступная обсуждаемому устройству.

Отметим еще один момент. Конструкторы детектора по приему монет могут проявлять чудеса инженерной мысли, научая автомат различать не только вес, форму и материал монет, но и отчеканенные на ее поверхностях знаки и рисунки так, что устройство окажется способным отличать друг от друга равные по весу, форме и материалу американские и панамские четвертаки. Тем не менее даже в этом случае мы по прежнему не сможем утверждать, что автомат понимает, что перед ним американская монета. Отчеканенные знаки и рисунки на американском четвертаке что-то «значат» для автомата только в отношении внешнего сравнения этих неровностей и закорючек с неровностями на панамской монете. Взятые сами по себе, без какого-либо внешнего материального отношения, эти неровности и закорючки не значат ничего. В процессе работы автомата они не отсылают ни к какому внутреннему интенциональному содержанию. Детектор в принципе не может понять, что такое американская монета.

Если бы исследование Деннета заканчивалось только этим тезисом, то сложно было бы отыскать какой-то особый смысл в том, чтобы обсуждать его теорию отдельно. На самом деле, позиция этого американского философа оказывается гораздо более оригинальной и, в конце концов, радикально отличной от интенционализма Дж. Серла.

Деннет, как мы только что увидели, полностью соглашается с Серлем в том, что ИИ не обладает первичной интенциональностью, а довольствуется лишь ее производными формами, навязанными ему из вне человеческим сообществом. Но в отличие от Серла он утверждает следующее: не только ИИ, но и человек не обладает первичной интенциональностью. Миф о первичной интенциональности – один из самых глубоких предрассудков классической философской традиции Запада.1 ИИ оказывается действительно подобным человеческому сознанию, но не в том, что он как и человек обладает первичной интенциональностью, а, наоборот, в том, что человек, как и ИИ, ей не обладает. Не ИИ похож на человека, а человек на ИИ. Деннет снова пытается репрезентировать свою позицию с помощью конкретных примеров. Последуем за ним.

Некто Джонс, отправившись в космическое путешествие, прибывает на планету Земля-Двойник (ЗД). Все здесь оказывается Джонсу знакомо: люди, дома, деревья, небо – все как на Земле. Пообедав в ресторане, пообщавшись с местными жителями и неспешно прогуливаясь по городу Джонс наткнулся на рекламный проспект, сообщавший об очередном туре скачек на лошадях на местном ипподроме. Джонс был очень возбужден этим обстоятельством и немедленно отправился на ипподром. Его возбуждение было Dennett D. Evolution, Error and Intentionaly // Sourcebook on the Foundations of Artificial Intelligence, in Y.

Wilks and D. Partridge, eds. – New Mexico University Press, 1988.

связано с тем, что на Земле он был предупрежден об одной странности фауны той планеты, на которую он улетал. ЗД есть точная копия Земли с одним исключением. Там, на скачках, кроме лошадей можно встретить особых животных – смошадей. Смошади ни по виду, ни по повадкам совершенно не отличаются от лошадей. И тем не менее смошади не есть лошади (мы можем предположить, например, что они отличаются друг от друга по структуре ДНК).

Так как Джонс имел интерес к познанию и был склонен к самонаблюдению, то его очень волновал вопрос о том, что с ним будет происходить, когда он увидит на ипподроме животных, как он будет пытаться отличить лошадь от смошади. При этом он знал, что данная эпистемологическая ситуация радикализируется тем фактом, что местные жители на ЗД для именования и смошадей, и лошадей используют одно и то же слово – «лошадь», так что выяснить у них с помощью вопроса то, с чем он имеет дело в своем восприятии, не представляется возможным.

Попав на ипподром и тщательно сосредоточившись на своих внутренних состояниях, Джонс с очевидностью обнаружил, что не имеет в данный момент ничего, что можно было бы назвать первичным интенциональным содержанием. Глядя на проносившихся мимо него животных, он не знал как себя вести, о чем думать: о том, что он имеет действительное восприятие лошади;

о том, что он имеет восприятие лошади, но ошибается, так как перед ним на самом деле смошадь;

о том, что он имеет действительное восприятие смошади;

или о том, что имеет восприятие смошади и ошибается, так как перед ним на самом деле лошадь?

Суть проблемы в том, что восприятие как определенное психическое переживание, действительно, имеет место также, как имеет место физическое состояние автомата Пепси-Колы в тот момент, когда в него опускают монету, но вот само интенциональное содержание в качестве смысловой интерпретации воспринимаемого объекта равным образом отсутствует в обоих случаях.

Как же тогда возникает определенная смысловая интерпретация? Она возникает из фона, окружения, из определенных, но, в конечном счете, произвольных правил приписывания интенциональных содержаний тем или иным состояниям. Если окружающие меня люди соглашаются признать в созерцаемых животных смошадей, то эти животные становятся смошадьми. Окружающие начинают и моему восприятию приписывать определенное интенциональное содержание и говорят: «Сейчас он видит смошадь». В конце концов, я совершаю самый изощренный психический пируэт. Я сам на свое полое переживание налагаю производное интенциональное содержание, принятое мной из сообщества, и убеждаю себя в том, что в самом деле вижу смошадь.

Нет сомнения, что сколь бы фантастическим ни выглядел пример Деннета, он, в качестве универсального эпистемологического аргумента, вполне может быть распространен на любое проявление познавательной активности субъекта, на все сферы опыта вообще.

Если появление любого интенционального содержания в сознании человека зависит от согласованных правил операций с объектами (более строго – с символами объектов, хотя Деннет не заостряет внимание на лингвистической стороне вопроса), то ИИ думает и понимает ничуть не меньше человека, точнее, человек понимает ничуть не больше, чем ИИ. Система программ возможного ИИ может охватить собой весь мир так, что при взаимной согласованности правил оперирования с объектами своей деятельности каждый элемент ИИ будет демонстрировать понимание (в прямом и единственном смысле этого слова) происходящего, этот мир будет также полон смысла, как и человеческий мир.

Что есть интенциональное содержание? По сути, это тот смысл, который мы приписываем предмету. Серл будет утверждать, что вот эта вещь для человека с очевидностью будет выступать интенционально как четвертак, таков ее смысл – это американская монета достоинством в 25 центов. И человек может удерживать этот смысл в своем переживании с ясностью и отчетливостью.

Однако контрпримеры не заставят себя долго ждать. Туземец, далекий от понятия о деньгах, но восхищенный прочностью вещи и ее эстетической привлекательностью (блестящая, идеально круглая) будет демонстрировать ее сородичам в качестве магического талисмана, дающего ему, скажем, какие-то новые силы и существенное превосходство над остальными. Если мы дадим эту вещь любому ребенку, который также еще не имеет понятия о деньгах, мы увидим, какое новое применение он найдет для нее – допустим, он поставит монету на ребро и будет катать ее, представляя колесо и т.д.

Эти примеры показывают то, что сама вещь не имеет никакого смысла. Она является только знаком, за которым именно мы сами обнаружим какие-либо значения. Но, исходя из вышесказанного, видно, что значений у этого знака может быть много. Данный предмет может стать и монетой, и талисманом, и детской игрушкой. Спрашивается, что представляет собой его корректное, правильное значение? Что я должен иметь в виду, какое интенциональное содержание, обращаясь в чувственном опыте к данной вещи?

Очевидно, что интенциональное содержание будет зависеть от контекста, от той общей смысловой ситуации, в которую помещен познающий. Вот здесь и возникает проблема.

Теперь, когда я понимаю это, понимаю плюрализм возможных интерпретаций смысла данной вещи, что я должен мыслить в данный момент? Могу ли я отдать себе отчет в том интенциональном содержании, которое я имею сейчас в виду? Что является смыслом данной вещи: А – монета;

В – или монета, или талисман;

С – или монета, или талисман, или колесо? Не оказываемся ли мы в положении автомата по продаже «Пепси-Колы»? Мы просто фиксируем что-то в чувственном опыте, в ощущениях, а смысловую интерпретацию этим sense-data задаем не мы, а контекст, сообщество, которое склоняет нас к тому, чтобы следовать в нашем смыслополагании тем или иным путем. Можем ли мы говорить, что интерпретируем данную вещь ошибочно, когда мыслим в ней содержание А? Ошибка оказывается релятивной контексту, как и в случае с ИИ. И главное, можем ли мы утверждать, что сейчас, обращаясь к данной вещи, мы мыслим содержание А, а не В? По крайней мере, из моего прошлого употребления этой вещи не следует, что я имел в виду именно А. Значит, сейчас, в данный момент моего обращения к той или иной вещи, я с одинаковым основанием могу интерпретировать интенциональное содержание моего сознания и как А, и как В, и как С и т.д. Человек оперирует вещами как знаками, не имея какого-либо устойчивого, фиксированного интенционального содержания. Значение вещи, как и значение знака в языке, подвержено, по словам Д.

Фодора1 – мыслителя, разделяющего по этому пункту позицию Деннета, – некоему диссипативному распаду, оно представляет собой дизъюнктивный ряд ad infinitum. И в силу конечности нашего познавательного аппарата весь этот ряд мы не в силах удержать во внимании.

Рассмотренная выше концепция Д. Деннета должна насторожить приверженцев гуссерлевской философии, ибо отрицание существования так называемой первичной интенциональности подрывает эпистемологический идеал картезианства (а именно, нацеленность на фиксацию ясных и отчетливых содержаний сознания), к которому стремилась и феноменология.

Fodor J. Representations. – Cambridge, MA: MIT Press, Bradford Books, 1981.

Раздел III Прагматический поворот в аналитической философии и феноменологии § 1. Л. Витгенштейн versus Э. Гуссерль Феноменология Э. Гуссерля оказалась одним из самых мощных эпистемологических проектов в философии ХХ века. Пожалуй, больше нигде с такой настойчивостью и последовательностью не ставился вопрос об основаниях познания, о нахождении твердой почвы того опыта, в котором фиксировалось бы нечто непосредственно данное, неподвластное процедурам сомнения. Во главу угла был поставлен главный вопрос эпистемологии: что я могу знать? Все феноменологическое предприятие было настойчивой попыткой дать максимально четкий ответ на этот вопрос.

По мнению некоторых современных представителей аналитической философии проблема следования правилу Л. Витгенштейна2 в интерпретации С. Крипке представляет собой некую предельную форму скептицизма в отношении вопроса о непосредственных смысловых данностях опыта. Если это действительно так, то такой скепсис каким-то образом должен затронуть и основные положения феноменологии – учения, утверждающего, что такие непосредственные данности могут быть обнаружены.

В связи с вышесказанным проведение компаративного анализа этих двух современных эпистемологических проектов представляется небезынтересным. Такой анализ покажет всю специфичность витгенштейновской позиции, радикализм его скепсиса, который оказывает разрушительное воздействие на теоретический фундамент феноменологии, ибо, в конце концов, развенчивает один из самых устойчивых мифов новоевропейской метафизики – миф Декарта о cogitatum как надежной основе познания.

Разумеется, прежде чем провести компаративное исследование, необходимо представить основные положения витгенштейновского скептицизма. Так мы и поступим.

Самой известной за последние два десятилетия интерпретацией «Философских исследований» оказалась та, что была изложена в книге американского философа и логика Сола Крипке «Витгенштейн о правилах и индивидуальном языке». Крипке удалось придать витгенштейновским аргументам столь ясную и последовательную форму, что именно его книга вновь возродила горячие дискуссии вокруг теории значения позднего Витгенштейна.

Стоит упомянуть, что многие критики Крипке указывали на несоответствие его интерпретации взглядам самого Витгенштейна. Вот что пишет, например, К. Макгинн:

«то, что сделал Крипке, являет собой впечатляющую и вызывающую аргументацию, которая, однако, имеет мало общего с собственно витгенштейновскими проблемами и утверждениями: в некотором важном смысле Крипке и реальный Витгенштейн даже не имеют дело с одними и теми же вопросами (у каждого из них своя ‘проблематика’)». В связи с этим необходимо сразу подчеркнуть, что целью настоящего исследования не является тщательное историко-философское прояснение корреляции взглядов Витгенштейна и Крипке. Оставляя этот вопрос в стороне, мы будем представлять теорию Витгенштейна так, как ее видит Крипке.

Американский логик сразу предлагает радикальный ход: если уж ставить вопрос о стабильности значения языкового выражения, то нужно ставить его на примере выражений самой строгой области знания. Если удастся высказать скепсис по отношению Pettit P. The Reality of Rule-following // Mind. – 1990. – Vol. XCIX. – No. 393, January. – P. 1 – 21.

Витгенштейн Л. Философские исследования // Витгенштейн Л. Философские работы. – М., 1994.

Kripke S. Wittgenstein on Rules and Private Language. – Oxford, 1982. (Русский перевод: Крипке С.

Витгенштейн о правилах и индивидуальном языке. – М: КАНОН+, 2010).

McGinn C. Wittgenstein on Meaning. – Oxford: Basil Blackwell, 1984. – P. 60.

к данной области словоупотребления, то сомнение автоматически будет распространяться и по отношению к другим, менее строгим областям науки. Поэтому для своего критического анализа Крипке выбирает употребление языковых выражений в математике.

Поставим вопрос: какое значение имеет математический знак «+»? Ответ очевиден:

значением «+» является плюс – арифметическая операция сложения. Сама эта операция представляет собой правило обращения с арифметическими предметностями – числами или же с количественными характеристиками любых материальных или идеальных предметов. Правило сложения может быть сформулировано следующим образом. Возьми две корзины с яблоками, пересчитай их в соответствии с десятичной системой счисления для натурального ряда чисел, затем высыпь содержимое обеих корзин в третью корзину и снова пересчитай. Если содержимое каждой из корзин равняется соответственно 68 и 57, то, очевидно, результатом выполнения операции сложения будет число 125.

Однако логически непротиворечиво предположить следующую ситуацию:

складывающий 68 и 57 выдает ответ 5. Мы, конечно, можем тут же обвинить его в нарушении правила, в его неспособности усвоения элементарной арифметической операции. Но можем предположить и другое. Что если складывающий при выполнении операции соотносил знак «+» с другим правилом – скажем, квус? Правило квуса (квожения) может быть сформулировано следующим образом. При пересчете яблок в третьей корзине поступай так, как гласит правило сложения, но в том случае, когда количество яблок в первой и второй корзинах достигнет 68 и 57 соответственно, всегда выдавай ответ 5. Правильное арифметическое действие, выполненное в соответствии с операцией квус, будет таким: 68+57=5.

Скептическая проблема может быть сформулирована двумя способами. Один из них предлагает Крипке. Мы не можем считать результат 68+57=5 однозначно неправильным, ибо из нашего предыдущего опыта употребления знака «+» – допустим, когда мы складывали 5+5=10, – не следует с необходимостью, что мы подразумевали под «+» плюс, т. е. использовали операцию сложения. При обращении со знаком в каждой новой ситуации его употребления мы не можем опереться на свой предыдущий опыт.

Предыдущий опыт употребления данного знака будет допускать различные интерпретации значения в настоящем.

Представляется, что та же проблема может быть сформулирована еще более лаконично. Какое значение имеет знак «+» в предложении «2+2=4»? Налицо явная двусмысленность этого знака. В данном употреблении не различимы значения плюс и квус. Знак «+» может с равным правом означать и то, и другое. Отсюда следует, что он не означает ничего.

Теперь мы оказываемся подготовленными к восприятию содержания § «Философских исследований», в котором, по мнению Крипке, как раз и зафиксирован скептический тезис Витгенштейна: «Наш парадокс был таким: правило не может определить никакого способа действия, ибо любой способ можно привести в соответствие с этим правилом. Ответ был таков: если любое действие можно согласовать с правилом, то любое действие можно сделать и противоречащим ему. Следовательно, тут не будет ни соответствия, ни противоречия». Позволим себе уточнить формулировку. Любое частное употребление языкового выражение может быть подведено под неограниченное количество правил употребления.

Любое частное употребление может быть противопоставлено любому правилу.

Следовательно, любое частное употребление языкового выражения не может быть с полной определенностью подведено под какое-либо правило.

И вот только здесь, исходя из такого специфического акцента на понятии следования правилу, проявляется все своеобразие витгенштейновской критики предшествующих теорий значения. Витгенштейн говорит следующее: какой-либо факт может считаться Витгенштейн Л. Цит. изд. – С. 163.

значением выражения только тогда, когда он обладает некой принуждающей силой, склоняющей нас к тому, чтобы связать его появление в поле нашего внимания именно с этим конкретным выражением языка. Проще говоря, факт значения выражения должен презентировать правило, в соответствии с которым мы будем употреблять данное выражение в будущем.

Поскольку математический пример Крипке не имеет отношения к вещественному миру, постольку номинативистская теория, принимающая в качестве значения выражений языка локализованные в объективном пространстве и времени материальные образования, здесь остается за рамками обсуждения. А вот в отношении теории концептуализма, понимающей значения как ментальные образы или переживания, находящиеся в сознании субъекта, мы вполне можем высказать соответствующие критические положения.

Продуцируя высказывание «2+2=4», я обращаю внимание на то, что имею вполне определенное психическое переживание. Однако, исходя из вышесказанного, очевидно, что само это переживание не может выступать в качестве факта значения выражения «+», ибо оно как раз не отвечает витгенштейновскому стандарту: своим присутствием в субъективности оно не способно внести стабильность в употребление данного выражения.

При продуцировании выражения «2+2=», которое сопровождается одним специфическим переживанием, я могу выдавать, по крайней мере, два различных ответа. Так будет происходить потому, что правило, обеспечивающее стабильность употребления, не может быть представлено в переживании вообще.

Обратим внимание на своеобразную радикальность такой критики концептуализма.

Гуссерль, критикуя концептуализм, делал акцент на темпоральной изменчивости психических переживаний. Тезис Гуссерля состоял в том, что переживание не может быть значением потому, что в новый момент времени у нас просто не будет возможности воспроизвести то же самое переживание. Текучесть потока психических феноменов не сможет обеспечить стабильности значения. Радикализм Витгенштейна в том, что мы можем утверждать невозможность обращения к психическому переживанию как к значению выражения даже в моментальном временном срезе: вот сейчас, в данном частном употреблении конкретное переживание не соотносится ни с каким правилом вообще.

Казалось бы, самым достойным претендентом на звание значения выражения является эйдетическое образование. Содержание эйдоса должно раскрываться в дефиниции. Что же еще можно обнаружить в содержании, как не правило, определяющее то, каким образом данное выражение должно «привязываться» в употреблении к данному эйдосу и только к нему? В самом деле, если мы предположим существование эйдоса сложения, то его содержанием как раз и будет выступать то правило-дефиниция, которое уже указанна нами выше: возьми две корзины яблок…и т. д.

Неоднократно встречающийся в литературе критический аргумент по отношению к универсалистской семантике, принимающей в качестве значений объективные платоновские эйдосы, состоит в сведении дефиниции ad infinitum. Утверждается, что при определении термина-дефиниендума, мы должны определить и все термины, составляющие дефиниенс. Очевидно, что этот процесс уходит в «дурную бесконечность», и потому значение дефиниендума оказывается непроясненным. Следуя же ходу рассуждения крипкевского Витгенштейна, мы снова можем обнаружить, сколь радикальной выглядит новая критическая аргументация. Мы можем, в противовес «критикам от ad infinitum» оставить универсалистам возможность утверждать цельное схватывание эйдетического образования в каком-то особом интеллектуальном опыте. Но даже тогда эйдос не сможет удовлетворить условиям стабилизации следования правилу, необходимым для того, чтобы данное образование претендовало на статус значения выражения.

Дело здесь вот в чем. Допустим, мы схватываем во всей полноте эйдос сложения – мы понимаем, что данное правило пересчета действует для любого количества яблок. И все же это условие не обеспечивает стабильность употребления выражения «+»:

сформулированный Крипке квазиэйдос квожения начинает «подстерегать» нас в каждом частном употреблении «+». Коварность квуса заключается в том, что в момент употребления «+» мы не подозреваем о его существовании и потому сами можем не отдавать себе отчета в том, что наши действия уже оказываются двусмысленными. Мы записываем: 2+2=4 в полной уверенности в том, что вот сейчас, в данный момент мы употребили выражение «+» в значении плюс. Мы уверенны в том, что знаем, как правильно употреблять это выражение в любом другом случае. Но эйдос квуса при этом мы вообще не приняли во внимание. Между тем, не будет противоречивым допущение, что этот эйдос задействован здесь латентным образом так, что при следующем употреблении «+» по отношению к 68 и 57 я буду выдавать ответ 5 и считать его правильным.

В итоге, проблема будет выглядеть следующим образом: в данном частном употреблении я в равной степени следую сразу двум эйдосам, но из-за латентности квуса настоящей двусмысленности я просто не замечаю. Данная ситуация возникает потому, что я не способен в момент этого частного словоупотребления созерцать сразу весь эйдетический универсум. Следствием описываемой ситуации становиться новый критический тезис по отношению к универсализму: эйдетическое образование не способно быть значением, ибо его содержание, даже воспринятое с полной определенностью, не обеспечивает стабильность в следовании правилу употребления того выражения, которое связывается с этим образованием.

По отношению к крипкевкой проблеме различения плюса и квуса нередко можно было встретить следующее возражение (см., например, у С. Блэкберна1): введение квазиправил слишком искусственно;

если бы эти странные правила действительно разрушали привычные диспозиции к означиванию, то в нашей повседневной речевой практике наступил бы полный хаос – каждый бы употреблял то или иное выражение как ему вздумается и претендовал бы при этом на собственную правоту;

однако, очевидно, что этого не происходит – на практике язык оказывается достаточно стабильным образованием, вполне приемлемым для нужд коммуникации;

следовательно, крипкевкая проблема есть только фикция теоретика, сгущающего краски скептицизма для того, чтобы просто заинтриговать философское сообщество.

Неизвестно, как бы ответил сам Крипке на данную критику – естественно, что она звучала уже после выхода в свет его книги, – но нам представляется вполне вразумительным следующий контраргумент. Бесспорно, что появление квус-правила и следования ему не есть широко распространенный факт нашей жизни. Но ведь мы, действительно, ставим данную эпистемологическую проблему теоретически. Мы спрашиваем: возможно ли следование квус-правилу в принципе? Мы спрашиваем и не можем предоставить удовлетворившего бы нас отрицательного ответа. Раз так, то наше следование плюс-правилу и, соответственно, наше употребление выражения «+» не является необходимым. Теоретически наше употребление «+» совершено случайно. Мы оправдываем себя лишь тем, что на практике мы способны продемонстрировать относительную стабильность нашей речи и потому употребление данного выражения кажется нам вполне вразумительным. Однако в теории, последовательно задавая вопросы об основании нашей позиции, «…мы доходим до такого уровня, где действуем без какой либо причины, которая могла бы оправдать наше действие. Мы действуем уверенно, но слепо». Предыдущий, критический по отношению к Крипке, аргумент, может быть встречен не только апелляцией к сугубо теоретическому уровню проблемы. Вопрос о стабильности значения станет более весомым в глазах практика, если мы продемонстрируем его не Blackburn S. The Individual Strikes Back // Synthese. – 1984. – No. 58.

Kripke S. Op. cit. – P. 87.

только на тех абстракциях, коими являются арифметические операции, но и на обычных предметах, данных в чувственном восприятии.

Хин Шин Ли приводит в пример следующий гипотетический диалог скептика с его критиком (сопротивляться скептику берется сам автор статьи):

«С: Давай проведем простой эксперимент. (Он показал мне фото какой-то деревянной конструкции, состоящей из прямоугольной доски и четырех опор, по высоте не выше щиколотки). Это «стол»?

Я: (Я никогда не видел раньше таких вещей. Мой прошлый опыт не имеет таких фактов, которые бы предоставили ориентир для моего нового употребления. Так или иначе, я все же пытаюсь следовать своему прошлому употреблению). Это скамья, а не стол.

С: Твое понятие «стол» может оказаться «цтолом». «Цтол» исключает японский стол…». Даже пытаясь задать значение слова остенсивно, т. е. через прямое указание на находящийся перед нами предмет, мы можем не заметить того, что впоследствии будем все же использовать разные правила употребления данного слова. Я и японец, одновременно глядя на предмет, находящийся в моей комнате (я имею в виду то, что называю словом «стол») будут, сами того не замечая, полагать разные значения для употребления слова «стол». Японец, осваивая значение русского слова «стол», будет понимать под ним и тот предмет, который находится сейчас у меня в комнате, но так же и тот, который привычен для японского интерьера, тогда как я включать японский стол в свое распространение значения слова «стол» не намерен, несмотря на то, что я, еще раз подчеркнем это, в данный момент могу и не догадываться о возможности такой ситуации – я никогда не видел японского стола. Следовательно, в данный момент мы не сможем заметить разницу в значениях слова «стол», хотя она уже существует, несмотря на, казалось бы, однозначное остенсивное определение, которым мы сейчас воспользовались.

Данный пример не является единственным. Интерпретаторы Крипке вдоволь поупражнялись в постановке обсуждаемой проблемы для различных ситуаций опыта.

Одними из наиболее популярных оказались гипотетические описания так называемого «Опыта Робинзона». Это связано с витгенштейновским тезисом о невозможности индивидуального языка, на котором в настоящем исследовании мы не акцентируем внимания. Тем не менее нельзя не увидеть того, что данные описания вновь и вновь ставят одну и ту же проблему – проблему следования правилу.

Г. Гиллет2 предлагает обсудить следующую ситуацию. Племя туземцев для создания запасов, обеспечивающих их жизнедеятельность, использовала посуду – глиняные горшки, в которые складывались добытые во время собирательства продукты. Для того, чтобы различать продукты по их функциональной принадлежности – допустим, чтобы отличать съедобные плоды от лекарственных (непригодных для внутреннего применения), – туземцы использовали цветовые обозначения. Красная полоска на горшке означала то, что в нем находятся фрукты и т. д. Допустим далее, что в какой-то момент времени все соплеменники, кроме одного, неожиданно заболели дальтонизмом – они перестали различать цвета полосок-знаков. Это дополнительное условие мы, развивая гипотезу Гиллета, вводим за тем, чтобы исключить возможность интерсубъективной корреляции дальнейших действий единственного здорового соплеменника. Проголодавшись, оставшийся здоровым «Робинзон» тянется к горшку с красной полоской, и вот здесь неожиданно появляется скептик, который задает ему вопрос.

Liu Xin Sheen Kripkenstein: Rule and Indeterminacy // Proceedings of the Twentieth World Congress of Philosophy Boston, Massachusetts U.S.A. 10-15 August 1998. [Электронный ресурс] Режим доступа:

http://www.bu.edu/wcp/Papers/Lang/LangLiu1.htm, свободный.

Gillett G. Humpty Dumpty and the Night of the Triffids: Individualism and Rule-Following // Synthese. – 1995. – Vol. 105. – No. 2, November. – P. 191 – 206.

Скептик: Почему ты уверен в том, что в данном горшке находятся съедобные фрукты, вдруг туда помещены ядовитые плоды?

Робинзон: Ранее нами было установлено, что красная полоса на горшке есть знак того, что в него помещены съедобные фрукты.

Скептик: Почему ты уверен в том, что красная полоска на горшке имеет в качестве своего значения то, что содержимым горшка оказывается фрукт? Из того, как ты употреблял данный знак ранее, не следует, что его значение именно таково. Возможно, твои соплеменники изначально полагали за красной полоской на горшке значение фруктояд. Это значит, что до определенного времени туда складывались фрукты, а с сегодняшнего дня – опасные для жизни плоды. Ты сам-то уверен в том, что употреблял ранее знак «красный» в значении фрукт? Ведь ты же подтверждал из раза в раз правильность своего употребления знака «красный» на практике: ты просовывал руку в горшок и сначала помещал, а потом, спустя некоторое время, вынимал оттуда фрукт. Но дело в том, что теоретически ты никак не сможешь обосновать, что во время исполнения этих действий знак «красный» имел в качестве своего значения именно фрукт, а не фруктояд, ибо в данных конкретных действиях эти два на самом деле разных значения знака были не различимы. Попытайся доказать сейчас, без обращения к интерсубъективной корреляции со своими соплеменниками, что ты сам имел в виду одно значение, а не другое. Проблема состоит в том, что если ты сам сегодняшним утром поместил в горшок с красной полоской ядовитый плод, то это действие невозможно интерпретировать как некорректное по отношению к твоему прошлому опыту.

В конце концов, скептик может логически принудить туземца – если тот, конечно, окажется способным воспринять логическую аргументацию и быть последовательным в своих умозаключениях – к тому, чтобы последний никогда больше не притрагивался к горшку с красной полоской.

Предыдущие примеры, кроме демонстрации распространения крипкевского скепсиса на языковые выражения для предметов чувственного опыта, показывают также и то, каким образом со стороны крипкевского Витгенштейна можно критиковать номинативистскую теорию значения. Номинативизм оказывается ущербным не только в том, что он не способен учреждать значения для абстрактных или несуществующих предметов. Витгенштейн вновь оказывается гораздо радикальнее: даже прямой чувственный опыт, конкретное остенсивное определение не способны задать стабильность значения языкового выражения, ибо сам воспринимаемый конкретный предмет не содержит в себе правило, задающее четкий критерий корректного употребления данного выражения в будущем.

В итоге, мы можем констатировать следующее. Витгенштейн, что становится наиболее заметным в интерпретации его идей Солом Крипке, отвергает претензии любой диспозиционной теории на фиксацию значения языкового выражения. Диспозиционная теория пытается усмотреть значение за пределами языка – в тех фактах мира, к которым нас отсылают слова. Это невозможно. Невозможно именно потому, что ни один из этих предполагаемых фактов не обеспечивает нас правилом, в соответствии с которым мы могли бы расценить наше дальнейшее употребление выражения как корректное. Значение не обнаруживается во внелингвистических фактах, значение не есть факт.

В ходе полемики с психологизмом на страницах «Логических исследований» Гуссерль утверждает концепцию эйдетической интуиции как единственно возможное основание стабильности познания. Каждое конкретное конституирование смысла вещи как оформление гилетически данного в чувственном опыте должно проводиться через подведение этих конкретных sense-data под то или иное устойчивое эйдетическое образование, четко фиксируемое в интеллектуальной интуиции.

Husserl E. Logische Untersuchungen. – Max Niemeyer Verlag Tbingen, 1980.

В дальнейшем, совершив «трансцендентальный поворот», Гуссерль добавляет к эйдетической редукции трансцендентальную.1 Здесь, основываясь на декартовском методе универсального сомнения, Гуссерль утверждает фундаментальный онтологический статус сознания как первичного бытийного региона и, следовательно, настаивает на том, что всякое эпистемологическое исследование, претендующее на строгость своих результатов, должно исходить из сферы трансцендентальной субъективности.

Еще позднее, в «Картезианских размышлениях»2 Гуссерль снова корректирует свою позицию. Он вводит в рассмотрение Другого. Конституирование смысла оказывается интерсубъективным процессом, основывающимся на идеях горизонта и мотиваций смыслополагания. Однако главные принципы феноменологии – фиксация феномена как непосредственной смысловой данности сознания в трансцендентальной сфере и концепт эйдетической интуиции по-прежнему остаются непоколебимыми.

Что значит наделить нечто предстоящее сознанию в опыте смыслом? Это значит подвести данный чувственный комплекс под то или иное эйдетическое образование и таким образом «впустить» этот феномен в сознание в качестве непосредственно переживаемого интенционального содержания. Но почему вот этот конкретный чувственный комплекс мы склонны подвести именно под этот эйдос? Можно ли здесь придумать еще какой-либо ответ кроме того, что, видимо, эйдос должен в самом своем содержании фиксировать правило, в соответствии с которым те или иные гилетические образования относить именно к нему?

Несмотря на кажущуюся очевидность, ответ на этот вопрос не является столь однозначным. Он зависит от решения проблемы соотношения языка и мышления. Ведь скептический тезис Витгенштейна–Крипке был сформулирован только относительно значений языковых выражений. Понятно, что более весомый и релевантный для феноменологии результат представленного выше скептического сомнения относительно правил достигался бы посредством показа неразрывной связи языка и актов сознания вообще, перенося, таким образом, проблему с уровня значения языкового выражения на уровень любой концептуализации.

Сказать, что ХХ век однозначно решает вопрос о соотношении языка и мышления в пользу их отождествления, значит слукавить. Эта тема по-прежнему остается дискуссионной даже в рамках самой аналитической философии, методическим основанием которой выступал «лингвистический поворот», не говоря уже о других традициях. П. Богосиан замечает по этому поводу следующее: «В Соединенных Штатах позиция Грайса о том, что лингвистические выражения приобретают свои семантические свойства за счет их употребления с определенными намерениями, убеждениями и желаниями, является наиболее влиятельной;

тогда как в Британии доминирует позиция Селларса (Витгенштейна?) о том, что мышление есть форма интернализированного говорения – речи inforo interne, как любил говорить Селларс». Очевидно, что для тех, кто разделяет точку зрения Селларса, проблема следования правилу автоматически окажется актуальной для всего ментального, ибо нет ничего в сознании, чего не было бы в языке. А вот для тех, кто склонен придерживаться позиции Грайса, ответ на этот вопрос уже не представляется столь несомненным. Если любое лингвистическое содержание черпает свою определенность из первоначально данных ментальных состояний, то все сказанное о значениях языковых выражений не сможет выступить аргументом для более фундаментального уровня ментального. Некоторые критики Крипке акцентировали внимание именно на этом моменте. Например, К.

Макгинн: «Мой третий тезис…настаивает на существовании реального пробела в крипкевском представлении своего парадокса. Он состоит в том, что Крипке должен Гуссерль Э. Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии. – М.: ДИК, 1999.

Гуссерль Э. Картезианские размышления. – СПб.: Наука, Ювента, 1998.

Boghossian P.A. The Rule-Following Considerations // Mind. – 1989. – Vol. XCVIII. – No. 392, October. – P.

510.

применить свой парадокс к уровню концептов;

то есть он должен показать, что понятие [notion] полагания определенного концепта [concept] также лишено фактического основания… Однако нельзя сказать, что Крипке проясняет, как это нужно сделать, как должно быть проведено распространение парадокса на уровень концептов;

но даже поверхностная рефлексия показывает, что это действие не является тривиальным». Поэтому в данном моменте нашего компаративного анализа мы вынуждены сделать существенную оговорку. Радикальная форма скептицизма, сформулированная Витгенштейном, окажется значимой в качестве критики оснований феноменологии только в том случае, если мы признаем истинность гипотезы о правомерности распространения результатов исследований в области философии языка на область философии сознания.

Если это последнее предположение верно, то перед Гуссерлем с неизбежностью встает та самая «странная» проблема следования правилу. В соответствии с § «Философских исследований» любое частное употребление слова можно подвести под бесчисленное количество правил употребления. Если эйдос действительно содержит правило конституирования, то витгенштейновский скептический тезис будет распространяться на феноменологию следующим образом. Каждое частное конституирование может быть подведено под бесчисленное количество эйдосов, ибо ни одно правило не может принудить к тому, чтобы следовать ему со всей определенностью на протяжении все новых и новых случаев реального смыслополагания.

С позиции феноменологии последовательность опыта достигается за счет разнообразных мотивационных ожиданий, полагаемых в определенном горизонте конституирования. Например, я созерцаю некие sense-data и подвожу их под эйдос «дом».

Содержание самого эйдетического образования склоняет меня к ожиданию того, что если я сейчас обойду это строение слева и посмотрю на него с обратной стороны, то я увижу сначала боковую, а затем и тыльную стену дома, ибо у дома не одна – фасадная, а, чаще всего, четыре стены. Если же, попытавшись проделать такое предприятие, я за фасадной стеной больше ничего не обнаруживаю, то происходит так называемый «ноэматический взрыв» – я удивляюсь и вместе с тем понимаю, что пытался соотнести данный чувственный комплекс не с тем эйдосом, которому он соответствует: оказывается, это был не дом, а декорация.

Кстати, характеристику мышления, очень схожую в данном пункте с феноменологической трактовкой процесса смыслоконституирования, дает Д. Дэвидсон – один из ведущих современных философов-аналитиков. Единственным отличительным признаком мышления, на котором Дэвидсон акцентирует внимание в любом контексте, является то, что мыслящий выказывает удивление в появлении того или иного момента очевидности. То, что субъект выказывает такое удивление означает, что он имел убеждение, чьим содержанием было то, что потенциальное содержание другого убеждения, скорее всего, должно быть истинным;

заранее он верил, что, скорее всего, р, и был удивлен, когда оказалось, что не-р2.

Скепсис в отношении следования правилу атрофирует в нас это переживание «взрыва» или «удивления», он указывает нам на то, что для удивления нет никаких причин. Ибо само удивление могло возникнуть только на основе убеждения в уверенном следовании тому или иному эйдетическому образованию в процессе смыслоконституирования. Однако тезис Витгенштейна ставит под сомнение эту уверенность. В каждом конкретном действии смыслоконституирования я не могу отдать себе твердого отчета в том, что знаю, под какой эйдос я сейчас подвожу данный чувственный комплекс.

McGinn C. Op. cit. – P. 144.

Davidson D. Rational Animals // Action and Events, in Ernest Le Pore and Brian McLaughhn (eds). – Oxford, 1985.

Представим, что при осмотре дома рядом со мной находился человек, который также как и я начал обходить строение слева. Однако в тот момент, когда я удивился отсутствию боковой стены, он никакого «смыслового взрыва» не испытал. Можно, конечно, предположить, что этот человек заранее подводил данные нам sense-data под эйдос декорация, но можно предположить и другое. Этот человек мог подводить данный чувственные комплекс под такой квазиэйдос, как кром, в содержании которого фиксируется вот что: до определенного во времени момента T не отличай содержание эйдоса кром от эйдоса дом, а после момента T не отличай содержание эйдоса кром от эйдоса декорация. Допустим, что момент нашего обхода дома с левой стороны от фасада и был моментом Т. В таком случае, человек, видевший ранее боковые стены строений, подводивший ранее определенные чувственные данные под эйдос кром и не удивлявшийся этому, не испытает удивления и сейчас, ибо возникающие в настоящий момент sense-data – отсутствие боковой стены – окажутся соответствующими данному эйдосу. Так вот после того, как я пойму в чем здесь дело, я могу в своем воображении вернуться назад и спросить теперь уже себя: что я подразумевал в прошлом, когда смотрел на фасады зданий? Я думал, что это дома или крома? Ничто из моих прошлых конституирований не может указать мне на то, что я имел в виду именно эйдос дома, что же теперь меня так удивляет? Мои удивления оказываются безосновательны, что, по Дэвидсону, кстати, означает потерю мышления, ибо смыслополагание начинает хаотическое движение, не подчиненное никаким заранее намеченным планам.

Данный пример, как и знаменитый пример Крипке, вновь оказывается слишком искусственным, а значит уязвимым для критики, основывающейся на аргументе о нереальности подобных ситуаций. Контраргумент в данном случае остается прежним:

такие ситуации теоретически возможны, а значит эпистемология как теория познания обязана с ними считаться.

Контраргумент от феноменологии может быть таким. Поздний Гуссерль признает, что смыслоконституирование осуществляется в горизонте интерсубъективности. Субъект не имеет исключительного автономного доступа к эйдетической сфере. Она формируется в сообществе сознающих. Разве все это не похоже на витгенштейновские идеи о «языковых играх», о «формах жизни»? Там утверждается как раз то, что генератором значений оказывается не субъект, а именно сообщество в целом. Но тогда получается, что, собственно, эта идея уже была представлена в феноменологии, и Витгенштейн ее не только никак не опровергает, но, напротив, следует ей.


Такая аргументация не лишена оснований. Она, по крайней мере, показывает то, что идея «языковой игры» или даже крипкевская разработка скептического решения проблемы следования правилу вряд ли могут претендовать на статус самых оригинальных витгенштейновских тезисов.

Иное дело сам скепсис в отношении следования правилу. Именно радикализм этой идеи развенчивает один из самых устойчивых предрассудков философской традиции – представление Декарта о непосредственных данных опыта. Все дело в том, что даже утверждая интерсубъективный горизонт смыслоконституирования, Гуссерль все равно не ставит под сомнение тот факт, что субъект вот сейчас, в этом интерсубъективном горизонте, отдает себе отчет в том, что он полагает как интенциональное содержание конститутивных актов. Субъект отдает себе отчет в том, что ему дано. От этой установки феноменолог не может отказаться. Ради этого замысливалась главная методическая операция феноменологии – редукция. Руководствуясь принципом универсального сомнения Декарта, необходимо было достичь некоего предельного эпистемического уровня – зафиксировать то, что дано в опыте с абсолютной несомненностью.

Интерпретируя витгенштейновскую идею «языковых игр» многие исследователи поступали подобным образом. Значение языкового выражения оказывается зависимым от сообщества вступающих в коммуникацию субъектов, оно определяется в рамках данного сообщества и может не совпадать со значением этого же выражения в другом контексте.

Какого-либо раз и навсегда данного, объективного значения ни одно выражение языка не имеет. Однако подобная, достаточно банальная трактовка витгеншнейновской теории также не собирается ставить под сомнение тот факт, что внутри контекста носители языка с полной определенностью оперируют значениями своих выражений. И уж во всяком случае, один единственный субъект сам для себя четко понимает то, что он имеет в виду, когда употребляет то ли иное слово.

Скепсис крипкевского Витгенштейна показывает, что декартовское cogitatum или гуссерлевское интенциональное содержание, констируируемое отчетливо и однозначно, при более тщательном рассмотрении оказываются иллюзорными. Исходя из такой трактовки, можно было бы рискнуть задать иное и, как кажется, менее тривиальное понимание идеи языковой игры. Значение слова рассматривается в контексте не потому, что мы отказываемся от его объективного референта, а потому, что это значение не фиксируется в субъективности. Концепция «значение как употребление» говорит не о том, что значение выражения формируется в его реальном употреблении в окружении сообщества, а, буквально, о том, что значение – это и есть употребление. Это, перефразируя Крипке, есть уверенное, но слепое действие и больше ничего. Мы употребляем слово наугад и следим за реакцией сообщества. Если наше употребление не вызовет отторжения, то мы будем считать его правильным. Но саму формулировку значения ни мой субъективный опыт, ни опыт сообщества продуцировать не в состоянии.

Корректнее было бы сказать, что сообщество формирует иллюзию значения, позволяет нам увереннее держаться там, где, на самом деле, при более тщательной постановке эпистемологических вопросов, оснований для такой уверенности не существует.

§ 2. Л. Витгенштейн и М. Хайдеггер:

прагматический поворот в теории значения Самодистанцирование современной философии от философии Нового времени, воплощенное в ряде проектов «преодоления метафизики» (от Хайдеггера и Карнапа до Хабермаса и Рорти), базируется на ряде кардиальных трансформаций философского мышления, одной из которых является «прагматический поворот» — тематизация практики в качестве носителя трансцендентальных структур. С поправкой на неизбежную ограниченность и «оговорочность» историко-философских обобщений «прагматический поворот» можно считать типологической характеристикой философии ХХ в., объединяющей столь разные «направления», как аналитическая философия и герменевтическая феноменология. В данном параграфе мы попытаемся проиллюстрировать это положение в рамках теории значения на материале семантических концепций Витгенштейна и Хайдеггера. Наш тезис состоит в следующем: в исследованиях обоих авторов тематизируется холистичность, медиальность, фактичность и перформативность значения — характеристики, определяющие прагматический сдвиг в философской семантике.

I. Контекстуальность и медиальность значения у раннего Витгенштейна В аналитической философии идея контекстуальности — семантической зависимости выражения от контекста — имеет конститутивное значение. Так, М. Даммит в своем исследовании исторического генезиса аналитической философии рассматривает тематизацию контекстуальности в качестве главной характеристики «лингвистического поворота1». Даммит возводит «принцип контекстуальности» к работе Г. Фреге «Основоположения арифметики», где он вводится применительно к числу;

мы же в Dummett M. Origins of Analytical Philosophy. – Cambridge, Massachusetts, 1996. – P. 5.

данном исследовании в качестве репрезентативной концепции рассмотрим более универсальную версию этого принципа, предложенную ранним Витгенштейном, и его дальнейшее развитие в прагматическом ключе.

В «Логико-философском трактате» принцип контекстуальности представлен как тезис о семантической несамодостаточности значения имени (и, соответственно, онтологической несамодостаточности предмета), т.е. о его зависимости от смысла предложения (соответственно, от структуры возможного факта): «Имя обретает значение лишь в контексте предложения1». В последующих текстах Витгенштейна этот принцип расширяется до холистического понимания языка как речевой деятельности: поздний Витгенштейн тематизирует не только зависимость значения имени от смысла предложения, но и зависимость смысла предложения от языковой игры, т.е. той речевой практики, в контексте которой данное предложение высказывается. Таким образом, принцип контекстуальности, развернутый в «Логико-философском трактате»

применительно к значению имени, можно считать первым шагом к холистической и прагматической трактовке языка у позднего Витгенштейна, поэтому в данном исследовании он заслуживает детального рассмотрения.

В «Трактате» принцип контекстуальности является одним из главных и сквозных мотивов: Витгенштейн эксплицирует его в разных аспектах/контекстах и, соответственно, дает ему ряд формулировок, которые иногда, как кажется на первый взгляд, не имеют между собой ничего общего. Первую формулировку мы находим уже в самом начале текста, в первом комментарии к первому тезису: «Мир есть совокупность фактов, а не вещей» (ЛФТ, 1.1). Этот онтологический тезис о зависимости объекта (вещи) от факта — с учетом изоморфизма между онтологической структурой мира и логико-семантической структурой языка — представляет собой точный эквивалент логико-семантического тезиса о зависимости значения имени от смысла предложения. «Элементарной единицей»

мира является факт, а не вещь, подобно тому как «элементарной единицей» языка является предложение, а не имя. Два процитированных тезиса можно рассматривать как наиболее общую формулировку принципа контекстуальности (на онтологическом и семантическом языках), которая затем специфицируется применительно к ряду частных вопросов, рассматриваемых в «Трактате»: в экспликации понятий вещи и факта (ЛФТ, 2.011 — 2.014), в определении понятия субстанции (ЛФТ, 2.021 — 2.0212), при интерпретации выражения в качестве пропозициональной переменной (ЛФТ, 3.313), в логико-семантическом разъяснении «бритвы Оккама» (ЛФТ, 3.326 – 3.328) и ее применении к «парадоксам Рассела» (ЛФТ, 3.333) и т.д. Но наиболее иллюстративная для нашей темы экспликация принципа контекстуальности дана во фрагментах 2.011 — 2.05 и 4.122 — 4.123, где Витгенштейн проводит различие между внутренними и внешними свойствами объекта (а также внутренними и внешними отношениями между объектами и между фактами). По нашему мнению, разворачивая эту дистинкцию, Витгенштейн уже в «Трактате» непосредственно подходит к конститутивным для прагматической теории значения тезисам о прагматическом и медиальном характере значения.

Внешние свойства объекта Витгенштейн понимает как эмпирические факты, и в соответствующих предложениях («снег белый», «Иван выше Петра» и т.п.) они обозначаются предикатами (белый, выше и т.п.). Внутренние свойства, таким образом, можно сначала определить негативно: это не факты;

соответственно, они не описываются предложениями. Однако они имеют определенное отношение к фактам/предложениям, которое представляет собой их позитивное определение: внутренние свойства суть возможность фактов (внешних свойств):

2.0123. Если я знаю объект, то я также знаю все возможности его вхождения в атомарные факты.

(Каждая такая возможность должна заключаться в природе объекта.) Витгенштейн Л. Логико-философский трактат. – М., 1958 (в дальнейших ссылках ЛФТ). Тезис 3.3.

Нельзя впоследствии найти новую возможность.

2.01231. Чтобы знать объект, я должен знать не внешние, а все его внутренние качества.

В этом пассаже представляются интересными следующие два момента:

1) Можно «знать объект», не зная его действительных (имеющих статус факта, т.е.

устанавливаемых эмпирически) характеристик: «знание» объекта может быть ограничено его внутренними свойствами. Ради терминологической ясности мы можем здесь различить два вида знания об объекте: семантическое знание, т.е. знание о возможности фактов, в структуру которых входит данный объект, и фактуальное — знание о действительных фактах, включающих в себя данный объект. Выбор термина «семантическое знание» обусловлен тем, что здесь имеется в виду только знание значения имени, которое не предполагает эмпирического знания о свойствах соответствующего объекта. Я могу ничего не знать в внешних свойствах снега, в частности, могу не знать, какого он цвета, но если значение этого имени мне известно, то я уже знаю, что он имеет некоторый цвет, а значит, знаю, что такие факты, как «снег является белым», «снег является синим», «снег является красным» и т.п. возможны. Иначе говоря, семантического знания недостаточно для утверждений о действительных свойствах объекта, но достаточно для формирования предположений. Тогда эмпирически подтвержденное предположение представляет собой фактуальное знание. Используя эти термины, мы можем переформулировать тезис Витгенштейна следующим образом:


семантическое знание объекта не зависит от фактуального знания, т.е. имеет априорный характер.

2) Семантическое знание объекта — знание его внутренних свойств — всегда является полным: мы не можем знать только некоторые возможности вхождения объекта в факты, а затем обнаружить новые — прежде неизвестные — возможности (обратим внимание на слово «все» в процитированных тезисах 2.0123 и 2.01231);

мы знаем о возможностях объекта или все, или ничего1. Этот второй тезис выводит различие между внутренними и внешними свойствами за рамки стандартной дистинкции возможного и действительного.

Новаторский момент тезиса о необходимой полноте априорного знания объекта связан с тем, что если я знаю все возможности вхождения объекта в факты, то я знаю также, какие факты (с участием данного объекта) невозможны. Т.е. я если я знаю, например, значение слова «человек», то я знаю также, что факт «Иван выше Петра» возможен, а факт «Иван выше логарифма» невозможен. Не существует таких фактов (или, что то же самое, «конфигураций объектов»), про которые я не знал бы, возможны они или нет, хотя о многих возможных фактах я могу не знать, имеют ли они место в действительности.

Таким образом, для Витгенштейна существенна не оппозиция возможное/действительное, но граница возможного, т.е. оппозиция возможное/невозможное (мыслимое/немыслимое, представимое/непредставимое и т.п.).

Переводя тезис на семантический язык: знать объект Х означает знать, какие предложения с именем «Х» являются осмысленными, а какие бессмысленными.

Суммируем сказанное. 1) Различие между внутренними и внешними свойствами — это различие между возможным и действительным, и оно соответствует различию между априорным и апостериорным и, далее между логикой и эмпирическим познанием: в перспективе логики объект рассматривается только априори, т.е. в аспекте его внутренних свойств. 2) Сфера возможного дана нам априори во всей ее полноте, а значит, равным образом априори нам дана сфера невозможного. Если для установления истинности или ложности (осмысленной) гипотезы необходим опыт, то ее осмысленность или По нашему мнению, в этом смысле нужно понимать загадочный тезис 2.02: «Объект прост». Простота объекта состоит не в его, скажем, физической неделимости или невозможности различения в нем частей, сторон и т.п.;

простота объекта имеет априорно-эпистемологический характер: неделимым является семантическое (априорное) знание объекта. При этом, конечно, наше фактуальное (эмпирическое) знание об объекте может быть сколь угодно несовершенным: фрагментарным, неадекватным, смутным… бессмысленность мы «усматриваем» априори. Таким образом, принцип контекстуальности имеет как «инклюзивную», так и «эксклюзивную» составляющие: он утверждает, что объекту существенным образом присуща как возможность вхождения в факты определенного класса (ЛФТ, 2.011), так и невозможность вхождения в факты некоторого другого класса. Объект в его априорной данности представляет собой границу между этими классами;

соответственно, имя представляет собой границу между классами осмысленных и абсурдных предложений, в состав которых оно может входить.

Здесь уместно сделать два существенных понятийных уточнения. Во-первых, когда речь идет о внутренних «свойствах» объекта, термин «свойство» используется условно:

строго говоря, свойство обозначается предикатом предложения, но всякое предложение приписывает объекту внешнее свойство;

внутренние же «свойства» не фиксируются в предложениях: они суть своего рода априорная характеристика предложений, повествующих о внешних свойствах. Как было сказано, внутренние «свойства» объекта очерчивают класс осмысленных и класс бессмысленных предложений о нем. Поэтому когда Витгенштейн говорит о знании «всех внутренних свойств», множественное число и местоимение «все» оказываются грамматической фикцией, используемой, по всей видимости, в силу неадекватности нашего языка — ориентированного на выражение эмпирического знания — задачам описания его собственной априорной структуры и, соответственно, априорной структуры мира1.

Во-вторых, применительно к «внутренним свойствам» столь же условно употребляется термин «знание» (а также использованные двумя абзацами выше выражения вроде данности, усмотрения и т.п.). Знание в строгом смысле этого слова — это апостериорное знание о фактах, выражающееся в предложениях, но «знание»

«внутренних свойств», которое мы назвали семантическим, оказывается, как было отмечено, за пределами сферы высказываемого. В каком же смысле о нем можно говорить как о знании?

На наш взгляд, в этом пункте намечена возможность прагматического сдвига в трактовке значения и, соответственно, семантического знания, — сдвига, который в полной мере осуществляется в теории языковых игр позднего Витгенштейна. Дело в том, что, учитывая бесконечность классов осмысленных и бессмысленных предложений с именем «Х» (возможных и невозможных фактов с соответствующим объектом), невозможно представить себе семантическое знание в некоторой актуальной субъективной реализации (например, в форме перечисления всех предложений указанных классов). Однако это «знание» в некотором смысле имеет место всегда, когда мы мыслим, и реализуется как практическая способность квалифицировать любое предложение в качестве осмысленного или бессмысленного. Семантическое знание — это не знание в обычном смысле, но априорная структура мира и языка, необходимым образом воплощенная в речевой деятельности;

по нашему мнению, этот тезис получает полную экспликацию в трактовке следования правилу (языковой игры) как практики в «Философских исследованиях2».

Такого рода неизбежные грамматические искажения суть одна из причин «бессмысленности»

(Unsinnigkeit) предложений самого «Трактата». В этом смысле показателен тезис 6.54: «Мои предложения что-то проясняют благодаря тому, что тот, кто меня понял, в конце концов распознает их бессмысленность, если он поднялся с их помощью - на них - выше их (он должен, так сказать, отбросить лестницу, после того как он взберется по ней наверх)» (перевод скорректирован).

Современный немецкий исследователь Т. Ренч в основательной монографии, посвященной Хайдеггеру и Витгенштейну, усматривает эксплицитный прагматический мотив уже в «Трактате». Основанием для этого вывода являются тезисы Витгенштейна, в которых речь идет об употреблении знака (3.326: «Для того чтобы узнать символ в знаке, мы должны учитывать осмысленное употребление»;

3.327, 3.328 и др.). Ренч интерпретирует эти тезисы в том смысле, что «Витгенштейн понимает априорную конституцию мира, определяемую логической формой, как употребление осмысленных предложений, и в этом смысле прагматически»: Rentsch Th. Heidegger und Wittgenstein. Existential- und Sprachanalysen zu den Grundlagen philosophischer Anthropologie. – Stuttgart, 2003. – S. 297. По нашему мнению, эта интерпретация поспешна:

дело в том, что, с точки зрения раннего Витгенштейна, возможности «осмысленного употребления знака»

Имплицитный прагматический сдвиг в теории значения сочетается у раннего Витгенштейна с другой существенной новацией — медиальной трактовкой логики и онтологии, которая в «Трактате» представлена в еще не окончательной, но уже вполне эксплицитной форме. Медиальность в данном случае означает автономию опосредующего «элемента» по отношению к опосредуемым, иначе говоря, тот случай, когда «посредник»

выступает не как некоторое дополнение к связываемым им терминам, но как среда, в которой они существуют. В самом деле: кажется очевидным, что априорная логико онтологическая структура мира/языка опосредует субъект-объектное отношение, коль скоро она делает возможной осмысленную речь субъекта об объекте. Однако это опосредование состоит не в том, что, скажем, логика делает возможной связь между самостоятельно существующими субъектом и объектом: у Витгенштейна медиальность понимается в более сильном смысле — в смысле независимости логики от субъекта и, соответственно, объекта. Логика не порождается человеческим мышлением или объективной действительностью, но впервые делает их возможными.

5.473. Логика должна сама о себе заботиться. […] В некотором смысле мы не можем делать ошибок в логике.

5.4731. Самоочевидность, о которой так много говорил Рассел, в логике может стать лишней только благодаря тому, что язык сам предотвращает каждую логическую ошибку. Априорность логики заключается в том, что нельзя нелогически мыслить.

Поскольку мыслить нелогически невозможно, язык (в его логической структурированности) не может быть продуктом человеческой креативности, и по этой же причине он не может рассматриваться как «отражение» структуры действительности:

объект (как пучок возможностей фактов) существует только в «логическом пространстве», т.е. в положенных логикой пределах. A propos: если иметь в виду медиалистский тезис об автономии «опосредующей» структуры по отношению к «опосредуемым» субъекту и объекту, то становится ясна условность различения логической структуры языка и онтологической структуры мира (и неуклюжесть таких конструкций, как «логико онтологическая структура мира/языка»): конечно, речь идет о единой структуре, описываемой двояко в силу вторичной субъект-объектной расщепленности нашего языка.

По нашему мнению, деструкция субъект-объектной оппозиции как отправного пункта философского мышления в пользу медиалистской модели языка получает естественное развитие в прагматической переориентации философской семантики, которая ниже будет рассмотрена на примере «фундаментальной онтологии» Хайдеггера и теории языковых игр позднего Витгенштейна.

II. Фактичность значения: Хайдеггер и поздний Витгенштейн На наш взгляд, фундаментальная онтология Хайдеггера и теория языковых игр Витгенштейна демонстрируют продуктивное взаимодополнение в области проблематики значения. В самом деле: если в «Логико-философском трактате» семантические исследования Витгенштейна фундированы в эксплицитной онтологии, однако, говоря языком Хайдеггера, это «онтология наличного», то поздний Витгенштейн, хотя и не подводит под свою новую семантику явной онтологической основы, имплицитно опирается на онтологию, которая в терминах Хайдеггера может быть названа «онтологией подручного». Вместе с тем, Хайдеггер, разворачивая в «Бытии и времени» «онтологию хоть и воплощаются в речевой практике, но не зависят от нее;

сфера возможного для языка определена — и отграничена от сферы невозможного — априори, т.е. независимо от фактичной речевой деятельности.

Однако де-теоретизация семантического знания открывает возможность для прагматической трансформации семантики и, таким образом, может рассматриваться как одна из «точек роста» позднейшей теории языковых игр.

подручного», ограничивается онтологическим фундированием теории значения (наиболее явным образом — в § 18), не предпринимая ее детальной разработки. Таким образом, ранний Хайдеггер и поздний Витгенштейн вносят существенный вклад в прагматическую семантику, разрабатывая онтологический базис и собственное содержание семантики, главной новацией которой является, как мы покажем ниже, тезис о фактичности значения.

Поэтому в отличие от К.-О. Апеля, проводящего параллели, с одной стороны, между ранним Витгенштейном и ранним Хайдеггером и, с другой стороны, между поздним Витгенштейном и поздним Хайдеггером1, нам — в контексте данного исследования — представляется более продуктивной параллель между ранним Хайдеггером и поздним Витгенштейном. Однако отметим, что в указанной работе Апеля показан общий для Витгенштейна и Хайдеггера мотив критики «метафизики», существенно дополняющий параллелизм их теорий значения: оба автора осмысляют метафизику как форму самоотчуждения (Selbstentfremdung), воплощенного в речевых практиках или в формах «экзистирования2».

Прагматический характер философии языка Хайдеггера обусловлен прежде всего тем, что лингвистическое значение он рассматривает в контексте повседневной «озабоченности» — повседневного практического обращения с «подручным» сущим.

Многообразие таких способов бытия-в можно обозначить, перечислив следующие примеры: иметь дело с чем-то, производить что-то, возделывать что-то и ухаживать за чем-то, использовать что-то, предоставить что-то самому себе и оставить на произвол судьбы, предпринимать, осуществлять, разузнавать, опрашивать, рассматривать, обсуждать, определять3… При этом новаторское различение подручного и наличного у Хайдеггера имплицирует также новую трактовку контекстуальности и медиальности. Рассмотрим три наиболее существенных для нашей темы момента хайдеггеровского учения о «внутримировом сущем» — холизм, прагматизм и медиализм.

1) Прежде всего следует иметь в виду холистичность мира подручного. Трактуя вещь как подручное «средство», Хайдеггер тем самым приписывает ему в качестве существенных характеристик пригодность для того или иного действия, которое, в свою очередь, разворачивается ради некоторой цели: в хрестоматийном примере из § 18 «Бытия и времени» (SZ. S. 84) молоток пригоден для забивания гвоздей, которое предпринимается — в конечном счете — ради возможности бытия человека4. Подчеркнем, что трехмерная система отсылок от вещи a) к другой вещи, b) к действию, для которого эта вещь пригодна, и c) к цели, ради которой это действие предпринимается (молоток отсылает к гвоздям и скрепляемому материалу, к забиванию гвоздей и защите от непогоды как конечной цели строительства) конститутивна для вещи, т.е. является не привходящим ее свойством, которого могло бы и не быть, но образует способ ее бытия. Рискнем перевести этот несколько туманный термин на язык «Логико-философского трактата» — отвлекаясь от иных контекстов и с поправкой на то обстоятельство, что «Трактат» написан в рамках онтологии наличного: способ бытия вещи — это совокупность ее внутренних свойств.

Эквивалентность здесь состоит в том, что «способ бытия» вещи — это предмет семантического «знания» (которое у Хайдеггера, как и у Витгенштейна, имеет характер практической способности);

если я знаю о некоторой вещи только одно — что она Apel K.-O. Wittgenstein und Heidegger. Die Frage nach dem Sinn von Sein und der Sinnlosigkeitsverdacht gegen alle Metaphysik // Apel K.-O. Transformation der Philosophie. Bd. 1. Sprachanalytik, Semiotik, Hermeneutik. – Frankfurt/Main, 1976. – S. 225-275.

Ibid. - S. 227.

Heidegger M. Sein und Zeit. – Tbingen, 1986 (в дальнейших ссылках SZ). – S. 56-57. Здесь и далее цитаты даются в моем переводе. В переводе В.В. Бибихина: Хайдеггер М. Бытие и время. М., 1997.

Строго говоря, речь здесь идет о вот-бытии (Dasein, в переводе В.В. Бибихина присутствие), которое, по Хайдеггеру, не следует трактовать антропологически, но в данном контексте мы можем отвлечься от дистинкции понятий человек и вот-бытие.

представляет собой молоток, — то это семантическое знание о том, что ее бытие состоит в ее пригодности для забивания гвоздей1.

Наличное — объект восприятия и теоретического рассмотрения — мыслимо в изоляции. В самом деле: наличное конституировано как единство объективных свойств, таких как цвет, форма, вес, плотность и т.п., и по меньшей мере некоторые из этих свойств могут приписываться объекту безотносительно к другим объектам (если вес можно определить только в контексте взаимодействия между объектами, то цвет — в рамках повседневных представлений — может рассматриваться как собственное свойство объекта, никак не связывающее его с другими). Т.е. при описании объекта (будем вслед за Хайдеггером использовать этот термин как синоним термина «наличное») мы — в значительной мере — можем не учитывать его окружение;

объект допускает абстрагирующее извлечение из контекста (молоток тяжел и тверд независимо от какого бы то ни было контекста). Описание же подручного с необходимостью предполагает содержательно определенные отсылки к его окружению, к «целому средств» (SZ. S. 69):

описать молоток как подручное значит указать, для чего он используется.

2) Тезис о конститутивной включенности подручной вещи в некое целое представляет собой формальный аналог принципа контекстуальности раннего Витгенштейна, однако здесь необходимо учитывать праксеологическую трактовку контекста у Хайдеггера, позволяющую рассматривать «фундаментальную онтологию» как одну из первых версий прагматически ориентированной философии языка. В этом смысле главной новацией Хайдеггера является введение понятия «озабоченного обращения» с вещью — по мнению К.Ф. Гетмана, «центрального понятия прагматической программы Хайдеггера2» — как формы ее первичной данности. Если наличное дано в изолирующем восприятии, то подручное — в интегрирующем обращении (использовании).

3) Наконец, существенной характеристикой подручного является его «незаметность», или нетематичность, нарушение которой приводит к трансформации «способа бытия»

вещи из подручности в наличествование и, в аспекте способа данности вещи, к переходу от ее использования к не-практическому восприятию, рассмотрению, познанию и т.п.

Иначе говоря, вещь, поскольку она используется как подручное средство, не обращает на себя нашего внимания. Для Хайдеггера это не случайное обстоятельство «психологии восприятия», но, опять же, онтологическая характеристика вещи, позволяющая рассматривать структуру подручного мира (его «мировость» — Weltlichkeit), т.е. систему связей отсылания, как медиальную. Действительно, онтологический характер «незаметности» говорит о том, что определенность подручного сущего не является продуктом субъективного полагания: мы не наделяем наличные вещи функциями средств, но находим себя в мире подручного. Однако это «прагматизированная» медиальность: у Хайдеггера «мировость мира» воплощена не в способности высказывать осмысленные предложения, как у раннего Витгенштейна, но в «движении по связям отсылания» — в структурированной ими практической жизни.

Структура озабоченного бытия-в-мире — система «связей отсылания» между подручными вещами, целями и формами деятельности — является основой лингвистического значения;

неслучайно Хайдеггер обозначает эту структуру термином «значимость» (§ 18). Эта онтологическая основа значения имеет следствием радикальный тезис, в котором — отметим это, забегая вперед, — проявляется удивительная конгениальность Хайдеггера и позднего Витгенштейна: значение выражения (слова, фразы, предложения) конституируется конкретной ситуацией, в которой оно произносится. Так, различая «апофантическое и герменевтическое Как» (предложения, в В этом переводе мы следуем Т. Ренчу, по мнению которого «онтологическое различие» (различие между бытием и сущим) имеет свой аналог в «Логико-философском трактате» (где оно представлено как различие логического и эмпирического) и играет в нем «смыслоконститутивную роль»: Rentsch Th. Op. cit. – S. 363.

Gethmann C.F. Heideggers Konzeption des Handelns in Sein und Zeit // Heidegger und die praktische Philosophie.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.