авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 19 |

«Reihe Ethnohermeneutik und Ethnorhetorik Band 11 Herausgeber der Reihe H. Barthel, E.A. Pimenov WELT IN DER SPRACHE ...»

-- [ Страница 2 ] --

Это выражается в том, что на частные концепты метальной сферы «чело век» последовательно распространяются образные модели, отражающие способ категоризации человека (или наоборот):

а) образ света: лучатся глаза, лучится взгляд, лучится улыбка, лучится лицо, морщинки лучатся улыбкой (лучики морщинок), девочка лучится радостью, лучится радость;

б) образ жидкости: …заблестели недобрым блеском глаза: Чапаев бурлил негодованием… (Фурманов);

Стихия сладострастия бурлит в Мите… (Кантор);

…отвечал Вихров, еле удерживаясь от прихлынувшего задора (Леонов);

Воспоминания нахлынули на нее …она потонула в них (Тургенев);

…чувствуя всем сердцем своим, как надежда вливается в его сердце (Достоевский);

Нутро ее наливалось теменью, клокотала в нем злоба… (Астафьев);

…что ответить, как отозваться на страстный поток насмешек и острот (Фурманов);

И слова его полились рекою (Тургенев).

В то же время любое «приложение» образа обусловливается и фиксацией сходства, т.е. метонимическая и метафорическая составляющая когнитивного механизма «работают» в тесном взаимодействии. Если роль метафоры в порождении приведенных и подобных выражений очевидна, то метонимия играет незаметную, но не менее важную роль в образном моделировании действительности: предопределяет типы метафорических моделей, концептуализирующих объект, векторы их движения, обеспечи вает их экспансию.

Итак, взаимодействие метафоры и метонимии проявляется в разных формах.

1. Диахронический подход позволяет усмотреть тенденцию к транс формации синкретической семантики слова в полисемантическую структу ру с установлением отношений метафорической производности между зна чениями, в том числе тенденцию к трансформации исходной метонимии в метафору.

2. Весьма значимыми оказываются метонимические механизмы в об разной языковой картине при ее интерпретации в синхроническом плане.

В плане синхронии дифференциация статического и динамического аспектов анализа позволяет обнаружить постоянное взаимодействие мета форических и метонимических механизмов при порождении образных выражений.

Во-первых, гештальтная структура хранения знания обусловливает то, что образное моделирование абстракций закономерно осуществляется по аналогии с реалиями, от которых эти абстракции были отчуждены сознанием как самостоятельные сущности и с которыми связаны отно шениями смежности, отношениями предмет – его атрибут в широком смысле (например: солнце закат, восход, заря, утро, вечер, день, сутки и т.д.;

человек сознание, чувство, ум, сомнение, совесть, долг, фантазия, воображение, память, демократия, власть и т.д.). Следовательно, метони мический механизм своеобразно прокладывает русло для движения образа, «подсказывая» способ концептуализации абстрактного понятия по образу и подобию смежной материальной реалии, а метафорический обеспечивает сопоставление двух реалий, оказавшихся в отношениях образного отож дествления (гаснет день: день = огонь), с целью установления или созда ния сходства между ними. Другими словами, проникновению образа в конкретную ментальную сферу (огня – в сферу суточного времени, жид кости – в сферу эмоций, вместилища – в сферу психики и т.д.) спо собствует (и, видимо, предшествует) метонимический сдвиг, за которым следует метафорическое осмысление его результата.

В результате первичного метонимического сдвига происходит отрыв образа от мотивирующей реалии (представления об огне от представления о солнце), он получает статус метафорической модели, функционирующей самостоятельно. Но, оторвавшись, образ не «порывает» окончательно с мотивировавшей его реалией. Эта связь (эмпирическая опора) способст вует закреплению метафорической модели в данной ментальной сфере (образа огня как средства интерпретации суточного времени) в картине мира любой культурной эпохи.

Во-вторых, дальнейшее функционирование образа в данной сфере, его воспроизведение по отношению к разным частным денотатам этой сфе ры (гаснет небо – закат – день – вечер и др.;

горит желание – вспыхнул интерес – глаза загорелись – взгляд вспыхнул – улыбка погасла – лицо вспыхнуло – человек загорелся идеей – мысль вспыхнула в сознании – созна ние погасло – жизнь в нем догорала и др.) обусловлено одновременной двойной мотивацией: метонимический механизм определяет векторы даль нейшего движения образа в данной сфере, за которыми стоят разнообраз ные типы смежности – пространственной, ситуативной, логической, вре менной и т.д., а метафорический – поиски линий сходства двух реалий по коммуникативно актуальным признакам (‘блеск’, ‘свет’, ‘красный цвет’, ‘окончание процесса’, ‘интенсивность процесса’ и мн. др.). На одну линию мотивации носитель языка опирается сознательно (с целью фиксации сходства), на другую не вполне осознанно. Неосознанность, стихийность действия метонимического механизма (как в момент первичного метони мического сдвига представления с материальной реалии на смежную идеальную, так и в последующем, в процессе регулярного воспроизведе ния образа в какой-либо сфере) не является неожиданностью: этой особен ностью отличается и большая часть лексической метонимии (переносы слов-названий), которая говорящим не осознается 10. Незаметность смеще ния объясняется тем, что оно не имеет целью выражение нового смысла, а возникает вследствие стремления к экономии. Метафора же, в отличие от метонимии, имеет креативный характер – направлена на создание нового смысла, обогащает структуру соответствующего концепта, является целе направленным актом, имеет существенное гносеологическое значение и потому не остается незамеченной.

Метонимия определяет множественные векторы движения метафо рической модели как способа интерпретации одной ментальной сферы.

Любая образная модель, попав в определенную сферу, оказывается во власти метонимического механизма, который управляет векторами ее движения и обеспечивает её экспансию в этой сфере, и в целом, следова тельно, именно он предопределяет глобализацию образного моделирования действительности.

Ср. фразу из разговорной речи: У вас нет ключа от Маргариты Васильевны [‘от ее кабинета’]?

Вернемся к точке зрения, согласно которой современная образность типологически обусловлена спецификой мифологического мышления, наследницей которого она является. Выше уже отмечалась узость такой оценки. С одной стороны, современная образность – наследие предыдущих эпох, в том числе эпохи мифологического сознания, хотя и принципиально переосмысленная, собственно как образность (характеризующаяся семан тической двуплановостью) возникшая в последующую эпоху, во многом в результате метафорического осмысления того, что генетически метафорой не было. В то же время современная образность, как и «образность»

носителя мифологического сознания, предопределена когнитивными меха низмами речемышления, в которых, как можно полагать, существенную роль играет опора на отношения смежности.

3. Выше были отмечены отдельные случаи совпадения векторов переноса лексемы-названия и способа концептуализации с конкретной реа лии на абстрактную (солнце ‘светило’ ‘сутки’;

буза ‘напиток’ ‘сос тояние, вызванное его приемом’). Такие совпадения не случайны и яв ляются, по нашим наблюдениям, достаточно регулярными. Смежность двух реалий разной природы (человека и его абстрагированного свойства;

материального объекта и абстрагированного от него свойства;

вместилища и вместимого и т.п.), их гештальтное единство в сознании в условиях актуальности соответствующих концептов в коммуникативном и речемыс лительном процессах порождают переносы лексемы-названия и способа концептуализации с одной реалии на другую. Так, переносами разных единиц отмечены следующие «участки» в рамках одного гештальта:

1) голова – ум:

а) перенос названия: голова «часть тела» голова ‘ум, интел лектуальные способности’, ср.: кудрявая голова – у него хорошая голова;

б) перенос способа моделирования: в голове (голова – «вместилище») в уме (ум – «вместилище»);

2) здание – учреждение, находящееся в этом здании, – люди, живущие, работающие в здании, учреждении:

а) перенос названия: дом, больница, министерство, магазин ‘учреж дение’, ‘здание’ дом, больница, министерство, магазин ‘люди, находя щиеся в здании’, ср.: построить дом, магазин и т.д. – дружить домами, весь дом всполошился, магазин предложил новую услугу;

б) перенос способа моделирования дом люди: в доме происходит ремонт (дом – «вместилище, помещение») в семье царит лад (семья – «вместилище»);

он вышел из министерства (здания, помещения) – он уволился из министерства (учреждение – «вместилище»);

строить, укрепить, разрушить, развалить дом (дом – «строение») строить, укрепить, разрушить, развалить семью / коллектив, сколотить коллектив и т.п. (коллектив – «строение»).

В сфере лексем-названий эти векторы и типы метонимических пере носов хорошо известны, а в сфере ментальных единиц (к которым относит ся образ как способ концептуализации) – ждут своего изучения. Совпа дение векторов переноса собственно языковой единицы и единицы когни тивной, по нашему убеждению, показательно как свидетельство действия одного и того же когнитивного механизма и, следовательно, как аргумент в пользу адекватности предложенной интерпретации соотношения метафо рических и метонимических начал в процессах метафорообразования, ис следуемых на базе когнитивной категории образа.

Литература:

1. Арапова О.А. Концепт «дружба»: системный и функционально-когнитивный анализ):

Дис. … канд. филол. наук. – Уфа, 2004.

2. Байбурин А., Беловинский Л., Конт Ф. Полузабытые слова и значения: Словарь рус ской культуры XVIII-XIX вв. – С.-Петербург: «Европейский Дом». – М.: «Знак», 2004.

3. Илюхина Н.А. О роли метонимии в моделировании концептов (ментальная модель «вместилище» в концептосфере «человек») // Язык. Этнос. Картина мира: Сборник научных трудов / Отв. ред. М.В. Пименова. – Кемерово: Комплекс «Графика», 2003. – С. 65-73 (Серия «Концептуальные исследования». Вып. 1).

4. Илюхина Н.А. Образное моделирование сферы эмоций (к вопросу о механизмах переноса) // Категории в исследовании, описании и преподавании языка: Сборник науч.

трудов к 80-летию Е.С. Скобликовой. – Самара: Изд-во «Самарский университет», 2004. – С. 273-283.

5. Колесов В.В. Мир человека в слове Древней Руси. – Л.: Изд-во ЛГУ, 1986.

6. Лакофф Дж. Женщины, огонь и опасные вещи: Что категории языка говорят нам о мышлении / Пер. с англ. И.Шатуновского. – М.: Языки славянской культуры, 2004.

7. Маковский М.М. Сравнительный словарь мифологической символики в индоевро пейских языках: Образ мира и миры образов. – М.: Гуманит. изд. центр ВЛАДОС, 1996.

8. Одинцова М.П. Образы человека-пространства в языковой картине мира и в русской поэтической речи // Художественный текст: единицы и уровни организации. – Омск, 1991.

9. Ожегов С.И. и Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка / Российская АН.;

Российский фонд культуры. – 2-е изд., испр. и доп. – М.: АЗЪ, 1994.

10. Словарь русского языка: в 4 т. – М., 1988 (МАС).

11. Фразеологический словарь русского языка / Под ред. А.И.Молоткова. – Изд. 4-е. – М.: Русский язык, 1986.

12. Фрейденберг О.М. Миф и литература древности. – М., 1978.

13. Фасмер М. Этимологический словарь русского языка / Пер. с нем. и доп. чл.-корр.

АН СССР О.Н. Трубачева / Под ред. проф. Б.А. Ларина. – Изд. 2-е, стереотип.: в 4 т. – М.: «Прогресс», 1986-1987.

14. Черных П.Я. Историко-этимологический словарь русского языка: Т. 1-2. – 2-е изд., стереотип. – М.: Русский язык, 1994.

15. Шанский Н.М., Зимин В.И., Филиппов А.В. Опыт этимологического словаря русской фразеологии. – М.: Русский язык, 1987.

А.В. Кравченко Байкальский государственный университет экономики и права ЧЕЛОВЕК, ЯЗЫК, СРЕДА (к обоснованию холизма как метода гуманитарной науки) 1. Проблема метода. Начало нового столетия, а уж тем более тыся челетия, всегда связано с определенными ожиданиями в отношении гряду щих перемен. Если мы возьмем ожидания, характерные для современного состояния науки, то они, как правило, связаны с новыми достижениями, открытиями, изобретениями, призванными вывести человечество на ка чественно новый уровень понимания, усвоения и освоения мира и, тем самым, оказать существенное влияние на качество жизни человека и об щества. Однако не секрет, что вступление человечества в третье тысяче летие отмечен, помимо всего прочего, растущим чувством неудовлетво ренности в области гуманитарных и общественных наук. Главная причина этой неудовлетворенности кроется в том, что успехи в постижении сущ ности человеческой природы – если речь можно вести об успехах, – остаются весьма и весьма скромными.

Устойчивый процесс гуманизации науки, наблюдавшийся на протя жении всего ХХ столетия, привел к осознанию того, что поиск «объектив ного» знания о мире будет оставаться довольно бесперспективным пред приятием до тех пор, пока в рисуемую наукой картину этого мира не будет включен человек как субъект знания/познания (Schrdinger 1959). Как ука зывает Дж. Серль (Searle 1984: 25), «ошибочно полагать, что определение действительности должно исключать субъективность». Однако для того, чтобы фигура познающего мир человека могла быть включена в научную картину мира, она должна обладать эпистемологическим статусом, сопос тавимым с соответствующим статусом любого известного науке «объек тивного» явления. По большому счету, это означает, что человеческий субъект должен рассматриваться как эмпирический феномен, являющийся составной частью того мира, который им концептуализируется и категори зируется. Эта концептуализация и категоризация проявляется (объективи руется) в языке как особом виде естественной (биологической) деятельнос ти, свойственной человеку. Подобные языковые проявления обычно пони маются как структуры знания или просто знание, под которым подразу мевается результат познания (когниции, в широком смысле слова) как биологически обусловленной содержательной деятельности, целью кото рой является приобретение опыта мира и использование этого опыта во благо людей в их взаимодействии с окружающей средой. Для того, чтобы этот приобретенный опыт мог быть использован, он должен иметь значе ние – нечто, что оказывает ориентирующие воздействия на отдельные человеческие организмы, становясь, тем самым, неотъемлемой частью самого процесса жизни.

Без таких ключевых понятий, как язык, знание, опыт, значение и жизнь, не может обойтись ни одна сколько-нибудь серьезная попытка пос тичь сущность человечности. На протяжении веков такие попытки неод нократно предпринимались в философии, биологии, психологии, семиоти ке, лингвистике и других смежных областях знания. Тем не менее, какими бы впечатляющими ни казались современные достижения в каждой из этих наук, они, эти науки, до сих пор не обладают тем теоретическим инст рументарием, который позволил бы вскрыть сущность явлений, состав ляющих соответствующие каждой из названных наук объекты исследо вания. Научное сообщество продолжает ломать голову над вопросами:

«Что такое знание? Что такое опыт и как он соотносится со знанием? Что такое язык и какова его роль в определении человека как биологического вида? Что такое значение? Что такое культура? И, наконец, что такое жизнь?»

Ценность всякой теории, в конечном итоге, определяется тем, наско лько ее положения способны оказать влияние на сложившиеся воззрения человека на мир и его место в нем, насколько эти теории применимы на практике и каково их влияние на изменение существенных сторон самой жизни человека – пусть даже в несколько отдаленном будущем. По мет кому выражению В. А. Звегинцева (1996), «нет ничего практичнее хоро шей теории». Теория, неспособная изменить человеческую практику – и, уж тем более, не преследующая такой цели изначально (а такие теории есть, и их не так уж мало), – будет оставаться всего лишь «овеществлен ным» свидетельством интеллектуального труда ученого в историческом хранилище человеческих артефактов, предназначение которых с течением времени забывается, а сами они становятся всего лишь забавными (хотя, нередко, и поучительными) музейными экспонатами.

Прикладные задачи, стоящие перед лингвистической теорией в це лом, хорошо известны, и некоторые из них – например, изучение меха низма усвоения языка в связи с проблемой межъязыкового (межкультур ного) общения – настолько стары, что порой возникает впечатление, что они неразрешимы в принципе. На протяжении тысячелетий между народа ми, говорящими на разных языках, осуществлялись успешные контакты благодаря способности человека овладевать новым, отличным от родного, языком. Потребность в «связистах», осуществляющих такие контакты, с течением времени всегда возрастала, что уже на раннем этапе межэт нических и межкультурных контактов привело к осознанию необходи мости выработки методики подготовки «специалистов» по межкультур ному общению, а попросту говоря – переводчиков. И хотя методика обуче ния неродному (иностранному) языку – одна из старейших прикладных дисциплин в лингвистике, все же самым лучшим методом усвоения нерод ного языка до сих пор остается метод прямого культурного погружения, когда человек, желающий (или, в некоторых случаях, вовсе не желающий) овладеть неродным языком, оказывается в естественной среде обитания сообщества, говорящего на этом языке. Это значит, что практическое ус воение неродного языка протекает в значительной степени независимо от той или иной теории, используемой в лингвистической дидактике. Это го ворит о том, что у последней отсутствует достаточный уровень понимания феноменологии процесса усвоения языка.

Другой, относительно нестарой, прикладной задачей является создание искусственного интеллекта (ИИ). Небывалый энтузиазм в отно шении перспектив осуществления этого проекта, характерный для середи ны ХХ в., давно прошел, сменившись некоторым разочарованием и даже серьезным скепсисом. Все больше ученых выражает сомнение в возмож ности создания ИИ на той базе, которой располагает современная компью терная наука, особенно так называемого «сильного» ИИ, по своим функ циональным способностям могущего сравниться с человеческим интеллек том. Дело здесь не столько в самих технических возможностях науки, заня той разработкой ИИ – в конце концов, технический прогресс продолжает ся, не переставая удивлять нас новыми поразительными изобретениями и технологиями. Главное – это правильно сформулировать задачу, которую предстоит решить техническими средствами. В случае с ИИ такой задачей является моделирование интеллекта как эмпирического явления, т. е. явле ния, связанного с особенностями организации и успешного функциониро вания живых организмов вообще, и человека в частности, в их среде оби тания. То, что исследования и разработки в области ИИ не дают пока повода говорить о решении проблемы в целом, указывает на то, что либо сама задача сформулирована неправильно, либо неверны исходные посылки в определении сущностных свойств интеллекта. Во всяком слу чае, можно с достаточным на то основанием констатировать, что в совре менной компьютерной науке имеет место непонимание феноменоло гической природы языка и интеллекта как взаимосвязанных и взаимообус ловленных когнитивных способностей человека.

Это непонимание является причиной того, что ни один из сущест вующих текстовых редакторов, равно как и другие виды прикладных компьютерных программ, не в состоянии, например, осуществлять провер ку грамматической правильности набранного на компьютере текста, как это делает обыкновенный школьный учитель. То, что разработчики подоб ных программ гордо называют «средствами проверки грамматики»

(Grammar Checking Utility), на самом деле проверять ее на содержатель ном уровне не способны. Самое бльшее, что они могут – это отслеживать чисто формальные отклонения от узусных норм, такие, как случайный пов тор одного и того же слова или, например, отсутствие глагола в предложе нии в языке, где предикативные отношения обязательно оформляются с помощью морфологически маркированной глагольной лексики. На бль шее пользователю компьютера рассчитывать, увы, пока не приходится.

По этой же причине остается в принципе нерешенной проблема машинного перевода. И хотя здесь достигнуты серьезные успехи, – правда, в основном применительно к узкоспециальным научно-техническим текстам с большим процентным содержание терминологической лексики, – эта область исследований все равно еще очень далека от того, чтобы обеспечить действительно автоматизированный перевод, когда любой текст, введенный в машину на одном языке, на выходе предстает текстом на другом языке, аутентичным по форме и адекватным по содержанию.

Факты такого рода недвусмысленно говорят о том, что у разра ботчиков компьютерного программного обеспечения отсутствует адекват ное понимание сверхзадачи, которую они пытаются решить. Вызвано это, скорее всего, не случайными ошибками или заблуждениями, неправильно выбранными эвристиками или недостаточной разработанностью техни ческой базы. Причина, как представляется, в другом, а именно, в выбран ном общетеоретическом методе – точнее, в его отсутствии: слово обще теоретический предполагает наличие общей теории, теории, в равной степени приложимой ко всему комплексу проблем, который наметила себе для решения данная отрасль знания – например, комплекс наук о человеке и человеческом обществе. И здесь мы сталкиваемся с главной проблемой, а именно, с проблемой метода в науке, точнее, в гуманитарной ее отрасли.

Я глубоко убежден, что наука будет продолжать пребывать в безра достном состоянии постоянной внутренней неудовлетворенности до тех пор, пока самый термин «наука» будет продолжать употребляться харак терным для нашего времени противоречивым способом. Хотя слово наука – как в профессиональном, так и в повседневном, обиходном употребле нии, – используется как общий термин (то есть, он обозначает система тизированное знание о мире), на самом деле не существует того, что можно было бы с полным на то основанием назвать общей наукой. Су ществует широчайший спектр специальных наук (например, такие, как ма тематика или физика, занимающиеся изучением физических, т. е. «объек тивных», свойств мира), которые последовательно противопоставляются гуманитарным и общественным наукам, занятым изучением «субъек тивных» свойств мира – и все это на том малоубедительном основании, что у последних, якобы, отсутствует объективный, определяемый незави симо от человека предмет изучения.

Это основание малоубедительно – скорее, даже вовсе не убе дительно, – по той простой причине, что всякое знание как содержание той или иной науки есть продукт интеллектуальной деятельности познающего мир человека. Этот специфический продукт доступен членам человечес кого сообщества (в том смысле, что они осознают его существование) главным образом в языке и через язык, поэтому любая специальная об ласть знаний (наука) несет на себе родимое пятно языка и не может су ществовать вне языка. Другими словами, все знание взаимосвязано (Brady 1989/1997). Как подметил Дж. Серль (Searle 1998: 7), «поскольку мы жи вем в едином мире, мы должны быть в состоянии объяснить, как именно разные части этого мира соотносятся друг с другом и как все они свя зываются в единое целое». Мы должны быть в состоянии объяснить, как соотносится эмпирический феномен человека с другими эмпирическими же феноменами и наоборот – в той картине мира, которую мы называем научной. А палитра красок, которыми пишется эта картина, есть не что иное, как естественный человеческий язык, который, в свою очередь, яв ляется свойством человека как биологического вида, представляющего со бой, опять-таки, эмпирический (биологический и социальный) феномен.

2. Язык и когнитивная наука. В соответствии с определением, охватывающим одну из его существенных сторон, язык – знаковая система, служащая для накопления, сохранения и передачи накопленных обществом знаний. Следовательно, чтобы понять язык науки, мы должны понимать значение знаков, из которых в буквальном смысле и состоит наука. В свою очередь, знаки являются объектом изучения в семиотике, поэтому на передний план выходит изначальная связь науки с семиотикой.

Однако признание, и уж тем более изучение, этой связи пока еще не стало фактом, а отношения между лингвистикой и семиотикой на протяжении прошлого столетия не отличались особой близостью.

Тот факт, что так называемая «лингвистическая семиотика» не мо жет похвастать сколько-нибудь серьезным прогрессом в изучении естест венного языка, обусловлен – и это представляется вполне очевидным – неадекватностью используемой методологии. Хотят этого языковеды или нет, но истинная природа языковых знаков ускользает от их внимания (Кравченко 1999) благодаря унаследованной от структурализма твердой вере в то, что знаки – это искусственные, конвенциональные, произволь ные по своей природе сущности, созданные человеком для целей коммуни кации. По этой причине, сущностные свойства языка остаются, по боль шей части, вне поля зрения исследователей. Тем не менее, будучи зна ковой системой (помимо прочих свойств, которыми он обладает), язык подвержен действию общих законов семиотики, а лингвистическая семио тика, занятая интерпретацией знаков в общетеоретических рамках струк турализма, тормозила и продолжает тормозить развитие общей теории языка как семиотической системы, участвующей в когнитивной деятель ности человека (Kravchenko 2003a).

Неудивительно, что кардинальная не только для языкознания, но и для всей теории познания проблема значения вообще и языкового значе ния в частности, продолжает оставаться нерешенной, а разнообразие и спектр существующих на сегодняшний день теорий значения поражает да же самое буйное воображение. В связке понятий, стоящих за словами знак, значение, знание, скрывается очевидная, и потому малозаметная истина, состоящая в том, что нельзя изучить и понять одно в отрыве от другого (Кравченко 2001). Тем не менее, исследованием природы знаков вообще и особенностей их функционирования традиционно занимается семиотика, значение языковых знаков составляет предмет изучения в семантике и прагматике как отдельных отраслях лингвистики, а знание и познание – ос вященные временем и традицией объекты изучения в философии и психологии.

Более того, семиотическая деятельность человека, называемая ком муникацией, составляет предмет изучения отдельных научных отраслей, таких, например, как теория коммуникации, составными частями которой являются психолингвистика, социолингвистика, компьютерная лингвис тика и теория информации, и герменевтика как искусство интерпретации языковых знаков (текстов). Перечень специальных научных дисциплин, в той или иной мере имеющих отношение к различным сторонам когни тивно-языковой деятельности человека и исследующих их под различными углами зрения, можно продолжить, но ясно одно: налицо сильная раздроб ленность знания, извлекаемого и накапливаемого в рамках той или иной дисциплины, причем раздробленность эта достигает таких масштабов, что нередки случаи, когда представители разных школ и направлений выд вигают и отстаивают прямо противоположные идеи. Подобная фрагмен тация знания имеет явно негативные последствия для поступательного развития гуманитарной науки в целом, и с таким положением дел ми риться нельзя. Настало время синтезировать накопленное знание, перейдя к холистическому взгляду на феномен человека.

В центре комплекса гуманитарных наук стоит человек во всех своих проявлениях, а главным свойством человека, отличающим его от всех других живых существ, является когнитивная способность, способность к познанию мира и себя и, на основе полученного знания, к преобразованию себя и мира. И если с познанием мира дело обстоит более или менее благополучно, с познанием самого себя человек продвинулся не так уж и далеко – на это указывал еще Ж. Вико (Vico 1968). Осознание этого, по большому счету, послужило толчком к возникновению в середине ХХ в. и быстрому становлению новой научной парадигмы, получившей название когнитивной. Усилия когнитологов направлены на «получение ответов на давние эпистемологические вопросы – в особенности касающиеся природы знания, его составляющих, его источников, его развития и применения»

(Gardner 1985: 6). Можно сказать, что задачи, поставленные когнитивной наукой, направлены на постижение сущности феномена человечности, а поскольку, с одной стороны, когнитивная способность человека наиболее ярко и полно проявляется в языке, а, с другой стороны, процесс научного познания имеет семиотическую природу, центральное место в когнитив ной науке по праву занимает когнитивная лингвистика.

Когнитивная лингвистика сегодня – это концептуально устоявшееся направление, для которого характерны определенные познавательные ус тановки, существенно отличающиеся от рационалистической традиции в изучении естественного языка (Берестнев 1997). Необходимость выработ ки новой методологии, которая особенно остро начала осознаваться во второй половине ХХ века в связи с вступлением человечества в постин дустриальную информационную эпоху, – что повлекло определенный кри зис в основных эпистемологических установках так называемого «тради ционного языкознания», – привела к идеологическому оформлению когни тивной науки «первого поколения» (см. Lakoff & Johnson 1999), основан ной на рационалистическом подходе к познанию, а именно, на централь ном тезисе аналитической философии о том, что разум бестелесен и бук вален. На этом этапе когнитивная наука характеризовалась сугубым дуа лизмом, а разум описывался в терминах его формальных функций (опера ций над символами) независимо от тела, служившего ему вместилищем (Gardner 1985).

С тех пор когнитивная лингвистика проделала большой путь в своем развитии. Начав с установок когнитивной науки, выросшей из начатой Н. Хомским когнитивной революции и во многом продолжающей стоять на философской платформе картезианского дуализма (Lepore & Pylyshyn 1999), когнитивная лингвистика в лице своих лучших представителей об наружила замечательную способность к внутреннему развитию.

Новые го ризонты познания, которые открывает когнитивный подход к языку как уникальному свойству живого человеческого организма, явились мощней шим стимулирующим фактором в переосмыслении теоретического багажа, накопленного лингвистикой. В том числе, подверглись переосмыслению (по крайней мере, частью лингвистического сообщества) и эпистемоло гические основания когнитивной науки так называемого «главного нап равления» (mainstream cognitive science) (Кравченко 2004). На повестку дня встал вопрос об «очеловечивании» лингвистики, о применении исследо вательских методов, учитывающих сложный характер явления, именуе мого «естественным языком». Это движение, зародившееся в рамках ког нитивной науки первого поколения, официально оформилось в новую идеологию на Дуйсбургском конгрессе в 1989 г., когда была создана Международная ассоциация когнитивной лингвистики, провозгласившая своей целью «способствовать развитию и расширению исследований в русле когнитивной лингвистики» – лингвистики, исходящей из главной идеи о том, что «язык является неотъемлемой частью познания, отобра жающего взаимодействие культурных, психологических, коммуникатив ных и функциональных факторов».

Растет число представительных международных конгрессов, посвя щенных проблемам когнитивной лингвистики, издаются специальные журналы и ежегодники, ширится круг вопросов, рассматриваемых в связи с ролью языка в жизни человека. Вместе с тем, в международном ког нитивном сообществе заметной становится некоторая неудовлетворен ность результатами, полученными за прошедший период, и представители разных направлений осознают необходимость осмысления создавшегося в современном языкознании положения, вызванного отсутствием единого общетеоретического метода.

Различные перспективы видения и изучения языка, независимо от их позитивного вклада в науку о языке в целом, не могут заслонить того факта, что на сегодняшний день существует, по сути, несколько линг вистик, хотя и объединенных общим объектом изучения. Однако наличие общего объекта само по себе еще не является условием совпадения целей и задач, особенно если не определен идеальный проект языкознания (Фрумкина 1999;

Кравченко 2001). Необходимо найти пути и способы интеграции знания, полученного о языке в рамках различных научных направлений (Залевская 2002), и 8-я международная конференция по ког нитивной лингвистике, проходившая в 2003 г. в Испании, показала, что такой процесс начался – достаточно упомянуть некоторые пленарные док лады, такие как: «Социальная когниция: вариативность, язык и культура»

(Bernrdez 2003), «'Узусно-обусловленный' подразумевает 'вариативный'. О неизбежности когнитивной социолингвистики» (Geerearts 2003), «Когни тивная лингвистика и функциональная лингвистика, или: Что в имени?»

(Nuyts 2003), «Базовые дискурсивные акты: когда язык и когниция обращаются в коммуникацию» (Steen 2003) и др.

Однако, чтобы начавшийся процесс не стал очередным модным поветрием, требуется четко представлять, что с чем нужно интегрировать, с какой целью и на какой основе. Таким образом, возникает главный, как представляется, на сегодня вопрос: «Что, с какой целью и как должна изучать лингвистика?» Вопрос «Что?» подразумевает необходимость определиться с пониманием языка как эмпирического феномена, и пока это не сделано, вопрос «С какой целью?» повисает в воздухе. Но если не определена цель, с которой изучается язык, если идеальный проект науки о языке туманен, расплывчат и вызывает множественные интерпретации, вопрос о том, как нужно изучать язык, теряет смысл. Вернее, в такой ситуации исследование языка не может вестись иначе, чем по принципу «сгодится все» – что, собственно говоря, наглядно подтверждает тот путь, по которому шло развитие лингвистики последние 150 лет.

3. Новое видение языка. Таким образом, лингвистика третьего тыся челетия оказалась перед необходимостью переформулировать, а точнее, сформулировать заново свои главные познавательные принципы, то есть определиться с общетеоретическим методом, который, с одной стороны, позволил бы надеяться на дальнейшее поступательное движение науки о языке в целом, а с другой стороны, обеспечил бы синтез накопленных эм пирических данных независимо от того, в рамках каких теоретических направлений эти данные были получены.

Речь идет о холистическом подходе к языку как биологическому свойству вида homo sapiens, для которого характерна общественная орга низация жизни. Такой подход подразумевает рассмотрение языка как ес тественного биологического феномена, уникальным образом свойственно го виду homo sapiens (Bickerton 1990;

Pinker 1995) – со всеми вытекающи ми для гуманитарной науки последствиями (Кравченко 2004). Холистичес кий подход требует изучения биологических и социальных свойств челове ка как живого организма, существующего в потоке совместной деятельнос ти с себе подобными. Эта совместная деятельность, являющаяся характер ной экзистенциальной особенностью вида и обеспечивающая его выжива ние и сохранение именно как вида, протекает в естественноязыковой (=социокультурной) среде. Таким образом, языковая среда предстает как жизненно необходимое условие для существования человека как биоло гического вида.

Уже накоплено достаточно аргументов в пользу нового вдения язы ка как объекта научного исследования и, соответственно, нового метода для его изучения, главным отличительным признаком которого является холизм. Этот метод дает неоспоримые преимущества в познании и пони мании человека, общества и мира в их неразрывной связи и взаимодейст вии, то есть того, что, в конечном счете, и составляет собственно науку как систематизированное знание о мире.

Говоря о том, что «языкознание изучает язык», мы как рядовые поль зователи языка, прекрасно понимаем, о чем идет речь;

однако если нас по просят дать определение тому, что мы называем словом язык, мы увидим, что сделать это не так-то просто. С одной стороны, язык – это тот вид дея тельности, с помощью которого мы, как принято считать, общаемся с себе подобными. Деятельность эта заключается в том, что люди все время про изводят различного рода звуки, организованные в разнообразные, но под чиняющиеся определенным правилам, последовательности (слов), кото рые, в свою очередь, образуют более крупные единицы (предложения) – также в соответствии с некоторыми общими принципами и закономернос тями – и т.д. Воспринимая эти звуки, люди получают возможность ориен тироваться в окружающей их среде и строить свое дальнейшее поведение (включая взаимодействие с другими людьми) в соответствии с тем, какое ориентирующее воздействие на них оказали воспринятые ими звуки, или речь.

С другой стороны, ориентирующая функция речи зависит от нашей способности интерпретировать воспринимаемые нами последовательнос ти производимых другими людьми звуков, или знаки. Эта интерпретация, в свою очередь, зависит от той меры опыта взаимодействий со средой, которой обладает интерпретатор, включая опыт взаимодействий с язы ковой средой. Так, одна и та же речь, обращенная к взрослому человеку и к маленькому ребенку, произведет на них разный эффект, который в случае взрослого будет значительно, порой даже несопоставимо, выше, чем в случае с маленьким ребенком – и все потому, что несопоставимы объемы опыта, которым располагают взрослый и ребенок.

Та часть продукта интерпретации знака (слова, предложения), ко торая в значительной степени совпадает у разных интерпретаторов, назы вается значением. Значение возникает из совместного опыта употребле ния знака в процессе речевой деятельности, оно социализовано.

Та часть продукта интерпретации знака, которая носит индивидуаль ный характер, поскольку обусловлена индивидуальной историей развития этого человека и его уникальным опытом взаимодействий со средой, назы вается смыслом. Смыслы всегда личностно окрашены. Накопление общего опыта взаимодействий с каким-то смыслом того или иного слова у группы людей превращает его в стереотип – прочно сложившееся представление о чем-либо. (Так, например, русское слово бандит имеет словарное значе ние «участник банды, вооруженный грабитель». Однако в силу специфики имеющихся у них схожего опыта, многие люди сегодня, слыша или упот ребляя это слово в определенных ситуациях, вкладывают в него смысл «богатый человек, добывший состояние преступным (связанным с наси лием и убийством) путем» – и это вовсе не означает, что бандит в данном случае сам, вооружившись, совершал или совершает бандитские действия.

Здесь мы, конечно же, имеем дело с современным стереотипом бандита).

Итак, язык можно определить как речь. В этом случае его изучение подразумевает следующие направления.

1. Физические абсолютные и относительные характеристики воспри нимаемых звуков речи (фонетика и просодика).

2. Особенности работы органов речи человека, производящих звуки (артикуляторная фонетика).

3. Выявление и идентификация типов звуков, характерных для дан ного языка (фонология).

4. Определение и описание допустимых последовательностей звукотипов в данном языке (фонотактика).

5. Выявление и инвентаризация минимальных последовательностей звукотипов, обладающих значением (морфология).

6. Выявление и описание допустимых в данном языке после довательностей сочетаний морфем в слова и слов в предложения (син таксис). Морфология и синтаксис вместе образуют грамматику языка.

Однако на деле, все перечисленные направления в изучении языка невозможны, если в нашем распоряжении имеется только лишь речь как чисто акустический (а потому, с точки зрения физики, мимолетный) фе номен. Этот факт хорошо иллюстрируется поговоркой: Слово не воробей, вылетит – не поймаешь. И потому, чтобы всесторонне и детально изучить воробья, биолог должен иметь его под рукой, он должен иметь возмож ность производить над ним опыты вплоть до вскрытия и анатомического препарирования. Но можно ли поймать, рассмотреть и, при необхо димости, препарировать звуковое слово, переставшее существовать как физическое явление уже в тот самый момент, когда мы идентифицировали его как слово? Увы, нет. Именно поэтому изучение языка стало возмож ным лишь с появлением письменности.

Хотя появление письменности зачастую описывают в терминах изоб ретения, ее возникновение естественным образом связано с эволюцион ным развитием человека и человеческого общества и направлено на прео доление ограничений, накладываемых звуковой субстанцией на разрешаю щую способность языка как знаковой системы (Кравченко 2000). Графи ческие знаки (буквы), представляющие звуки естественного языка, явились той субстанцией, манипулируя которой оказалось возможным «поймать вылетевшего воробья» и посадить его в клетку. Это позволило наблюдать за ним, изучая его повадки и делая научные заключения – что и положило начало науке о языке: не будь графического слова – не было бы языко знания как науки.

Вместе с тем, дав ученому-языковеду возможность наблюдать за со бой, так сказать, в «лабораторных» условиях, когда для того, чтобы опи сать и проанализировать какое-то явление языка, достаточно стало обра титься к одному из огромного количества существующих на этом языке текстов, язык сыграл с учеными злую, хотя и не преднамеренную, шутку:

графические репрезентации естественноязыковых знаков стали отож дествляться с самими этими знаками, в результате чего произошла ве ликая подмена научного объекта.

4. Язык как среда. С тех пор, как после Гуттенберга человечество вступило в эру печатного слова, началось интенсивное и с течением вре мени все более ускоряющееся формирование принципиально новой куль турной среды – текстовой. Про сегодняшнего человека можно сказать, что главным условием его выживания и адаптации к среде обитания яв ляется умение ориентироваться в бескрайнем текстовом поле языка. Куда бы мы ни повернулись, мы везде сталкиваемся с необходимостью либо прочитать, либо создать (написать) тот или иной текст. Тексты окружают нас повсюду, они вездесущи и всемогущи, поскольку регламентируют практически все стороны человеческой жизнедеятельности. Самое раз витие современной цивилизации, индустриального и постиндустриального общества во многом обусловлено тем, что в распоряжении человека ока залось такое великое изобретение, как письмо. Как отмечает К. Ажеж (2003: 70), «изобретение письменности — предприятие, решительным об разом повлиявшее на жизнь той части человечества, которая сумела из влечь выгоду из него».

Роль письменности в развитии человеческого общества трудно пре увеличить (см. Olson 1996). Как только произошел отрыв языкового знака от его онтологического корня (говорящего индивида в его пространстве времени), развитие человеческого общества вступило в качественно новую фазу, которую можно охарактеризовать как фазу научного познания мира.

Не будь письменного языка, не было бы никакой другой науки как опре деленной системы знания, обслуживающей потребности человеческого общества и призванной помочь в достижении человеком необходимого экологического равновесия в биосфере. «Чтобы изучать природу (общест во и тому подобное), ее надо сначала в каком-то смысле превратить в язык, в сообщение, адресованное нам на каком-то языке (алфавит которого нам известен...)» (Мамардашвили 1997: 145). Следовательно, познание мира начинается одновременно с познанием языка – сначала звукового, а затем – письменного (в тех культурах, где письменный язык существует) Научное познание – это познание, выходящее за пределы чистой фе номенологии, а функционирование естественного языка большей частью носит именно феноменологический характер. В этой связи очень важным представляется понимание того, что естественный (звуковой) и письмен ный язык есть «отдельные знаковые системы, подлежащие ведению соот ветственно – лингвистики естественного языка и лингвистики письменного языка» (Амирова 1977: 36). Письменный текст лишен протагонистов, «он представляет собой отсроченное изложение событий, и, будучи противо положным тому, что он же и воспроизводит, являет собой мертвый след – диалог на расстоянии, когда уста, уши и глаза более не воспринимают друг друга» (Ажеж 2003: 71).

Однако исторически так сложилось, что языкознание как наука о ес тественном человеческом языке в течение длительного времени занима лось изучением искусственного образования – языка письменного, хотя – и это подчеркивал Ф. де Соссюр, – звуковой (естественный) и письменный (искусственный) языки отнюдь не одно и то же. Конечно же, этому есть объяснение, и лежит оно на поверхности. Дело в том, что любая наука как специфический вид человеческой познавательной деятельности социализо вана, так как получаемые и накапливаемые ею результаты есть знания, ценность которых признается и принимается обществом, и которые яв ляются частью общественного адаптивного механизма взаимодействий со средой. Общая же экзистенциальная цель взаимодействий социума со сре дой есть сохранение и воспроизводство самого себя. А поскольку роль письменного языка в этом неизмеримо выше и масштабнее, чем роль языка устного (хотя бы понимание этого и носило чисто интуитивный характер), наука о языке естественным образом сфокусировалась именно на нем.

Объективно, изобретение письма «способствовало сокрытию живого сло ва» (Ажеж 2003: 81).

Хотя в традиционном языкознании естественный язык принято рас сматривать как знаковый код, самое понятие кода приложимо, да и то с определенной долей условности, лишь к письменному языку как конвен циональной системе графических знаков (букв), репрезентирующих звуки и звукосочетания, свойственные данному конкретному языку. Именно обя зательный характер санкционированного обществом соответствия конкрет ной буквы конкретному звуку или звуковому комплексу, набор которых ограничен и конечен, определяет ограниченность и конечность буквенного кода (алфавита). Вместе с тем, системность алфавита, как и системность самого языка, непостоянна, так как, будучи культурной константой, он подвержен изменениям, обусловленным влиянием среды (Будейко 2004). С переходом на более высокий уровень графической репрезентации – уро вень слова, – понятие кода становится неприменимым в полной мере в силу открытости и неопределенности определяемого им множества, т. е.

словарного состава языка. Слово естественного языка – это знак, допус кающий множественные интерпретации, которые, в свою очередь, обра зуют диффузные множества (значения), и по этой причине слово не может рассматриваться как единица кода в буквальном смысле этого слова. Как подчеркивал Р.А. Будагов (2000: 131), «любой код – это закрытая и ограни ченная система, а живой язык – это открытая и подвижная система с ог ромными внутренними возможностями».

Если рассматривать букву как знак, указывающий на определенный соответствующий ему звук (денотат), то в рамках некоторого культурно исторического этапа в развитии общества это соотношение (значение) будет иметь относительно постоянный и однозначный характер. Другими слова ми, денотат знака-буквы не может быть произвольно изменен, так как это привело бы к нарушению кода и, соответственно, потенциальной неуз наваемости и неинтерпретируемости последовательностей элементов кода (графических слов). Но именно это мы наблюдаем в системе языковых зна ков, где нет однозначного и постоянного соответствия между словом и тем, знаком чего оно является. На этом явлении, собственно говоря, и завязана вся проблема языкового значения, ибо «письменный язык — это не транскрибированный устный язык, перед нами совершенно новый языковой феномен, новое явление культуры» (Ажеж 2003: 89). Совершенно очевидно, что, онтологически, письмо — это нечто внешнее по отношению к языку.

Убежденность в том, что знаки письменного языка (графические реп резентации слов) один к одному соответствуют знакам устного языка (акустическим феноменам) продолжает сохраняться в научной среде. По казательным примером является статья С. Арна (Harnad 2003) «Назад к устной традиции через электронное письмо со скоростью мысли» («Back to the oral tradition through skywriting at the speed of thought»), обсуждавшаяся в рамках интернет-семинара по междисциплинарным исследованиям, про водившегося в 2003 г. Институтом Нико при Национальном центре науч ных исследований (Франция). Посвященная электронному письму как но вому культурному и коммуникационному феномену и содержащая инте ресные выводы и наблюдения, статья вызвала возражения со стороны участников семинара в части, касающейся определения сходств и различий между устным и письменным языком. С. Арна сводит основное различие между ними к скорости передачи мысли в процессе коммуникации, не ви дя существенной разницы в их репрезентативной (символической) функ ции. В ходе дискуссии было указано на ошибочность такого взгляда:

Д. Шпербер предложил изменить название статьи с «Назад к устной тради ции…» на «Еще дальше от устной традиции…», Г. Оригги подчеркнула мысль о том, различия между письменным и устным языком гораздо глубже, чем просто различия в скорости коммуникации, а А. Кравченко указал на их разную онтологическую природу. К сожалению, ответы С. Арна были довольно противоречивыми *.

Итак, человек познающий (homo cogitans) существует и функцио нирует в лингвосоциокультурной среде – среде, самое существование ко торой возможно только в силу того, что существует язык как абсолютное проявление человеческой когнитивной способности. Консенсуальная об ласть когнитивных (языковых) взаимодействий является тем связующим раствором, который превращает множество отдельных человеческих орга низмов в общество как эволюционную структуру более высокой органи зации, а сами когнитивные взаимодействия вместе с их материальными продуктами суть пространственно-временная сфера, в которой существует общество, или культура. Следовательно, понять язык – значит понять, что такое жизнь как биологический феномен, и что такое культура как социально-исторический феномен. Другими словами, изучение языка, пре следующее строго научные цели, невозможно вне органичной связи с био логией, психологией, социологией, антропологией и другими гуманитар ными науками, связи, вытекающей из неделимости человека как научного объекта на относительно самостоятельные когнитивные ипостаси. При знание такой неделимости и составляет основу холизма как универсальной познавательной установки, т.е. речь идет о переходе от анализа к синтезу.


Слова, сказанные замечательным лингвистом Б. Л. Уорфом полсто летия назад, звучат сегодня более чем актуально:

…Человечество не знает внезапных взлетов и не достигло в течение последних тысячелетий никакого внушительного прогресса в создании синтеза, но лишь забавлялось игрой с лингвистическими формулировками, унаследованными от бесконечного в своей длительности прошлого. Но ни это ощущение, ни сознание произвольной зависимости всех наших знаний от языковых средств, которые еще сами в основном не познаны, не должны обескураживать ученых… (Уорф 2003: 219) Архивированные материалы дискуссии размещены на сайте http://interdisciplines.org.

* Литература:

1. Ажеж К. Человек говорящий: Вклад лингвистики в гуманитарные науки. – М.:

УРСС, 2003.

2. Амирова Т.А. К истории и теории графемики. – М.: Наука, 1977.

3. Берестнев Г.И. О новой «реальности» языкознания // Филологические науки. – 1997.

– № 4. – С. 47-55.

4. Будагов Р.А. Язык и речь в кругозоре человека. – М.: Добросвет, 2000.

5. Будейко В.Э. Семиотические проблемы представления информации в алфавитах (на материале кириллицы восточнославянских языков): Автореф. дис… канд. филол. наук.

– Челябинск, 2004.

6. Залевская А.А. Корпореальная семантика и интегративный подход к языку // Линг вистические парадигмы и лингводидактика 7. – Иркутск: БГУЭП, 2002. – С. 9-21.

7. Звегинцев В.А. Мысли о лингвистике. – М.: Изд-во Моск. ун-та, 1996.

8. Кравченко А.В. Классификация знаков и проблема взаимосвязи языка и знания // Вопросы языкознания. – 1999. – № 6. – С.3-12.

9.Кравченко А.В. Естественнонаучные аспекты семиозиса // Вопросы языкознания, 2000. – №1. – С. 3-9.

10. Кравченко А.В. Знак, значение, знание. Очерк когнитивной философии языка. – Иркутск: Иркут. обл. типогр. № 1, 2001.

11. Кравченко А.В. Когнитивная лингвистика сегодня: интеграционные процессы и проблема метода // Вопросы когнитивной лингвистики, 2004. – №1 (в печати).

12. Мамардашвили М.К. Стрела познания. Набросок естественноисторической гносеологии. – М.: Языки русской культуры, 1997.

13. Уорф Б.Л. Наука и языкознание // Языки как образ мира. – М: Издательство АСТ;

С.-Пб.: Terra Fantastica. – С. 202-219.

14. Фрумкина Р.М. Самосознание лингвистики – вчера и завтра // Известия АН. Серия литературы и языка. – 1999. – Т. 58, № 4.– С. 28-38.

15. Bernrdez, E. «Social cognition: variation, language, and culture» // Paper presented at the 8th International Cognitive Linguistics Conference. – Logroo. July 20-25. University of La Rioja, Spain, 2003.

16. Bickerton, D. Language & species. – Chicago & London: The University of Chicago Press, 1990.

17. Brady, M. What's Worth Teaching? Selecting, Organizing, and Integrating Knowledge. – State University of New York (1989), Books for Educators (renewed 1997).

18. Gardner, Howard. The mind's new science: a history of the cognitive revolution. – New York: Basic Books, 1985.

19. Geerearts, Dirk. «'Usage-based' implies 'variational'. On the inevitability of cognitive linguistics» // Paper presented at the 8th International Cognitive Linguistics Conference. – Logroo. July 20-25. University of La Rioja, Spain, 2003.

20. Harnad, S. «Back to the oral tradition through skywriting at the speed of thought», (http://www.interdisciplines.org/~/papers/6).

21. Kravchenko, A.V. The ontology of signs as linguistic and non-linguistic entities: a cognitive perspective // Annual Review of Cognitive Linguistics 1, 2003. – Р. 183-195.

22. Lakoff, G. and Johnson M. Philosophy in the Flesh: The Embodied Mind and Its Challenge to Western Thought. – Basic Books, 1999.

23. Lepore, E. and Z. Pylyshyn (eds.). What is cognitive science? – Oxford: Blackwell, 1999.

24. Nuyts, J. «Cognitive linguistics and functional linguistics, or: What's in a name?» // Paper presented at the 8th International Cognitive Linguistics Conference. – Logroo. July 20-25.

University of La Rioja, Spain, 2003.

25. Olson, D. The World on Paper. The onceptual and ognitive Implications of Writing and Reading. – Cambridge, MA: Cambridge UP, 1994.

26. Pinker, S. The Language Instinct: How the Mind Creates Language. – New York, NY:

Harper Perennial, 1995.

27. Searle, J. Minds, Brains and Science.– Cambridge, Mass.:Harvard University Press, 1984.

28. Searle, J. Mind, Language and Society: Philosophy in the real world. – Basic Books, 1998.

29. Schrdinger, E. Mind and Matter. The Tarner Lectures delivered at Trinity College, Cambridge, in October 1956. – Cambridge: At the University Press, 1959.

30. Steen, G. «Basic discourse acts: when language and cognition turn into communication» // Paper presented at the 8th International Cognitive Linguistics Conference. – Logroo. July 20 25. University of La Rioja, Spain, 2003.

31. Vico, G. The new science. Revised translation of the third edition by Th.G. Bergin and W.H. Fisch. – Ithaca, NY: Cornell University Press, 1968 (1744).

А.П. Чудинов Уральский государственный педагогический университет РАЗВИТИЕ СИСТЕМЫ МОДЕЛЕЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ МЕТАФОРЫ Исследование теории концептуальной метафоры и описание ее конк ретных моделей в различных видах дискурса – одно из интенсивно развиваю щихся направлений когнитивной лингвистики. Новая теория метафоры не отказалась от всего лучшего, что было в традиционных (идущих еще от Аристотеля) учениях о метафоре. Она просто предложила использовать при исследовании метафор принципы когнитивной лингвистики, и это позволило увидеть новые грани в, казалось бы, хорошо известном феномене.

Современная когнитивистика (Н.Д. Арутюнова, А.Н. Баранов, М. Джонсон, Ф. Джонсон-Лэрд, Ю.Н. Караулов, Е. Киттей, И.М. Кобозева, Е.С. Кубрякова, Дж. Лакофф, Э.Р.Лассан, Т.Г. Скребцова, М. Тернер, Ж. Фоконье, А.П. Чудинов и др.) рассматривает метафору как основную ментальную операцию, как способ познания, структурирования, оценки и объяснения мира. Человек не только выражает свои мысли при помощи метафор, но и мыслит метафорами, познает при помощи метафор тот мир, в котором он живет, а также стремится в процессе коммуникативной дея тельности преобразовать существующую в сознании адресата языковую картину мира. При таком подходе необходимо обращение «к самым слож ным когнитивным способностям человеческого разума – воображению, ин туиции, абстрактному мышлению и, прежде всего, инференции, а значит, возможностям вывода нового знания в ходе решения текущей проблемы и способности к умозаключениям на основе имеющихся данных» (Кубря кова 2002: 6). Метафоричность – это естественный путь творческого мыш ления, а вовсе не уклонение от главной дороги к познанию мира и не при ем украшения речи.

Метафору нередко образно представляют как зеркало, в котором вне зависимости от чьих-либо симпатий и антипатий отражается национальное сознание. Развивая этот образ, существующие в современном дискурсе по литические метафоры можно представить как своего рода комплекс «зер кал», в котором, во-первых, отражается ментальный мир человека и об щества в целом (метафора дает нам обширный материал для изучения ког нитивных механизмов в сознании человека и социального мировосприя тия), во-вторых, в этом зеркале мы видим отражение обыденных («наив ных») представлений людей о понятийных сферах-источниках пополнения системы политических образов, а, в-третьих, метафора отражает челове ческие представления о сфере-мишени метафорической экспансии (Чуди нов 2001).

Множество существующих в политическом дискурсе метафор могут быть образно представлены и как метафорическая мозаика (Чудинов 2003).

Как известно, каждая отдельная частица мозаики – это всего лишь «кусочек камня или стекла», по которому практически невозможно судить о картине в целом. Точно так же каждая конкретная метафора отражает мировос приятие одного человека, нередко метафорическая конструкция передает только сиюминутное настроение этого человека. Если же рассматриваемую метафору сопоставить с множеством других, если выделить доминантные для современного политического дискурса метафорические модели, если сравнить системы политических метафор в различных языках, то, возмож но, удастся обнаружить какие-то общие закономерности в метафорической картине политического мира, существующей на данном этапе развития в национальном сознании. Так маленькая частица становится органичной частью большой картины.

Для каждого этапа развития общества характерна своя система кон цептуальных политических метафор, которая тесно связана с националь ными традициями и культурными ценностями (Н.Д. Арутюнова, В.Н. Ба зылев, А.Н. Баранов, Ю.Н. Караулов, В. Клемперер, В.Г. Костомаров, Н.А. Кузьмина, Дж. Лакофф, В.В. Петров, Б.А. Успенский, Ю.Б. Феденева, А.П. Чудинов, В.Н. Шапошников и др.). Так, по наблюдениям А.Н. Бара нова для общественного сознания России до 1917 года был характерен ор ганистический способ мышления: соответственно в политической речи ак тивно использовались метафоры, восходящие к таким понятийным полям, как «мир растений», «мир животных», «человеческое тело». Указанный концептуальный комплекс был «заметно потеснен в советскую эпоху меха нистическим, рациональным способом метафорического осмысления поли тической реальности (метафоры машины, мотора, строительства)» (Бара нов 1991: 190).


Специальные наблюдения (Чудинов 2001) показывают, что в оте чественной политической публицистике 30-50-х гг. прошлого века были особенно активны метафоры с исходными семантическими сферами «вой на» и «механизм». В сознание общества настойчиво внедрялось представ ление о том, что советский человек – это вооруженный коммунистической теорией винтик в настраиваемом инженерами человеческих душ меха низме, который предназначен для боев и походов. При управлении этим механизмом партийный аппарат должен крепко держать руль, правильно использовать политические рычаги и приводные ремни, вовремя нажимать педали и знать потайные пружины. Для поддержания работоспособности рассматриваемого механизма (то есть советского человека – строителя ком мунизма и борца с мировым империализмом) в определенных случаях при ходится закручивать гайки, менять заржавевшие и устаревшие детали, про изводить ремонт двигателя, коробки передач и иных быстро изнашиваю щихся частей машины.

В несколько ином варианте рассматриваемой модели можно отдель ного человека рассматривать не как винтик, а как автономный механизм, которому даны «стальные руки-крылья», и «вместо сердца – пламенный мотор». Машина, у которой нет органов чувств (каковым в традиционной наивной картине мира считалось сердце), нуждается только в заправке, перезарядке и профилактическом ремонте в специальных мастерских. Если механизм в полном порядке, то его можно бросать в бой или направлять на стройки народного хозяйства. При планировании необходимо учитывать, что такой механизм не вечен, при чрезмерном напряжении он может выйти из строя или даже сгореть, но всегда существует возможность замены отра ботавшей свое машины. Рассмотренные концептуальные метафоры пока зывают, что формируемое под жестким идеологическим прессом тотали тарное мышление закономерно сказывалось даже на образном представ лении человека и окружающего его мира.

Каждая новая эпоха приносит изменения в систему базисных мета фор. Ведущая концептуальная метафора эпохи Л.И. Брежнева – это боль шая семья братских народов (партий), каждый рядовой член которой дол жен испытывать сыновьи чувства в ответ на отеческую (и одновременно материнскую, одним словом – родительскую) заботу коммунистической партии и советского правительства. Другой важный метафорический образ для Советского Союза 60-х – 70-х гг. – это сначала строительство (нового общества, коммунизма и даже отдельного человека), затем (со второй половины 80-х гг.) перестройка (общества, страны, международных отно шений), возведение общеевропейского дома, а заодно и евроремонт своей избы, которую опытный домоуправ (или точнее – комендант?) Виктор Черномырдин назвал движением «Наш дом – Россия». Жильцы этого дома неплохо существовали, пока у них была крепкая крыша (ее держал сам Виктор Степанович) и доходная труба. Но потом времянка была разрушена и чуть ли не съедена неизвестно откуда взявшимся медведем.

Как показали Н.А. Кузьмина (1999) и Е.И. Шейгал (2000), эпоха Б.Н.

Ельцина в значительной мере определялась театральной метафорой: на политической сцене по заранее подготовленным сценариям и под руко водством опытных режиссеров разыгрывались комедии, трагедии и фарсы, в которых играли свои роли актеры (иногда по подсказкам суфлеров).

Особое внимание в зрителей вызывали иностранные гастролеры. Иногда восторг у публики вызывали и провинциальные артисты (например, из Ставрополя, Екатеринбурга и Нижнего Новгорода), исполнявшие главные роли в Большом театре. Но основные события разыгрывались за кулисами или, наоборот, на больших площадях, где в массовых зрелищах иногда использовались даже танки. Трансляцию подобных шоу вели все теле каналы, подробнейшие рецензии публиковались в газетах. Все это вызы вало интерес даже у зарубежных зрителей, хотя они не в полной мере мог ли понять и оценить российское искусство.

Во многих случаях театральная метафора сменялась метафорой цир кового представления, и тогда на политической арене появлялись клоуны и фокусники, их сменяли дрессировщики, акробаты и политические лили путы, а иногда даже привезенные из Петербурга ученые медведи на вело сипеде, умело жонглирующие яблоком и способные поставить в нужную позу даже красно-коричневую гадину. Сами по себе артисты были доста точно смешными, но настроение у публики почему-то оставалось тревож ным. Прагматический потенциал этой метафорической модели опреде ляется ярким концептуальным вектором неискренности, искусственности, ненатуральности, имитации реальности: субъекты политической деятель ности не живут подлинной жизнью, а вопреки своей воле исполняют чьи-то предначертания.

Разумеется, необходимо согласиться с выводом об особой роли теат рально-цирковой метафоры в политическом дискурсе ельцинской эпохи.

Вместе с тем необходимо отметить, что в политической жизни последнего десятилетия ХХ века наряду с отмеченным выше метафорическим векто ром имитации реальности важную роль играет метафорический вектор опасности и агрессивности. А этот вектор реализуется в совсем иных мета форических моделях. По нашим наблюдениям к числу доминантных мета форических моделей на рубеже веков относятся прежде всего концепту альные метафоры с исходными понятийными сферами «преступность», «война», «болезнь», «мир животных». Все это отражает типовые социаль ные представления о жестокости новой эпохи, где человек человеку уже не «друг, товарищ и брат», а волк, враг, менеджер, пахан, путана или кон курент.

В соответствии с представлениями современной когнитивной се мантики метафорическое моделирование – это отражающее национальное самосознание средство постижения, рубрикации, представления и оценки действительности в народной ментальности. Поэтому исследование ба зисных метафор – это своего рода ключ к выявлению особенностей на ционального сознания на определенном этапе развития общества. Соот ветственно наблюдения над динамикой базисных метафор, сопоставление закономерностей образного представления действительности позволяет выделить наиболее существенные общие и особенные признаки в нацио нальном сознании различных народов с учетом специфики исторического развития соответствующего общества.

Военная метафора – одна из наиболее активных в отечественной по литической коммуникации. Так сложилась российская история, что в судь бе едва ли не каждого поколения важное место занимала война, а поэтому военная лексика – это один из основных источников метафорической экс пансии на самых разных этапах развития русского языка. Это в полной ме ре относится и к русскому языку ХХ века: по наблюдениям целого ряда ис следователей (А.Н. Баранов, Ю.Н. Караулов, А.Н. Кожин, Ю.Б. Феденева, А.П. Чудинов и др.), милитарная метафора яркий признак отечественных текстов едва ли не всего советского периода существования нашей страны.

К сожалению, современная отечественная действительность в немалой спо собствует дальнейшей активизации милитарной метафоры (речь в данном случае идет не только о военных действиях на Северном Кавказе).

Милитарная метафора образно представляет современную россий скую действительность как «войну всех против всех». Политические дея тели, партии, бизнесмены, журналисты и самые обычные граждане пос тоянно с кем-то воюют: наступают (часто под тем или иным флагом), идут в рукопашную, обороняются, подводят мины, прячутся в окопах, зани мают, оставляют или захватывают стратегические высоты, используют крупнокалиберную артиллерию, дымовые завес и другие необходимые для боевых действий средства. Политические войны идут под руководством ге нералов и полковников, которые разрабатывают стратегию и тактику бое вых действий, планируют десантные операции и другие способы дости жения побед. Поражение той или иной политической организации в борьбе с конкурентами, неудачи в идейной борьбе часто метафорически обозна чается как рана, контузия, смерть, убийство или расстрел. Ср.:

Демократы убедились, что междоусобицы контрпродуктивны для оппозиции (А.Дубинин);

Обстановка в Думе типа «затишье перед ата кой». Бойцы готовятся к новым состязаниям (К.Попова). Кампанию лидеру «Яблока» пришлось вести под массированным огнем государст венных СМИ (А.Дубинин).

Типовые прагматические смыслы, формируемые метафорами этой группы, можно сформулировать следующим образом: современная рос сийская действительность – это война всех против всех, наши политики ориентированы не на совместное решение возникающих проблем, а на агрессивную борьбу с себе подобными.

Рассмотренные материалы свидетельствуют о широком распростра нение милитарной метафоры в политических текстах конца прошлого века, что в свою очередь отражает особенности национального самосознания на ших соотечественников, имеющиеся в нем мощные векторы тревожности, опасности и агрессивности, а также традиционные для русской мен тальности предрасположенность к сильным чувствам и интенсивным действиям. Тысячелетняя история России – это во многом история войн, восстаний и вооруженных переворотов, оставивших глубокий след в на циональном сознании. Образ русского человека в национальном само сознании (и, видимо, в сознании многих соседних народов) – это, конечно, образ хорошо подготовленного, смелого и упорного воина. Многовековая милитаризация русского сознания привела, помимо прочего, к тому, что значения многих подобных слов окружено неким романтическим ореолом, что, разумеется, используется авторами текстов для прагматического воздействия на читателей, зрителей и слушателей.

Среди других доминантных моделей современного российского по литического дискурса выделяется бестиальная метафора, которая представ ляет политические партии, их лидеров и высших чиновников страны как хищных животных, которые постоянно кусают, грызут и царапают друг друга;

соответственно народ – это быдло, стадо баранов, дойная корова, запряженная кляча. Ср.: Москвичи – это подопытные кролики, которые все новое испытали на собственной шкурке (И.Романчева);

Глядя на столичных барбосов их СМИ-стаи, им подражают провинциальные моськи (А.Кузнецов). Типовые прагматические смыслы, формируемые этой моделью, – жестокость, нецивилизованность, грубость и нерацио нальность существующего общества.

В политическом дискурсе конца ХХ века была очень активна и кри минальная метафора, образно представляющая российскую действитель ность как преступное сообщество. Ср.: В России сейчас ГУЛАГ. ГУЛАГ преступности (А.Тулеев) Мы с единомышленниками выстояли в условиях подавляющего налогообложения и чиновничьего рэкета (И.Ковпак) Тем не менее политика, как обычно, изнасиловала экономику – самую беззащит ную даму в нашем обществе, поскольку в момент надругательства она сопротивляться не может. Зато потом мстит страшно (Г.Попов).

При детальном рассмотрении этой модели выстраивается следующий когнитивный сценарий: наглые и безжалостные преступники (политичес кая элита и олигархи), используя необходимые инструменты (законы, средства массовой информации и др.) грабят и насилуют лохов (обычных граждан) при попустительстве милиции, которая, впрочем, эпизодически задерживает и помещает в места лишения свободы наиболее неловких и не способных откупиться представителей блатного мира, а еще чаще – обыч ных граждан, виновных в мелких правонарушениях или вовсе невинных.

Широкое распространение в политическом дискурсе конца прошлого века получила и метафорическая модель «Современная Россия – это боль ной организм». В соответствии с этой моделью постоянно говорится о яз вах и болезнях общества, которое надо срочно лечить сильнодействующи ми лекарствами, поскольку отдельные органы организма уже омертвели.

Ср.: Инертность наша помогает продлить страшную болезнь, поразив шую Россию (А.Иванчин-Писарев);

При желании противостоять бацил лам экстремизма можно, но чумная эпидемия национализма продол жается (А.Колесников);

Быстрый эффект возможен только в реанима ции. Но шоковую терапию мы уже проходили (Н.Шипицына).

Нетрудно заметить, что все рассматриваемые модели (криминальная, милитарная, морбиальная и бестиальная метафора) объединяет прагма тический потенциал с сильным агрессивным эффектом, это одно из многих средств речевой агрессии, так характерных для российского политического дискурса конца прошлого века (Ряпосова 2002).

В моей монографии, написанной пять лет назад, был сделан такой вывод: «Нет сомнений в том, что уже в ближайшем будущем будут созда ны необходимые средства для взвешенного описания социальной реальнос ти, что политические гиперболы окончательно выйдут из моды. Все более заметны признаки того, что общественное сознание уже устало от однооб разных образов милитарной, криминальной, бестиальной и морбиальной сфер и ждет совершенно новых концептуальных метафор. Это обстоя тельство позволяет надеяться на то, что российский политический дискурс нового века будет отличаться актуализацией совсем других метафоричес ких моделей» (Чудинов 2001: 226).

При обращении к материалам современной политической комму никации можно заметить, что указанная тенденция продолжает развиваться и чрезмерно агрессивные метафоры все больше становятся уделом полити ческих аутсайдеров, живущих образами недавнего прошлого. С другой стороны, как показывают специальные исследования, в современной рос сийской политической коммуникации значительно повысилась доля мета фор со сферой-источником «Природа». В частности, очень активны в пос ледние годы фитоморфные образы (Чудинов 2004) и образы из сферы источника «Неживая природа» (Чудакова 2005).

В основе рассматриваемой метафорической модели лежит представ ление о том, что процессы, происходящие в жизни нашего общества, по добны природным: они очень важны для человека, однако так же непос тоянны и плохо прогнозируемы. Ср.: Климат – вещь изменчивая и не предсказуемая, особенно инвестиционный. Он зависит от массы нюан сов, но в России на финансовую погоду влияют в первую очередь госчи новники (И. Гордиенко). Политический климат изменчив (А. Водола зов). Отечественные бизнесмены привыкли к постоянным колебаниям родного инвестиционного климата и даже научились использовать их в собственных интересах (А. Полухин). Ничто не вечно под луной, и в по литике ветры переменчивы (С. Красных).

Проведенный Н.М.Чудаковой анализ метеорологических метафор показал, что в результате процессов метафоризации сфера «Общественные отношения» становится магнитом для когнитивной экспансии из поня тийной области «Неживая природа» и организуется в последовательную фреймово-слотовую структуру, в основном повторяющую структуру ис ходной сферы. Происходит перенос содержания источниковых фреймов и слотов в соответствующие фреймы и слоты сферы-магнита, в результате чего появляется возможность, используя характеристики погоды, метафо рически представлять ситуацию в стране как изменчивую, непостоянную, плохо прогнозируемую, но в то же время динамично и циклично раз вивающуюся. В результате оказывается, что в настоящее время в России, с одной стороны, царит (создается, развивается, стабилизируется) ат мосфера политическая, экономическая, нравственная и правовая, атмо сфера доверия, атмосфера народной любви, благоприятная атмосфера, атмосфера процветания, а с другой стороны, страну стала заполнять атмосфера смутных предчувствий, тревоги и спазматической актив ности, атмосфера напряженного ожидания, апатичная атмосфера, ат мосфера кадрового застоя, общая жульническая атмосфера нашей эко номики, кроме того, атмосфера некоторых властных структур отдает зас тойным смрадом партхозактивов брежневских времен.

Политический, инвестиционный и деловой климат нашей страны оценивается как изменчивый, но одновременно и как нормальный, один из самых благоприятных, необычайно благоприятный. Способствуют этому политические лидеры, которые «делают погоду» в стране. Часто они «сгу щают серые тучи» проблем, сами при этом «витают в розовых облаках».

А над страной идет «золотой дождь» «черных денег», эпизодически разда ются «раскаты финансового грома», дополняющиеся «вспышками поли тических молний». Вместе с тем в России дует «свежий ветер перемен», который помогает В.В. Путину вести «корабль президентства без види мых потерь», хотя иногда ветер усиливается до бури, урагана, тайфуна или смерча.

В подобных условиях особую значимость приобретает прогноз пого ды, а также измерительные приборы и средства защиты от непогоды. На пример, нежелание правительства заниматься серьезной социальной, эко номической и культурной политикой влечет за собой необходимость по дыскивать один громоотвод за другим. В качестве громоотвода, некоего средства защиты от недовольства и критики, нередко используется Че ченская республика. Прогноз возможных социальных волнений, полити ческих событий, экономических спадов позволяет провести предвари тельный анализ возможных проблемных ситуаций и выбрать наиболее оптимальный путь их разрешения.

В основе метафоры часто лежат такие концепты исходной сферы, как климат, погода, сезон, потепление, мороз, заморозки. Ср.: Инвести ционный климат улучшает жизнь, а не законы (Г.Боос). Реформатор ские инициативы нашли полную поддержку со стороны деловых кругов России и значительной части либерально-западнически ориентированной публики, то есть тех слоев общества, которые, несмотря на свою отно сительную малочисленность, реально определяют политический климат в России (А. Рябов). Хочется отметить определенные улучшения инвес тиционного климата. Я уверен: рост благосостояния конкретного граж данина прямо пропорционален степени свободы общества (В. Лейбман).

В политическом дискурсе активно функционирует метафорическое выражение инвестиционный климат, под которым, прежде всего, пони мается платежеспособный спрос и наличие деловой среды. Ср.: Хороший инвестиционный климат – необходимое условие для успешного раз вития. А, может быть, и достаточное – смотря что под ним понимать (Э. Бернштейн). Неодинаковые инвестиционные возможности регионов актуализируют использование классификации климатических поясов: Ин вестиционный климат: три пояса. В России есть свои Полинезия, Сре диземноморье и Скандинавия. Совсем как в человеческом обществе: Се вер сковывает, Юг расслабляет, Средиземноморье стимулирует – здесь и расцвела человеческая цивилизация (Э.Бернштейн).

Общая экономическая и политическая ситуация, представленная ме тафорическим концептом климат, чаще всего оценивается как нормальная, благоприятная, самая благоприятная, чрезвычайно благоприятная, необы чайно благоприятная и реже – как менее благоприятная, неблагоприятная, дурная, скверная.

Властные структуры, политические лидеры, определяющие пути раз вития событий, а также обстановка в стране часто метафорически соотно сятся с погодой. Ср.: Старики и старушки не делают политической погоды (М. Виноградов). Любую «погоду» делают политики. Они могут создать нормальную, хорошую жизнь, а могут – такую, как в Чечне (А.

Кадыров). Говорить о смене власти можно не более чем об изменении климата. Власть – как плохая погода: можно ругать сколько угодно, но от нас она совершенно не зависит. Не нравится климат или прави тельство – уезжай в другую страну (Б. Кагарлицкий).

Концепт сезон в современном политическом дискурсе СМИ обычно поддерживается эпитетом новый и представляет смену этапов в развитии нашего общества. Ср.: На пороге новый политический сезон. Можно предполагать резкую активизацию политической борьбы (В. Соловей).

Все перечисленные политические новации говорят о том, что страна вступила в новый политический сезон без конструктивной модели развития общества (А. Иванченко).



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 19 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.