авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 18 |

«100 лучших книг всех времен: Ахмед Рушди Дети полуночи Книга ...»

-- [ Страница 6 ] --

Может показаться, будто после моего подмененного рождения, пока я рос и ширился с головокружительной скоростью, во всем, что только могло разладиться, начался разлад.

Змеиной зимой 1948 года, а затем в сезон жары и сезон дождей одна беда сменяла другую, Тубривала – дудочник (тубри, тумри – дудка из высушенной тыквы, на которой играют заклинатели змей).

*…возлюбленной Золотой Бенгалии… – песня «Моя Золотая Бенгалия» («Амар Шонар Бангла») была написана Р. Тагором в 1905 г., когда вся Индия возмущенно протестовала против намерения генерал губернатора лорда Керзона разделить Бенгалию на две провинции. Опубликованная в журнале «Бонго дор шон» в конце 1905 г., эта песня сделалась гимном участников бенгальского освободительного движения. Такое же культовое значение песня Тагора приобрела в 1960–1970-х гг., когда в Восточной Бенгалии началась борьба за отделение от Пакистана (ср. ниже, гл. «Будда» и др.). После образования в 1971 г. Республики Бангладеш песня Тагора была провозглашена национальным гимном этой страны.

100 лучших книг всех времен: www.100bestbooks.ru Ахмед Рушди «Дети полуночи» так что в сентябре, когда родилась Медная Мартышка, все мы были на пределе, всем нам следовало пару лет отдохнуть.

Удравшие кобры исчезли в городских сточных трубах;

полосатых крайтов видели в ав тобусах. Вероучители расписывали бегство змей как предупреждение: это бог Нага 162 вы рвался на свободу, возвещали гуру, дабы покарать нацию за то, что она официально отрек лась от своих божеств. (Мы – светское государство, объявил Неру, а Морар-джи163, Патель164 и Менон165 согласились;

но Ахмед Синай по-прежнему дрожал, замороженный). И в тот самый день, когда Мари спросила: «Как же мы теперь будем жить, госпожа?» – Хоми Катрак познакомил нас с доктором Шапстекером. Ему был восемьдесят один год;

кончик его языка постоянно то показывался между пергаментных губ, то скрывался во рту;

но док тор готов был платить наличными за квартиру на верхнем этаже, выходящую окнами на Аравийское море. В те дни Ахмед Синай слег в постель;

ледяной, замороженный пот пропи тывал простыни: он поглощал в лечебных целях огромное количество виски, но согреться не мог… так что это Амина согласилась сдать верхний этаж виллы Букингем старому знатоку змей. В конце февраля змеиный яд внедрился в наши жизни.

Доктор Шапстекер был из тех людей, что обрастают самыми дикими историями.

Наиболее суеверные из ординаторов института клялись, будто он каждую ночь видит во сне, как его кусают змеи, и поэтому подлинные укусы наяву на него не действуют. Шептались также, будто он сам наполовину змея – плод противного природе союза между женщиной и коброй. Его одержимость ядом ленточного крайта – bungarus fasciatus166 – вошла в легенду.

От укуса bungarus нет противоядия, и Шапстекер посвятил свою жизнь поискам такового.

Покупая выбракованных лошадей на конюшнях Катрака (и на других тоже), доктор вводил им малые дозы яда;

но лошади, увы, не желали вырабатывать антитела: изо рта у них шла пена, они умирали стоя и неизбежно, одна за другой попадали на фабрику, где делают клей.

Говорили, будто доктор Шапстекер – «Цап-стикер-сахиб» – уже обрел силу убивать лоша дей, просто подходя к ним со шприцем… но Амина не слушала подобные небылицы. «Это старый почтенный джентльмен, – говорила она Мари Перейре. – К чему обращать внимание на досужие сплетни? Он вносит плату и позволяет нам жить». Амина была благодарна евро пейскому знатоку змей, особенно в дни замораживания, когда у Ахмеда не хватало духу бо роться.

«Дорогие батюшка и матушка, – писала Амина. – Клянусь головою и светом очей мо их: не знаю, за что на нас такая напасть… Ахмед хороший человек, но эта история стала для него тяжелым ударом. Ваша дочь очень нуждается в ваших советах». Через три дня после получения этого письма Адам Азиз и Достопочтенная Матушка прибыли на Центральный *…бог Нага… – слово нага на санскрите означает «змей». В древнеиндийских мифах имя нага чаще всего относится к группе змееподобных божеств, спутников Шивы или богини Дурги. На Шеше, Великом Змее, по коится среди Мирового Океана бог Вишну.

* Морарджи Десаи (1896–1983) – видный деятель партии ИНК. В 1946–1952 гг. – министр в правитель стве Бомбея;

в 1956–1969 гг. занимал различные министерские посты в правительстве Индии. В 1969 г., в знак протеста против политики Индиры Ганди, вышел в отставку и присоединился к оппозиционной правительству «Организации конгресса». В 1977 г., после поражения «официального» конгресса на выборах, занял пост пре мьер-министра, который и сохранял до 1979 г.

* Валлабхаи Патель (1875–1950) – один из лидеров национально-освободительного движения;

в течение многих лет входил в состав руководства ИНК. В 1947–1950 гг. – заместитель премьер-министра и министр внутренних дел.

* В.П. Кришна Менон (1896–1974) – в 1947–1952 гг. верховный комиссар Индии в Лондоне;

в 1957– гг. – министр обороны.

* Ленточный крайт (bungarus fasciatus), или нама – наиболее распространенный представитель близкого к кобрам рода бунгаров. Длина его достигает 1,8 м. Он имеет яркую окраску из чередующихся черных и жел тых полос. Яд его весьма токсичен и оказывает ярко выраженное нейтропное воздействие.

100 лучших книг всех времен: www.100bestbooks.ru Ахмед Рушди «Дети полуночи» вокзал Бомбея приграничным почтовым;

Амина, отвозя их домой на нашем «ровере» года, бросила взгляд в боковое окошко и увидела ипподром Махалакшми: тут ее впервые и посетила отчаянная мысль.

– Эта современная мебель хороша для вас, молодых, как-его, – изрекла Достопочтен ная Матушка. – Дай-ка мне лучше какой-нибудь старенький табурет. Ваши кресла слишком мягкие, как-его, я в них совсем проваливаюсь.

– Он что, болен? – осведомился Адам Азиз. – Может, я осмотрю его, пропишу лекар ство?

– Не время валяться в постели, – возгласила Достопочтенная Матушка. – Он должен быть мужчиной, как-его, и вести себя как мужчина.

– Вы прекрасно выглядите, батюшка, матушка, – воскликнула Амина, думая, что отец совсем состарился, годы согнули его;

а Достопочтенная Матушка так располнела, что мяг кие кресла скрипели под ее тяжестью… и порой, при рассеянном свете, Амине казалось, будто она видит в теле своего отца, в самой середке, темную тень, похожую на дыру.

– Что еще остается нам в нынешней Индии? – спрашивает Достопочтенная Матушка, рубя ладонью воздух. – Бегите, бросайте все, езжайте в Пакистан. Гляньте, как преуспел Зульфикар, он вам поможет устроиться. Будь мужчиной, сынок, поднимись, начни все сна чала!

– Он сейчас не желает говорить, – заявляет Амина, – ему надо отдохнуть.

– Отдохнуть? – рычит Адам Азиз. – Да он просто слизняк!

– Даже Алия, как-его, – гнет свое Достопочтенная Матушка, – сама, одна одинешенька, уехала в Пакистан и теперь живет прилично, преподает в хорошей школе. Го ворят, скоро станет директрисой.

– Тс-сс, матушка, он хочет спать… пойдемте в другую комнату… – Есть время спать, как-его, и время бодрствовать! Послушай, Мустафа зарабатывает много сотен рупий в месяц, как-его, на государственной службе. А что твой муж? От работы рассыплется?

– Матушка, он расстроен. У него такая низкая температура… – Что ты ему даешь, какую еду? С сегодняшнего дня, как-его, я буду распоряжаться в твоей кухне. Ну и молодежь пошла, сосунки, как-его!

– Как вам угодно, матушка.

– Говорю тебе, как-его, всему виной фотографии в газете. Писала же я тебе, разве нет?

Ничего хорошего из этого не выйдет. Фотографии разносят тебя по клочкам. Боже мило сердный, как-его, ты на фотографии была такая прозрачная, что сквозь твое лицо видны бы ли буквы с изнанки!

– Но ведь это всего лишь… – Не надо мне твоих историй, как-его! Слава Богу, хоть ты не свалилась после той фо тографии!

Отныне Амина была избавлена от необходимости вести домашнее хозяйство. Досто почтенная Матушка сидела во главе обеденного стола и распределяла пищу (Амина относи ла тарелки Ахмеду, который лежал в постели и время от времени стонал: «Они меня растер ли, жена! Обломали, как ту сосульку!»), а на кухне Мари Перейра старалась ради гостей, готовила самые изысканные и нежные в мире маринады из манго, чатни из лимонов и ка сонди167 из огурцов. И теперь, вновь оказавшись в своем собственном доме на положении дочери, Амина стала замечать, как вместе с пищей проникают в нее чувства других людей:

Достопочтенная Матушка раздавала карри и тефтели, полные непримиримости, пропитан ные личностью их создательницы;

Амина ела рыбные блюда упрямства и бириани 168 реши мости. И хотя маринады Мари отчасти обладали нейтрализующим эффектом, ибо няня Касонди – острый соус;

приготовляется также из недозрелых манго и тамариндов с солью и горчицей.

Бириани – жирный плов из риса с курицей.

100 лучших книг всех времен: www.100bestbooks.ru Ахмед Рушди «Дети полуночи» вкладывала в них вину, таящуюся в глубине сердца, и страх перед разоблачением, отчего любой, кто ел эти вкуснейшие блюда, становился подвержен некоей неясной тревоге и снам об указующих, обвиняющих перстах, – еда, которую готовила Достопочтенная Матушка, наполняла Амину здоровой злостью, и даже ее в пух и прах разбитому супругу делалось чуть получше. И вот, наконец, пришел тот день, когда Амина, глядя, как я неловкими ру чонками переставляю в ванне лошадок из сандалового дерева и вдыхаю вместе с парами во ды сладкий запах сандала, вдруг обнаружила в себе тягу к приключениям, унаследованную от блекнущего отца, ту жилку авантюризма, которая заставила Адама Азиза спуститься вниз из горной долины;

Амина повернулась к Мари Перейре и сказала: «Я сыта по горло. Если никто в этом доме не может привести дела в порядок, это сделаю я!»

Игрушечные лошадки скакали перед глазами Амины, когда она, предоставив Мари вытирать меня, ринулась к себе в спальню. Ипподром Махалакшми гарцевал в ее голове, пока она выбирала сари и нижние юбки. Горячечный, отчаянный план заставил разрумя ниться ее щеки, когда она приподняла крышку старого жестяного сундука… до отказа набив сумочку монетами и банкнотами благодарных пациентов и свадебных гостей, моя мать от правилась на бега.

С Медной Мартышкой, которая росла внутри, моя мать шествовала мимо паддоков ипподрома, названного в честь богини достатка;

бросая вызов утренней тошноте и варикоз ным венам, стояла в очереди к окошку тотализатора, делала ставки на трех лошадей сразу и на явных аутсайдеров. Не зная о лошадях ни аза, она на длинных дистанциях выбирала ко был, которые не считались стайерами, и ставила на жокеев, которые умели красиво улы баться. Сжимая сумочку с приданым, которое пролежало нетронутым в сундуке с тех пор, как Достопочтенная Матушка упаковала его, Амина вдруг ощущала неодолимую симпатию к какому-нибудь жеребцу, по которому плакал институт Шапстекера, – и выигрывала, выиг рывала, выигрывала.

– Хорошие новости, – возвещает Исмаил Ибрахим. – Говорил же я: надо драться с этими ублюдками. Я готов хоть завтра начать процесс, но нужны наличные, Амина. У вас есть деньги?

– Найдутся.

– Не для меня, – объясняет Исмаил. – Мои услуги, как я уже говорил, ничего не стоят, я работаю на вас бесплатно. Но, прошу прощения, вы, наверное, сами знаете, как делаются дела: следует одарить, умаслить нужных людей… – Вот, – Амина вручает ему конверт. – Этого пока хватит?

– Боже мой, – Исмаил от изумления роняет конверт, и крупные купюры разлетаются по гостиной. – Где вы это… И Амина:

– Лучше не спрашивайте, откуда эти деньги, тогда и я не буду спрашивать, на что вы их потратите.

Деньгами Шапстекера мы кормились, а лошади помогали нам вести борьбу. Матери везло на ипподроме так долго, выручка была столь богатой, что, если бы это не случилось взаправду, в такое было бы трудно поверить… месяц за месяцем она ставила на миленькую прическу жокея, на пегую масть лошади… и никогда не уходила с ипподрома без большого конверта, туго набитого банкнотами.

– Дела идут как нельзя лучше, – сообщал Исмаил Ибрахим. – Но, сестричка Амина, один Бог знает, откуда у вас деньги. Они получены пристойным путем? Законным?

И Амина:

– Не забивайте себе этим голову. Что нельзя вылечить, то надо перетерпеть. Кто-то должен был сделать то, что делаю я.

Ни разу за все это время мать не порадовалась своим потрясающим победам, и тяготи ла ее не только беременность: поедая карри Достопочтенной Матушки, сдобренные старыми предрассудками, она прониклась убеждением, что азартные игры – вторая по гнусности вещь на земле после спиртных напитков;

так что Амина, не будучи преступницей, чувство 100 лучших книг всех времен: www.100bestbooks.ru Ахмед Рушди «Дети полуночи» вала, как ее пожирает грех.

Мозоли облепили ей ноги, хотя Пурушоттам-садху, который сидел под водопровод ным краном у нас в саду так долго, что падающие капли продолбили плешь в его роскошной спутанной шевелюре, обладал поразительным умением сводить их;

тем не менее всю змеи ную зиму и жаркий сезон моя мать продолжала биться за дело своего мужа.

Вы спрашиваете, как это возможно? Как домохозяйка, пусть прилежная, пусть полная решимости, может выигрывать на бегах крупные суммы день за днем, месяц за месяцем? Вы думаете про себя: ага, этот Хоми Катрак держит конюшню, а всем известно, что большин ство скачек подтасованы;

Амина просто выспрашивает у соседа горячие номера! Такое предположение вполне резонно;

однако сам господин Катрак проигрывал столь же часто, как и выигрывал;

однажды он встретил мою мать у беговой дорожки и был потрясен ее успехом.

(«Пожалуйста, – попросила его Амина, – Катрак-сахиб, пусть это будет нашей тайной.

Азартные игры – ужасная вещь;

я сгорю со стыда, если моя матушка узнает». И ошеломлен ный Катрак кивал: «Как вам будет угодно»). Так что не парс стоял за всем этим – но, пожа луй, я смогу дать другое объяснение. Вот оно – в небесно-голубой кроватке, в небесно голубой спаленке с указующим перстом рыбака на стене: там, когда его мать уходит, сжи мая сумочку, битком набитую секретами, сидит Малыш Салем;

на лице его застыло напря женное, сосредоточенное выражение;

глаза, устремленные в одну точку, подчиненные од ной могучей, всепоглощающей цели, даже потемнели до густой, яркой синевы;

нос странно дергается – Малыш словно наблюдает за чем-то, происходящим вдали, возможно, и направ ляет ход событий на расстоянии, как луна направляет приливы.

– Скоро дело пойдет в суд, – говорит Исмаил Ибрахим, – думаю, вы можете быть уве рены в успехе, но, Боже мой, Амина, вы что, нашли копи царя Соломона?

Когда я подрос настолько, что смог играть в настольные игры, я влюбился в «змейки и лесенки». О, совершенство в равновесии наград и наказаний! О, вроде бы случайный выбор, определяемый падением игральных костей! Взбираясь по лесенкам, соскальзывая по змей кам, я провел счастливейшие дни моей жизни. Когда в тяжелые для меня времена отец хотел добиться, чтобы я постиг игру шатрандж, я довел его до белого каления, предложив ему вместо того попытать счастья среди лесенок и жалящих змеек.

Во всякой игре заключена мораль, и игра в «змейки и лесенки» открывает тебе, как не смог бы открыть никакой другой род деятельности, ту вечную истину, что, по какой бы ле сенке ты ни поднялся, змейка ждет тебя за углом, а каждая встреча со змейкой компенсиру ется лесенкой. Но дело не только в этом, не только в кнуте и прянике, ибо в данную игру накрепко впаяна неизменная двойственность вещей, дуализм верха и низа, добра и зла;

крепкая рациональность лесенок уравновешивает скрытые извивы змеек;

оппозиция лест ничной клетки и кобры предлагает нам, в метафорическом смысле, все мыслимые оппози ции, Альфу и Омегу, отца и мать;

тут и война Мари с Мусой, и полярность коленок и носа… но я очень рано понял, что этой игре не хватает одного важного измерения, а именно – дву смысленности, ибо, как покажут дальнейшие события, возможно и соскользнуть вниз по лестнице, и взобраться наверх, восторжествовать, полагаясь на змеиный яд… Не стану пока вдаваться в подробности, однако замечу: едва моя мать нашла лесенку к успеху, что вырази лось в ее везении на скачках, как ей тут же напомнили, что сточные канавы страны кишат змеями.

*** Брат Амины Ханиф не уехал в Пакистан. Следуя за своей детской мечтой, о которой он шепнул Рашиду, юному рикше в Агре, на кукурузном поле, Ханиф появился в Бомбее и принялся искать работу на больших киностудиях. Не по летам уверенный в себе, он не толь ко сумел стать самым молодым кинорежиссером в истории индийского кино;

он к тому же 100 лучших книг всех времен: www.100bestbooks.ru Ахмед Рушди «Дети полуночи» начал ухаживать за одной из самых ярких звезд этого целлулоидного небосклона и в конце концов женился на ней: то была Пия, чье лицо стоило целого состояния, а сари делались из тканей, замышляя которые дизайнеры пытались доказать, что все известные человеку цвета можно включить в один орнамент. Достопочтенная Матушка не одобряла союз с боже ственной Пией, но Ханиф единственный из всей семьи освободился от ее сковывающего влияния;

жизнерадостный, большой и сильный, наделенный оглушительным смехом лодоч ника Таи и безобидной вспыльчивостью своего отца Адама Азиза, он попросту привел мо лодую жену в маленькую, совсем не киношную квартирку на Марин-драйв и сказал: «У нас еще будет время построить хоромы, когда я сделаю себе имя». Она согласилась;

она снима лась в главной роли в его первом фильме, который частично финансировал Хоми Катрак, а частично – киностудия Д.В. Рама, Лимитед;

фильм назывался «Кашмирские любовники», и однажды вечером, в разгар ипподромных страстей, Амина Синай пошла на премьеру. Роди тели не пошли из-за того, что Достопочтенная Матушка осуждала кинематограф, а у Адама Азиза больше не было сил с ней бороться – он, сражавшийся рядом с Мианом Абдуллой против Пакистана, теперь не спорил с женой, когда она восхваляла эту страну;

его хватило лишь на то, чтобы твердо стоять на своем и наотрез отказаться эмигрировать;

зато Ахмед Синай, возрожденный к жизни тещиной стряпней, но тяготящийся ее присутствием, встал с постели и решил сопровождать жену. Они сели на свои места рядом с Ханифом, Пией и ак тером, исполнявшим главную роль, одним из самых блестящих героев-любовников индий ского кино, И.С. Найяром. И хотя они этого и не знали, змейка уже затаилась на лестничной клетке… но позволим Ханифу Азизу насладиться его звездным часом, ибо в «Кашмирских любовниках» содержалось нечто, приведшее моего дядю к яркому, пусть мимолетному, триумфу. В те дни героям-любовникам и первым красавицам не позволялось касаться друг друга на экране из опасения, что их лобзанья могут развратить индийскую молодежь… но через тридцать три минуты после начала «Любовников» публика, собравшаяся на премьере, тихо загудела от изумления, потому что Пия и Найяр стали лобызать, но не друг друга, а предметы.

Пия целовала яблоко, целовала чувственно, всем своим полным, великолепным, ярко накрашенным ртом;

затем передавала яблоко Найяру, и тот прикладывал к противополож ной стороне мужественные, страстные уста. Это было рождение так называемого косвенно го поцелуя – и насколько он был более изощренным, чем все, что имеем мы в современном кино, сколь полон томной эротики! Публика в кинозале (нынче она ревет и гогочет при виде юной парочки, ныряющей в куст, который затем начинает препотешно трястись – так низко пало у нас искусство намека) глядела, не отрываясь от экрана, как любовь Пии и Найяра на фоне озера Дал и льдисто-голубых кашмирских небес изливала себя в лобызании чашек с розовым кашмирским чаем;

у фонтанов в садах Шалимара они прижимались губами к ме чу… но теперь, когда триумф Ханифа Азиза достиг апогея, змейка уже не хочет ждать;

это она устраивает так, что в зале зажигается свет. Перед увеличенными во много раз фигурами Пии и Найяра, которые целуют манго и открывают рты под фонограмму, появляется робкий, обросший какой-то несусветной бородой человечек и выходит на просцениум с микрофоном в руке. Змей может принимать самые неожиданные обличья;

вот и теперь, прикинувшись злополучным владельцем кинотеатра, он выпускает свой яд. Пия и Найяр тускнеют и уми рают, слышится усиленный микрофоном голос бородача: «Дамы и господа, прошу проще ния, но мы получили ужасное известие». Тут голос пресекся – Змей возрыдал, чтобы потом укусить больнее! – и вновь обрел силу: «Сегодня днем в Бирла-хауз в Дели был убит наш возлюбленный Махатма. Какой-то безумец выстрелил ему в живот, дамы и господа, – наш Бапу покинул нас!» Публика завопила, не дав ему закончить: яд этих слов проник ей в вены;

взрослые лю ди катались в проходах, схватившись за живот, но не хохоча, а рыдая, вскрикивая: «Хай * М.К. Ганди (бапу – «отец, батюшка» – почтительное прозвище Ганди) был убит выстрелом из револьве ра во время молитвы 30 января 1948 г.

100 лучших книг всех времен: www.100bestbooks.ru Ахмед Рушди «Дети полуночи» Рам! Хай Рам!»170 – и женщины рвали на себе волосы;

лучшие в городе прически рассыпа лись по плечам этих дам, отравленных ядом;

кинозвезды визжали, как торговки рыбой;

что то ужасное повисло в воздухе, и Ханиф шепнул: «Выбирайся отсюда, сестричка, если это сделал мусульманин, нам несдобровать».

За каждую лесенку – змейка… На сорок восемь часов после преждевременной кончи ны «Кашмирских любовников» наша семья замкнулась в стенах виллы Букингем: («Забар рикадируйте двери, как-его, – распоряжалась Достопочтенная Матушка. – Если есть слуги индусы, отправьте их домой!»);

и Амина даже не решилась пойти на скачки.

Но за каждую змейку – лесенка: по радио наконец передали имя. Натхурам Годсе171.

«Слава Богу, – воскликнула Амина. – Имя не мусульманское!»

И Адам, которого известие о смерти Ганди состарило еще больше: «За этого Годсе не стоит благодарить Бога!».

Но Амина на радостях впадает в легкомыслие, она бежит без оглядки по длинной ле сенке облегчения… «А почему бы и нет, если разобраться? Тем, что его зовут Годсе, он спас всем нам жизни!»

*** Ахмед Синай, хотя и встал с постели, на которой лежал якобы больной;

однако рас слабленность его никуда не делась. Голосом, похожим на мутное стекло, он сказал Амине:

«Значит, ты велела Исмаилу обратиться в суд? Ладно, хорошо, но мы все равно проиграем.

Чтобы выиграть процесс, судью надобно подкупить…» И Амина тут же бросилась к Исмаи лу: «Никогда, ни при каких обстоятельствах не говорите Ахмеду о тех деньгах. У мужчин своя гордость». И, позже: «Нет, джанум, никуда я не иду;

нет, малыш меня вовсе не утомил;

ты лежи, отдыхай, а я разве что сбегаю в магазин, может, быть, проведаю Ханифа;

видишь ли, нам, женщинам, нужно как-то проводить время».

И, возвращаясь с конвертами, откуда так и выпирали рупии: «Берите, Исмаил, теперь, когда мой муж встал, нужно поторапливаться, вести себя осторожнее!» А вечерами, сидя рядом с матерью, как почтительная дочь: «Да-да, разумеется, вы правы, Ахмед скоро разбо гатеет, вот увидите!»

И бесконечные проволочки в суде, и конверты быстро пустеют, и младенец растет в животе, так что скоро Амина не сможет втиснуться за руль «ровера» 1946 года;

да долго ли еще продлится везение;

а тут и Мари с Мусою сцепились, будто два тигра.

С чего начинаются ссоры?

Что за осадок вины-страха-стыда, которым со временем, словно маринадом, пропита лось нутро Мари, заставляет ее вольно или невольно цепляться к старому посыльному, из водить его всевозможными способами: важничать, выпячивая свое привилегированное по ложение;

вызывающе перебирать четки перед носом у благочестивого мусульманина;

без возражений принимать титул «мауси»172, каким наградила ее прочая прислуга в имении и каковой Муса воспринимает как личное оскорбление;

чрезмерно фамильярничать с бегам сахибой;

хихикать и шептаться по углам достаточно громко для того, чтобы правильный, безупречный, непогрешимый Муса услышал и счел себя обиженным?

Что за крошечная песчинка, принесенная морем преклонных лет, чьи волны уже захле стывали старого посыльного, угнездилась у него во рту и выросла в темную жемчужину ненависти – что за не свойственный Мусе столбняк, в который он впадал и от которого руки и ноги у него делались свинцовыми, вазы бились, зола просыпалась, а тонкий намек на гря * Хай Рам – по свидетельству очевидцев, последние слова Ганди.

* Убийцей Ганди оказался Натхурам Годсе – фанатик, террорист, связанный с коммуналистской органи зацией Хинду Махасабха. Годсе вместе с тремя сообщниками был судим и в 1948 г. повешен в Бомбее.

Мауси – тетка, сестра матери.

100 лучших книг всех времен: www.100bestbooks.ru Ахмед Рушди «Дети полуночи» дущее увольнение, осознанно ли, неосознанно слетевший с уст Мари, превратился в навяз чивый страх, рикошетом ударивший в ту, что явилась его причиной?

И (если не пренебрегать социальным фактором) какое ожесточающее воздействие ока зывало на него положение слуги, комната для прислуги, расположенная за черной кухней;

там Муса был вынужден ночевать вместе с садовником, мальчиком на побегушках и хама лем173, в то время как Мари спала в роскоши и почете на камышовой циновке у кроватки но ворожденного?

И можно ли, нет ли винить в этом Мари? А вдруг то, что она не в состоянии была больше ходить в церковь, ибо в церкви есть исповедальни, а из исповедален тайны выходят наружу, – вдруг эта неспособность пропитала ее горечью, сделала чуть-чуть резкой, чуть чуть язвительной?

Или нам следует подняться выше психологии и предположить, что некая змейка при таилась, дожидаясь Мари, а Муса обречен был познать всю двусмысленность лесенки? Или взглянуть даже выше змеек и лесенок и увидеть в этой сваре руку судьбы – и тогда, чтобы Муса вернулся взрывоопасным призраком и взял на себя роль бомбы-в-Бомбее, нужно было как-то устроить его уход… или нам следует спуститься с этих высот в низины комического, и тогда может статься, что Ахмед Синай, которого виски звало на бой, которого джинны толкали на излишнюю грубость, так распалил ветерана-посыльного, что преступление, сравнявшее его с Мари, он совершил из-за уязвленной гордости разобиженного старого слу ги, а Мари тут была вовсе и ни при чем?

Покончив с вопросами, перехожу к голым фактам: Муса и Мари постоянно были на ножах. Да, верно: Ахмед оскорблял Мусу, а попытки Амины восстановить мир не имели, похоже, ни малейшего успеха;

да, верно: дурманящие тени прожитых лет смутили старику душу, нашептали, что его могут уволить без предупреждения в любой момент, – так вот и случилась эта история, и в августе Амина однажды утром обнаружила: дом обокрали.

Явилась полиция. Амина перечислила, какие вещи пропали: серебряная плевательни ца, инкрустированная лазуритом;

золотые монеты;

украшенные драгоценными камнями са мовары и серебряная чайная посуда – все, что хранилось в зеленом жестяном сундуке. Слуги были выстроены в холле, где инспектор Джонни Вакил допросил их со всей строгостью.

«Ну же, сознавайтесь, – цедил он, похлопывая себя по ноге длинной бамбуковой палкой, – иначе сами увидите, что будет. Хотите простоять на одной ноге весь день и всю ночь? Хоти те, чтобы вас обливали водой – то горячей, то холодной? У нас в полиции много способов заставить разговориться…» Разноголосый хор прислуги: «Это не я, инспектор-сахиб, я чест ный человек, ради всего святого, обыщите мои вещи, сахиб!» И Амина: «Это чересчур, сэр, вы заходите слишком далеко. Уж во всяком случае за мою Мари я ручаюсь: она не виновата.

Ее я не позволю допрашивать». Офицер полиции едва скрывает раздражение. Производится обыск вещей прислуги: «На всякий случай, мадам. У этих ребят скудный умишко, может быть, вы обнаружили кражу слишком быстро и негодяй не успел перепрятать добычу!»

Обыск оказался успешным. В свернутой постели Мусы, старого посыльного, – сереб ряная плевательница. Завязанные в тощий узел с одеждой золотые монеты, серебряный са мовар. Спрятанная под складной кроватью пропавшая чайная посуда. И вот Муса бросается к ногам Ахмеда Синая, умоляет: «Простите, сахиб: я был не в себе, я думал, вы выбросите меня на улицу!» Но Ахмед Синай его не слушает, он все еще заморожен: «Я что-то ослаб», – говорит он и выходит из комнаты, а Амина, объятая ужасом, спрашивает: «Но, Муса, зачем же ты принес такую страшную клятву?»

Ибо в промежутке между построением в коридоре и находками в комнате прислуги Муса заявил хозяину: «Это не я, сахиб. Пусть поразит меня проказа, если я вас обокрал!

Пусть моя старая кожа покроется язвами!»

Амина в ужасе ждет ответа Мусы. Лицо старого посыльного искажает гримаса гнева, он не говорит, а выплевывает слова: «Бегам-сахиба, я взял только ваши драгоценные вещи, Хамаль – посыльный, слуга.

100 лучших книг всех времен: www.100bestbooks.ru Ахмед Рушди «Дети полуночи» но вы, и ваш сахиб, и его отец забрали всю мою жизнь, а на старости лет унизили, приведя в дом мамушку-христианку!»

На вилле Букингем – тишина: Амина отказалась возбудить дело, но Муса уходит. За кинув за спину свернутую постель, он спускается по железной винтовой лесенке, обнаружи вая, что лестницы могут вести и вниз, не только наверх;

он уходит все дальше и дальше по склону холма, оставив этому дому свое проклятие.

И (может, проклятие тому виной?) Мари Перейра вот-вот обнаружит, что даже если битва выиграна и лесенки ведут туда, куда надо, – змейки все равно не избежать.

Амина говорит: «Мне не достать больше денег, Исмаил, может быть, этого довольно?»

А Исмаил: «Надеюсь, что так, но никогда нельзя знать заранее, хорошо бы все-таки…» В ответ Амина: «Вся беда в том, что я стала слишком толстая и не влезаю в автомобиль. При дется обойтись тем, что есть».

Время для Амины снова замедляется;

снова она глядит сквозь матовое стекло, где пляшут в лад красные тюльпаны на зеленых стеблях;

во второй раз взгляд ее устремляется к башенным часам, которые не ходят с тех самых дождей 1947 года;

и снова зарядили дожди.

Сезон скачек закончился.

Бледно-голубая башня с часами, приземистая, облупившаяся, никому не нужная. Она стояла в конце круглой площадки на залитом гудроном бетоне, собственно, на плоской крыше, увенчивающей верхний ярус зданий на Уорден-роуд, вплотную примыкающей к нашему двухэтажному холму;

если перелезть через стену, окружающую сад виллы Букин гем, то плоская черная, покрытая гудроном поверхность окажется прямо под ногами. А под черным гудроном – детский сад и начальная школа Брич Кэнди, откуда весь учебный год ежедневно доносится треньканье: это мисс Гаррисон играет на пианино неизменные песенки детства;

а еще ниже – магазины: «Рай книголюбов», ювелирная лавка Фатбхоя, магазин иг рушек Чималкера и кондитерская Бомбелли с шоколадками-длиной-в-ярд. Предполагалось, что дверь в башне заперта, но замок был дешевый, того типа, какой легко узнал бы Надир Хан: «сделано в Индии». И три вечера подряд, непосредственно перед моим первым днем рождения, Мари Перейра, стоя в темноте у окна моей комнаты, видела, как некая тень скользит по крыше, с руками, полными каких-то бесформенных свертков, и вид этой тени наполнял ее несказанным страхом. После третьей ночи она рассказала обо всем моей мате ри;

вызвали полицию, и инспектор Вакил снова явился в имение Месволда вместе с особой бригадой, состоящей из первоклассных офицеров: «Парни как на подбор, бегам-сахиба, бьют без промаха, можете положиться на нас!» Переодевшись метельщиками улиц, спрятав пистолеты под лохмотьями, они держали башню с часами под наблюдением, сметая сор с круглой площадки.

Опустилась ночь. Из-за штор и жалюзи обитатели имения Месволда бросали боязли вые взгляды на башню с часами. Метельщики и в темноте продолжали свою работу. Джонни Вакил занял позицию на нашей веранде, спрятав от посторонних глаз ружье… ровно в пол ночь тень перелезла через боковую стену школы Брич Кэнди и направилась к башне с меш ком через плечо… «Пусть войдет, – сказал Вакил Амине. – Нужно убедиться, что это – тот самый тип». Тип, протопав по плоской, покрытой гудроном крыше, добрался до башни, во шел внутрь.

– Инспектор-сахиб, чего вы еще ждете?

– Ш-ш-ш, бегам, это дело полиции;

пожалуйста, идите в дом. Мы возьмем его, когда он будет выходить. Дело верное, он попался, – добавил Вакил с довольным видом, – как крыса в крысоловку.

– Но кто он такой?

– А Бог его знает, – пожал плечами Вакил. – Не иначе какой-нибудь злодей. Сейчас полно всякого сброда.

…И вот ночная темнота расплескивается, как молоко, ее прорезает один-единственный крик, пронзительный, будто скрежет пилы;

кто-то в башне бросается к двери, та распахива 100 лучших книг всех времен: www.100bestbooks.ru Ахмед Рушди «Дети полуночи» ется;

слышен треск;

и что-то выползает на черный гудрон. Инспектор Вакил начинает дей ствовать, хватает свое ружье, стреляет с бедра, как Джон Уэйн;

метельщики бросают метлы и открывают прицельный огонь… женщины возбужденно вскрикивают, прислуга вопит… тишина.

Что там лежит коричнево-черное, свернувшись серпантином на черном гудроне? Что истекает черной кровью;

почему доктор Шапстекер кричит с верхнего этажа, откуда ему все хорошо видно: «Идиоты! Козявки проклятые! Ублюдки, дети педерастов!» Что там такое, с раздвоенным языком, умирает на гудроне, пока Вакил несется сломя голову по плоской крыше?

А там, внутри, за дверью в часовую башню? Что там упало всей тяжестью с таким со крушительным треском? Чья рука распахнула дверь, на чьих пятах видны две красные со чащиеся дыры, полные яда, от которого не существует противоядия;

яда, убившего полные конюшни отбракованных лошадей? Чье тело выволакивают из башни люди в штатском;

чье это похоронное шествие без гроба, с лже-метельщиками вместо траурного кортежа? Отчего, когда луна освещает мертвое лицо, Мари Перейра падает, будто мешок с картошкой, закатив глаза, во внезапном драматическом обмороке?

А внутри башни, вдоль стен: что это за странные механизмы, прикрепленные к деше вым часам, откуда здесь столько бутылок, заткнутых тряпками?

– Хорошо, черт возьми, что вы вызвали моих ребят, бегам-сахиба, – говорит инспектор Вакил. – Это Жозеф Д’Коста, он у нас в списке «номер один». Мы за ним гоняемся уже око ло года. Злодей, каких мало. Видели б вы стены внутри той башни! Полки от пола до потол ка, битком набитые самодельными бомбами. Взрывчатки хватило бы на то, чтобы вдребезги разнести весь этот холм и опрокинуть его в море!

Мелодрама громоздится на мелодраму;

жизнь приобретает колорит бомбейского кино;

змейки сменяют лесенки, лесенки следуют за змейками;

среди изобилия событий Малыш Салем заболел. Словно бы не в силах переварить столько разнообразных происшествий, он смежил веки, покраснел и опух. Пока Амина ждала, чем закончится процесс, затеянный Ис маилом против государственных чиновников;

пока Медная Мартышка подрастала у нее в животе;

пока Мари пребывала в шоке, из которого вышла только тогда, когда ей стал яв ляться призрак Жозефа;

пока пуповина плавала в стеклянной банке, а чатни, приготовлен ные Мари, наполняли наши сны указующими перстами;

пока Достопочтенная Матушка рас поряжалась на кухне, – мой дед осмотрел меня и сказал: «Боюсь, сомневаться не приходится: у бедного ребенка брюшной тиф».

– О Господь всевышний, – вскричала Достопочтенная Матушка. – Что за черный де мон явился, как-его, в этот дом?

Вот как мне передали историю болезни, которая едва не остановила меня прежде, чем я успел начать: в конце августа 1948 года мать и дед дни и ночи ухаживали за мной;

Мари, за уши вытаскивая себя из чувства вины, прикладывала к моему лбу холодные компрессы;

Достопочтенная Матушка пела мне колыбельные и ложкой заталкивала в меня еду;

даже мой отец, на время позабыв о собственных недугах, стоял в дверях, беспомощно всплески вая руками. Но пришла ночь, когда доктор Азиз, весь взмыленный и разбитый, будто старый конь, изрек: «Я больше ничего не могу сделать. К утру мальчик умрет». И среди женских воплей, когда у моей матери от горя начались преждевременные схватки, когда Мари рвала на себе волосы, – раздался стук в дверь, и слуга ввел доктора Шапстекера;

тот протянул де ду маленький пузырек и сказал: «Не стану обманывать вас: это или убьет его, или вылечит.

Ровно две капли, потом останется только ждать».

Дед, который сидел, сжав голову руками, на валуне своей медицинской премудрости, спросил: «Что это такое?» И доктор Шапстекер, которому почти исполнилось восемьдесят два, облизал уголки губ тонким язычком: «Раствор яда королевской кобры. Иногда помога ет».

Змейки могут привести к успеху, а лесенки – спустить вас вниз;

мой дед, зная, что я 100 лучших книг всех времен: www.100bestbooks.ru Ахмед Рушди «Дети полуночи» все равно обречен, дал мне яд кобры. Вся семья стояла и смотрела, как яд растекается по детскому тельцу… через шесть часов у меня была нормальная температура. После этого мой феноменальный рост прекратился, но кое-что было обретено взамен утраченного: жизнь и раннее знание двойственной природы змей.

Пока у меня падала температура, в родильном доме доктора Нарликара родилась моя сестра. Это случилось первого сентября, и рождение прошло настолько обычно, без всяких усилий, что его практически не заметили в имении Месволда;

в тот же самый день Исмаил Ибрахим посетил моих родителей в клинике и сообщил, что процесс выигран… Пока Исма ил ликовал, я схватился за столбики моей кроватки, когда он воскликнул: «Конец заморажи ванию! Ваши активы снова принадлежат вам! Решение суда высшей инстанции!» – я, весь красный, боролся с силой тяготенья;

и когда Исмаил объявил с честным, открытым лицом:

«Синай-бхаи, законность восторжествовала», избегая при этом восхищенного, торжествую щего взгляда моей матери, я, Малыш Салем, в возрасте одного года, двух недель и одного дня, встал на ноги в своей кроватке.

Результаты событий того дня были двойственны: я вырос с безнадежно кривыми нога ми, ибо слишком рано начал ходить;

а Медная Мартышка (так ее прозвали за копну золоти сто-рыжих волос, которые потемнели только годам к девяти) узнала, что, если хочешь обра тить на себя чье-то внимание, нужно производить как можно больше шума.

Происшествие в бельевой корзине Вот уже целых два дня, как Падма с шумом и грохотом исчезла из моей жизни. Уже два дня ее место у чана с манговым касонди занято другой теткой – тоже объемистой в та лии, тоже с пушком на руках;

но, на мой взгляд, это скверная замена! – а мой родной навоз ный лотос испарился неведомо куда. Равновесие нарушено;

я чувствую, как ширятся трещи ны, которыми пронизано мое тело, ибо я внезапно остался один, без внимающего уха, а это никуда не годится. Меня вдруг охватывает гнев: почему единственный мой ученик так обо шелся со мной? И другие до меня рассказывали истории, но их не бросали столь неожидан но. Когда Вальмики, автор «Рамаяны», диктовал свой шедевр слоноголовому Ганеше174, раз ве бог покинул его на середине? Конечно же, нет. (Отметьте, что, несмотря на мусульманские корни, я вырос в Бомбее и хорошо знаком с индусскими историями – осо бенно дорог мне образ хоботоносого, лопоухого Ганеши, торжественно пишущего под дик товку!) Как обойтись без Падмы? Чем заменить ее невежество и предрассудки – необходимый противовес моему сопровождаемому чудесами всезнайству? Как продолжать без парадок сальной приземленности ее духа, которая не позволяет мне – не позволяла? – потерять почву под ногами? Я будто бы стал вершиной равнобедренного треугольника, меня в равной мере поддерживали божества-близнецы – неистовый бог памяти и богиня лотоса, пустившая кор ни в настоящем… но неужели же теперь я должен примириться с узостью и одномерностью прямой?

Может быть, я всего лишь прячусь за всеми этими вопросами. Да, возможно, так оно и есть. Нужно сказать просто, не набрасывая покрова из вопросительных знаков: наша Падма ушла, и мне ее не хватает. Вот так-то.

Но у меня еще много работы;

приступим.

Летом 1956 года, когда многие вещи в мире еще были больше меня самого, у моей сестры Медной Мартышки появилась странная привычка поджигать обувь. В то время, как Насер175 затопил корабли в Суэцком канале, тем самым замедлив движение в мире и напра * В вводных главах «Рамаяны» говорится, что мудрец Вальмики начинает свое повествование о Раме, от вечая на вопросы юного Ганеши, сына Шивы и Парвати.

* Насер, Гамаль Абдель (1918–1970) – премьер-министр (1954–1956), а затем, с 1956 г. – пожизненный президент Египта.

100 лучших книг всех времен: www.100bestbooks.ru Ахмед Рушди «Дети полуночи» вив его вокруг мыса Доброй Надежды, моя сестра тоже старалась воспрепятствовать пере движению окружающих. Вынужденная биться за внимание взрослых, обуреваемая потреб ностью находиться в центре событий, пусть даже неприятных (хотя она была моей сестрой, никакие премьер-министры не писали ей писем, никакие садху не наблюдали за ней из-под водопроводного крана и жизнь ее, никем не предвещенная, не зафиксированная фотографи ями, с самого начала стала борьбой за достойный старт), – Медная Мартышка свои военные действия перенесла в мир обуви, надеясь, возможно, что, спалив все наши башмаки, она за ставит нас постоять на месте достаточно долго, чтобы мы успели заметить ее присутствие… Она не делала даже попытки скрыть свои преступления. Когда мой отец вошел к себе в ком нату и обнаружил пылающую пару черных оксфордских туфель, Медная Мартышка стояла над ними с горящей спичкой в руке. Ноздри ей щекотал ни с чем не сравнимый запах пале ной кожи, смешанный с запахом гуталина «Вишневый цвет» и еще чуть-чуть с ароматом масла «Три-в-одном». «Гляди, абба!176 – сказала Мартышка, обворожительно улыбаясь. – Гляди, какой красивый цвет – точно как мои волосы!»

Несмотря на все меры предосторожности, веселые красные цветы, от которых без ума была моя сестрица, расцветали этим летом по всему имению, раскрывались в сандалиях Нусси-Утенка и в обуви крупного кинопродюсера Хоми Катрака;

пламя цвета огненных во лос лизало замшевые мокасины мистера Дюбаша и туфли на шпильках Лилы Сабармати.

Спички прятали, прислуга была начеку, но Медная Мартышка не унималась: ни наказания, ни угрозы не могли ее остановить. Около года над имением Месволда поднимался дым от подожженной обуви, потом волосы у сестры потемнели, стали безразлично-каштановыми, и она вроде бы утратила интерес к спичкам.

Амина Синай выходила из себя, но, поскольку сама мысль о том, чтобы бить детей, была ей ненавистна, а повысить голос она была неспособна по природе своей, Мартышку день за днем приговаривали к молчанию. Это было излюбленное наказание моей матери: не в силах ударить нас, она приказывала нам замкнуть уста. Судя по всему, эхо великого мол чания, которым ее собственная матушка изводила Адама Азиза, притаилось в ее ушах – молчание тоже разносится эхом, даже более гулким и протяжным, чем любой звук, – и с па тетическим «Чуп!»177 Амина прикладывала палец к устам, заставляя нас онеметь. После по добного наказания я становился как шелковый, но Медная Мартышка была из другого теста.

Безмолвствующая, сжимающая губы так же крепко, как и ее бабка, она замышляла всесож жение обуви – подобно тому, как давным-давно другая обезьяна в другом городе сотворила нечто, приведшее к всесожжению целого склада кожи… Моя сестра была столь же красивой (хотя и худенькой), сколь я был безобразным, но в детстве была страшной непоседой, шаловливой, шумной, крикливой. Сосчитайте окна и ва зы, разбитые нарочно-нечаянно;

перечислите, если сможете, жирные и сладкие куски, сле тевшие с ее предательских тарелок на дорогие персидские ковры! Молчание и в самом деле было для нее самой страшной карой, но Мартышка сносила ее бодро и весело, стоя с невин ным видом среди обломков мебели и осколков стекла.

Мари Перейра как-то сказала: «Ох уж эта девчонка! Эта Мартышка! Уж лучше бы ро дилась с четырьмя ногами!» Но Амина, из чьей памяти никак не хотело стираться то, как она чудом избежала рождения двухголового сына, рассердилась не на шутку: «Мари! Что ты та кое несешь? Даже думать не смей!» Но как бы ни возмущалась моя мать, следует признать ся, что в Медной Мартышке действительно было столько же от зверька, сколько от челове ческого детеныша;

и, как то было известно всей прислуге и всем ребятишкам имения Месволда, она обладала даром разговаривать с птицами и кошками. С собаками тоже;

но по сле того, как ее в шесть лет покусал, по всей видимости, бешеный бродячий пес и ее, ору Абба – отец, батюшка.

Чуп! – тс-с! молчи!

100 лучших книг всех времен: www.100bestbooks.ru Ахмед Рушди «Дети полуночи» щую, отчаянно брыкающуюся, три недели ежедневно возили в больницу Брич Кэнди делать уколы в живот, Мартышка то ли забыла язык собак, то ли отказалась в дальнейшем иметь с ними дело. У птиц она научилась петь, у кошек переняла некую опасную независимость.

Больше всего Медную Мартышку бесило, когда кто-нибудь обращался к ней со словами любви;

отчаянно жаждущая ласки, прозябающая в моей всепоглощающей тени, она будто бы заранее подозревая обман, научилась обрушивать свой гнев на всякого, кто желал дать ей то, к чему она так стремилась.

…Как в тот раз, когда Сонни Ибрахим собрал все свое мужество и сказал ей: «Эй, по слушай, сестра Салема, ты отличная девчонка. Ты, гм, знаешь ли, очень нравишься мне…»

И она тут же направилась к его отцу и матери, которые попивали ласси в саду Сан-Суси, и сказала: «Тетенька Нусси, не знаю, чем только занят ваш Сонни. Я сейчас видела, как они с Кирусом за кустами терли себе пиписьки!»

Медная Мартышка не умела вести себя за столом;

она топтала клумбы;

все ее считали трудным ребенком, но мы с ней были очень близки, несмотря на письмо из Дели, вставлен ное в рамочку, и садху-под-садовым-краном. С самого начала я решил взять ее в союзники, а не тягаться с ней;

в результате она никогда не обижалась на предпочтение, какое мне оказы вали домашние, и говорила: «На что обижаться? Разве ты виноват, что тебя все считают та ким расчудесным?» (Но когда, годы спустя, я совершил ту же ошибку, что и Сонни, она обошлась со мной так же, как с ним).

Именно Мартышка, ответив на некий случайный телефонный звонок, начала плести цепь событий, приведших к моему приключению в белой бельевой корзине, сколоченной из деревянных планок.

Уже почти-в-девять лет я знал: все от меня чего-то ждут. Полночь и детские снимки, пророки и премьер-министры создали вокруг меня сверкающую, цепкую ауру ожидания… войдя в нее, мой отец в прохладный час коктейля прижимал меня к своему выпирающему животу, разглагольствуя: «Великие дела! Сын мой, что уготовано тебе? Великие свершения, великая жизнь!» А я, извиваясь между выступающей нижней губой и большим пальцем но ги, пачкал ему рубашку своими вечными соплями и, весь багровея, верещал: «Отпусти меня, абба! Все смотрят!» Но он, приводя меня в несказанное смущение, ревел: «Пусть смотрят!

Пусть видит целый мир, как я люблю своего сына!» А моя бабка, навестив нас в одну из зим, дала мне отличный совет: «Подтяни-ка носки, как-его, и тогда станешь лучше всех в целом свете!» Плавая в этом мареве предвещаний, я уже чувствовал внутри первые толчки того бестелесного зверя, который и сейчас, в эти «обеспадмевшие» ночи, гавкает и скребется у меня в животе;

заклейменный множеством надежд и прозваний (меня окрестили уже Сопел кой и Сопливым), я стал бояться, что все кругом ошибаются, что мое существование, о ко тором раструбили повсюду, окажется совершенно бесполезным, пустым, без какой бы то ни было цели. И, чтобы убежать от этого зверя, я очень рано приобрел привычку прятаться в большой белой бельевой корзине, что стояла в ванной комнате матери;

хотя чудовище и жи ло внутри меня, – грязное белье, надежно обволакивавшее мое тело, вроде бы погружало его в сон.

Вне бельевой корзины, окруженный людьми, которым, казалось, было присуще опу стошающе ясное сознание цели, я с головой погружался в сказки. Хатим Таи и Бэтмен, Су пермен и Синдбад помогли мне дожить почти до девяти лет. Когда я ходил за покупками с Мари Перейрой, вгоняемый в трепет ее способностью определять возраст курицы, едва бро сив взгляд на ее шею, и пугающей решимостью, с которой няня глядела в глаза снулым тун цам, – я становился Аладдином в волшебной пещере;

наблюдая, как слуги протирают вазы с тщанием, величественным и темным, я воображал сорок разбойников Али Бабы, спрятанных в покрытых пылью кувшинах;

в саду, взирая на садху Пурушоттама, изъеденного водой, я превращался в духа лампы – и таким образом старался по возможности избегать ужасной мысли о том, что я на всем белом свете один, лишь я понятия не имею, кем я должен быть и как себя вести. Мысль о цели: она подкралась исподтишка, напала сзади, когда я стоял од 100 лучших книг всех времен: www.100bestbooks.ru Ахмед Рушди «Дети полуночи» нажды у своего окна и смотрел вниз на европейских девчонок, что плескались в бассейне формы карты Индии, расположенном неподалеку от моря. «Да где ж ее взять?» – выкрикнул я в тоске, и Медная Мартышка, делившая со мной мою небесно-голубую комнату, подпрыг нула чуть не до потолка. Мне тогда было почти-восемь, ей едва-семь. В таком возрасте слишком рано задумываться о смысле жизни.

Но слугам нет доступа в бельевую корзину;

и школьные автобусы там не ходят. В не полные девять лет я поступил в Соборную среднюю школу для мальчиков Джона Коннона на Аутрэм-роуд, в районе Старого форта;


каждое утро, умытый и причесанный, я стоял у подножия нашего двухэтажного холма, в белых шортах, с эластичным ремнем в голубую полоску, с пряжкой в форме змеи, с ранцем за спиной;

из могучего огурца, моего носа, как всегда, течет;

Одноглазый и Прилизанный, Сонни Ибрахим и не по годам развитый Великий Кир тоже ждут автобуса. А в самом автобусе, между дребезжащими сиденьями и ностальги ческим поскрипыванием окошек, – какая определенность! Какая почти-девятилетняя уве ренность в завтрашнем дне! Сонни хвастается: «Я уеду в Испанию и стану тореадором! Как Чикитас! Эй, торо, эй!» Держа ранец перед собой, как Манолете – мулету, он разыгрывал свое будущее, пока автобус, дребезжа, заворачивал за Кемпов угол, двигался мимо химком бината «Томас Кемп и Ко.», проезжал под королевской рекламой «Эйр-Индия» («Мой по клон, белый слон! Я лечу в Лондон на самолете «Эйр-Индия»!), и под другими щитами, сре ди которых через все мое детство прошел Мальчик Колинос, эльф со сверкающими зубами, в зеленой волшебной хлорофилловой шапочке, провозглашающий достоинства зубной пас ты «Колинос»: «Зубы белые, блестящие! Зубы „Колинос“ настоящие!» Мальчик на реклам ном щите, дети в автобусе: одномерные, сплюснутые определенностью, они знали, для чего существуют. Вот Зобатый Кит Колако, круглый, как шар, с больной щитовидкой парень, уже с пушком над верхней губой: «Я буду управлять кинотеатрами моего отца, а вы, ублюдки, если захотите посмотреть фильм, придете просить у меня местечка!» И Жирный Пирс Фи швала178, тучный просто от переедания, они с Зобатым Китом считаются первыми в классе хулиганами: «Это что! Это чепуха! У меня будут бриллианты, и изумруды, и лунные камни!

Жемчужины величиной с мои яйца!» Отец Жирного Пирса – второй в городе ювелир;

глав ный враг Пирса – сын мистера Фатбхоя, хрупкий, интеллигентный, мало приспособленный для войны с детками, у которых вместо яиц жемчужины… Одноглазый видит себя в буду щем знаменитым игроком в крикет;

ему не мешает мечтать даже пустая глазница;

а Прили занный, тщательно расчесанный и аккуратный, в отличие от своего брата, кудлатого и встрепанного, говорит: «Все вы – никчемные эгоисты! Я буду служить во флоте, как отец, и защищать свою родину!» Тут в него летят треугольники, рейсшины, шарики жеваной бума ги. В школьном автобусе, который громыхает мимо Чаупати-бич, сворачивает на Марин драйв у того самого дома, где живет мой любимый дядя Ханиф, оставляет позади вокзал Виктории, направляется к фонтану Флоры, следует мимо станции Черчгейт и рынка Кро уфорда, я сижу тихо-мирно;

я – кроткий Кларк Кент, скрывающий свое истинное лицо – но какое оно, это лицо, кто может знать? «Эй, Сопливец! – вопит Зобатый Кит. – Эй, как вы думаете, кем будет наш Сопелка, когда вырастет?» И Жирный Пирс Фишвала вопит в ответ:

«Пиноккио!» Остальные присоединяются, затягивают нестройным хором: «Не марионетка я!»…а Кир Великий сидит спокойно, как подобает гению, и размышляет о будущем нацио нальных ядерных исследований.

А дома – Медная Мартышка, жгущая туфли, и отец, который, едва оправившись от своего краха, ввязался в безумный проект с тетраподами… «Где же ее взять?» – молил я, стоя перед окном, а перст рыбака указывал неверное направление: на море.

За пределами бельевой корзины крики: «Пиноккио! Нос огурцом! Соплю подбери!»

Забившись в свою нору, я мог забыть о мисс Кападиа, учительнице в начальной школе Брич Кэнди: когда я впервые вошел в класс, она повернулась, чтобы меня поприветствовать, уви дела мой нос и со страху уронила щетку, которой стирала с доски, раскрошив себе ноготь на Фишвала (англо-хинди) – рыбный, рыбник.

100 лучших книг всех времен: www.100bestbooks.ru Ахмед Рушди «Дети полуночи» большом пальце;

увечье это, хоть оно и сопровождалось визгом, было лишь слабым отго лоском оплошности моего отца;

зарывшись в грязные носовые платки и мятые пижамы, я мог хотя бы на время забыть о том, что я урод.

Я брюшной тиф подцепил;

яд кобры меня излечил – и мой ранний лихорадочный рост замедлился. Когда мне было почти-девять, Сонни Ибрахим на полтора дюйма перерос меня.

Но одна из частей Малыша Салема не боялась болезней и змеиных вытяжек. Она распласта лась у меня между глаз колоссальным грибом, выпирающим, нависающим;

будто бы силы чрезмерного роста, изгнанные из остального тела, решили сосредоточиться для одного единственного всесокрушающего броска… выпирая у меня между глаз, нависая над губами, нос мой был похож на премированный кабачок-гигант. (Но зато у меня не было тогда зубов мудрости;

постараюсь уж не забыть и о своих достоинствах).

Что находится в носу? Обычный ответ очень прост: дыхательные каналы, органы обоняния, волоски. Но в моем случае ответ был еще более простым, хотя, надо признаться, несколько отталкивающим: в моем носу находились одни только сопли. Прошу прощения, но я, к несчастью, не могу обойтись без подробностей: из-за вечно заложенного носа я был вынужден дышать ртом, точь-в-точь как выброшенная на берег золотая рыбка;

из-за посто янного насморка я был осужден на детство без запахов;

дни текли за днями, а я все не знал, как пахнет мускус, чамбели, касонди из манго, домашнее мороженое, да и грязное белье то же. Неприспособленность к миру вне бельевых корзин становится явным преимуществом, когда вы сидите внутри. Но только на время вашего пребывания там.

Одержимый поисками цели, я очень переживал по поводу своего носа. Наряженный в пропитанные горечью одежды, регулярно присылаемые моей тетушкой-директрисой Алией, я ходил в школу, играл во французский крикет, дрался, воображал себя героем сказок… и переживал. (В те дни тетушка Алия отправляла нам нескончаемый поток детских вещей, крепкие швы которых она пропитывала желчью старой девы;

мы с Медной Мартышкой не вылезали из ее подарков, носили вначале распашонки, полные горечи, затем – комбинезон чики, подбитые обидой;

я вырос в белых шортах, накрахмаленных ревностью, а Мартышка щеголяла в прелестных цветастых платьицах, сшитых из нетускнеющей зависти Алии… не зная, что весь этот гардероб – одна большая паутина мести, мы жили припеваючи и одева лись красиво). Мой нос, думал я, этакий слоновий хобот Ганеши, должен был бы дышать лучше всех других носов и, как говорится, на лету улавливать запахи;

а он постоянно в соп лях, он бесполезен, как деревянный сикх-кабаб179.

Ну, довольно. Я сидел в бельевой корзине, забыв про свой нос, забыв о восхождении на Эверест в 1953 году, когда Одноглазый, большой забавник, начал хихикать: «Эй, ребята!

Как вы думаете, взобрался бы Тенцинг180 по носяре Сопелки?» И о семейных распрях по по воду того же злополучного носа, во время которых Ахмед Синай не уставал поминать не добрым словом отца Амины: «В моем роду таких носов никогда не бывало! У нас носы ве ликолепные, носы гордые, царственные носы, жена!» К тому времени Ахмед Синай уже почти поверил в родословную, которую сам же и сочинил ради Уильяма Месволда;

пропи танный джинами, он чувствовал, как кровь Моголов струится в его венах… забыв и о той ночи, когда мне было восемь с половиной, и отец, изрыгая при дыхании не то джиннов, не то пары джина, вбежал ко мне в спальню, сорвал с меня простыни и заорал: «Чем это ты там занимаешься? Поросенок! Свинья подзаборная!» Я был сонный, невинный, недоумевающий.

А он вопил: «Ай-яй-яй! Какой срам! Бог карает мальчиков, которые делают это! Он уже вы растил тебе нос величиной с тополь! Он превратит тебя в карлика, высушит твою пипись ку!» Мать явилась в ночной рубашке, заслышав переполох: «Джанум, ради Бога: мальчик спокойно спал». Но джинн, завладевший моим отцом, прорычал из его уст: «Да ты погляди Сикх-кабаб – шашлык, мясо, поджаренное кусочками на вертеле.

* Тенцинг Норгей – проводник из племени шерпов, взошедший первым вместе с Эдмунд Хиллари на Эве рест 29 мая 1953 г.

100 лучших книг всех времен: www.100bestbooks.ru Ахмед Рушди «Дети полуночи» только на его рожу! Разве такой нос бывает со сна?»

В бельевых корзинах нет зеркал;

ее глубин не достигают ни грубые шуточки, ни ука зующие персты. Отцовский гнев не проникает через несвежие простыни и брошенные в стирку бюстгальтеры. Бельевая корзина – дыра в мироздании, место, исторгнутое цивилиза цией, выведенное за черту;

вот почему в ней лучше всего скрываться. Я жил в бельевой кор зине, как Надир Хан в его нижнем мире, не испытывая ничьего давления, укрывшись от чрезмерных требований родителей и истории… …Отец прижимает меня к выпирающему животу, твердит, задыхаясь от внезапно нахлынувших чувств: «Ну ладно, ладно, успокойся, успокойся, ты – хороший мальчик;

ты будешь всем, чем захочешь, стоит только захотеть! Спи теперь, спи…» И Мари Перейра вторит ему, шепча свой стишок: «Кем ты захочешь, тем ты и станешь, станешь ты всем, чем захочешь!» Мне уже приходило в голову, что мои родные свято верили в незыблемость ос новополагающего принципа деловой жизни: сделав в меня вложение, они ожидали дивиден дов. Дети получают еду, крышу над головой, карманные деньги, долгие каникулы и лю бовь, – все это вроде бы совершенно задаром, и большинство малолетних дурачков считает, что им это дается лишь за то, что они родились на свет. «Не марионетка я», – пели мои од ноклассники, но я, Пиноккио, отлично видел ниточки, за которые меня дергают. Родителями движет выгода – ни больше ни меньше. Они ждали несметных доходов от моего будущего величия. Не поймите меня превратно: я не в обиде. И в то время я был послушным ребен ком. Я страстно желал дать им то, чего они хотели, что было им обещано прорицателями и письмами в рамочке;

я просто не знал, как это сделать. Откуда берется величие? Как его до стигают? Когда?.. Когда мне было семь лет, Адам Азиз и Достопочтенная Матушка наве стили нас. В свой день рождения я, послушный мальчик, позволил нарядить себя так, как были одеты юные лорды на картине с рыбаком;

было мне жарко и тесно в заморском ко стюмчике, но я улыбался и улыбался. «Ах ты, мой месяц ясный! – воскликнула Амина, раз резая торт, украшенный фигурками домашних животных из марципана. – Какой ми-и-лый!


Ни слезинки не проронит никогда!» Не давая пролиться потокам слез, скопившихся по ту сторону век оттого, что мне было жарко, неудобно, а среди груды подарков не нашлось шо коладки-длиной-в-ярд, я понес кусочек торта Достопочтенной Матушке – она как раз слегла.

Мне подарили игрушечный стетоскоп, и он висел у меня на шее. Бабушка позволила себя осмотреть, и я предписал ей больше двигаться. «Тебе надо ходить по комнате, до шкафа и обратно, раз в день. Я – доктор и знаю, что говорю.» Английский милорд со стетоскопом на шее повел по комнате бабку с ведьмиными бородавками;

со скрипом, еле волоча ноги, она подчинилась. После трех месяцев такого лечения бабушка совершенно поправилась. Соседи пришли поздравить, принесли расгуллу, гулаб-джамун181 и другие сласти. Достопочтенная Матушка с царственным видом сидела на табурете в гостиной и сообщала всем и каждому:

«Видите моего внука? Это он, как-его, меня вылечил. Гений! Гений, как-его, Божий дар».

Так что же это было? Может, пора перестать беспокоиться? Может, гений вовсе и не связан с желанием, учением, знаниями, способностями? Может, в назначенный час он падет мне на плечи, как белоснежная, тонкой выделки кашмирская шаль? Величие – как слетевшая с не бес мантия: такую не надо отдавать в стирку. Гений не полощут в речке… Случайная фраза, брошенная бабушкой, подсказала решение, сделалась для меня единственной надеждой, и, как показало время, бабка не так уж и заблуждалась. (Приключение меня почти настигло, и дети полуночи ждут).

Годы спустя в Пакистане, в ту ночь, когда крыша рухнула и превратила мою мать в плоский рисовый блин, Амине Синай явилась в видении старая бельевая корзина. Когда корзина предстала перед ее глазами, Амина поздоровалась с ней, как с не слишком желан ной родней. «Значит, это опять ты, – сказала Амина. – Ну, а почему бы и нет? Вещи возвра щаются ко мне в последнее время. Ничего нельзя выбросить раз и навсегда». Она состари Расгулла, гулаб-джамун – индийские сласти (изготовляются из муки, творога и сахара).

100 лучших книг всех времен: www.100bestbooks.ru Ахмед Рушди «Дети полуночи» лась прежде времени, как все женщины в нашей семье, и корзина ей напомнила тот год, ко гда старость впервые постучалась к ней. Великая жара 1956 года – Мари Перейра уверяла, будто ее вызывали крохотные, невидимые сверкающие мушки – вновь зашумела у нее в ушах. «Тогда меня начали одолевать мозоли», – произнесла вслух Амина, и офицер граж данской обороны, проверявший светомаскировку, подумал с грустной улыбкой: эти старики во время войны закутываются в свое прошлое, будто в саван, и готовы умереть в любую ми нуту. Он пробрался к двери через горы бракованных полотенец, которыми был забит почти весь дом, оставив Амину в одиночестве перебирать свое грязное белье… Нусси Ибрахим – Нусси-Утенок – всегда восхищалась Аминой: «Что за походка у тебя, дорогая! Что за осан ка! Поразительно, ей-богу: ты будто скользишь по невидимым рельсам! Но в лето пылаю щих мушек моя изящная мама наконец проиграла войну с мозолями, ибо садху Пурушоттам вдруг утратил свою магическую власть. Вода продолбила плешь на его голове;

упорно ка пающие годы изнурили его. Не разочаровался ли он в благословенном ребенке, в своем Мубараке? Может, это из-за меня мантры182 потеряли силу? Ужасно смущенный, он твердил матери: «Не беспокойтесь, подождите;

я поправлю ваши ноги, вот увидите». Но мозоли рос ли;

Амина пошла к врачам, которые заморозили их двуокисью углерода до нулевой темпе ратуры;

мозоли явились обратно в удвоенном количестве, и Амина начала хромать;

дни, ко гда она скользила по невидимым рельсам, ушли безвозвратно, и моя мать безошибочно определила: к ней впервые наведалась старость. (Битком набитый фантазиями, я превратил свою мать в наяду: «Амма, может быть, ты русалочка, которая, полюбив человека, стала женщиной, и каждый шаг причиняет тебе ужасную боль, словно ты идешь по лезвию брит вы!» Мать улыбнулась, но не рассмеялась).

1956 год. Ахмед Синай и доктор Нарликар играли в шахматы и спорили: отец был ярым противником Насера, а Нарликар открыто восхищался им. «Он не разбирается в поли тике», – говорил Ахмед. – «Зато у него есть обаяние, – возражал Нарликар, весь светясь от возбуждения. – Никто ему и в подметки не годится». В это же время Джавахарлал Неру об суждал с астрологами пятилетний план183, чтобы избежать второго Карамстана;

пока боль шой мир предавался агрессии и оккультным наукам, я забивался в бельевую корзину, в ко торой уже становилось тесно, а Амину Синай переполняло чувство вины.

Она пыталась выбросить из головы свои выигрыши на скачках, но чувство греха, ко торым ее мать сдабривала свою стряпню, не отпускало;

Амина без особого труда убедила себя в том, что мозоли ей ниспосланы в наказание… не только за давнюю эскападу в Маха лакшми, но и за то, что ей не удалось уберечь мужа от розовых справочек об алкоголизме;

за дикую, недевчоночью, повадку Медной Мартышки и за несоразмерный нос единственного сына. Теперь, когда я вспоминаю мать, мне кажется, что над ее головой начал сгущаться ту ман вины – от темной кожи исходило черное облако, застилающее глаза. (Падма поверила бы, Падма бы поняла, что я имею в виду!) И по мере того, как чувство вины росло, туман становился гуще – почему бы и нет? – бывали дни, когда с трудом можно было различить что-либо выше ее шеи!.. Амина обрела редкий дар нести бремя всего мира на своих плечах;

от нее начал исходить магнетизм добровольно взятой на себя вины, и с тех пор всякий, кто приближался к ней, испытывал сильнейшую потребность повиниться в чем-либо. Когда лю ди подпадали под чары моей матери, она улыбалась им ласковой, грустной, туманной улыб кой, и они удалялись облегченные, переложив свое бремя на ее плечи;

а туман вины все гу стел. Амина выслушивала истории о побитых слугах и подкупленных чиновниках;

когда дядя Ханиф с женой навещали нас, они в мельчайщих подробностях пересказывали ей свои ссоры. Лила Сабармати поверяла свои супружеские измены ее прелестному, приклоненно * Мантра – молитвенная формула, обладающая магической силой.

* Речь идет о втором пятилетнем плане развития народного хозяйства (1956/57–1960/61). Первый пяти летний план (1951/52–1955/56), по мнению ряда экономистов, не принес ожидавшихся результатов. Слухи о том, что Дж. Неру обсуждал детали пятилетнего плана с астрологами, упорно циркулировали в те годы.

100 лучших книг всех времен: www.100bestbooks.ru Ахмед Рушди «Дети полуночи» му, терпеливому уху;

даже Мари Перейра постоянно боролась с почти непреодолимым ис кушением признаться в своем преступлении.

Встречаясь лицом к лицу со всей виною мира, моя мать улыбалась сквозь туман и крепко зажмуривала глаза;

к тому времени, как крыша рухнула ей на голову, ее зрение из рядно ослабло, но бельевую корзину она все же смогла разглядеть.

В чем же по-настоящему заключалась вина моей матери? Я имею в виду – если коп нуть поглубже, презрев мозоли, джиннов и чужие признания? То был невыразимый недуг, болезнь, имя которой запрещалось произносить, и которая уже не ограничивалась снами о муже из нижнего мира… моей матерью завладели (как скоро завладеют и моим отцом) чары телефона.

В эти летние вечера, горячие, как полотенца, часто звонил телефон. Когда Ахмед Си най спал у себя в комнате, положив ключи под подушку и спрятав пуповину в шкафу, рез кий звук перекрывал жужжание пылающих мушек, и мать, ковыляя из-за своих мозолей, тащилась в прихожую отвечать. И вот – что за выражение застыло на ее лице, окрасив его в цвет запекшейся крови?.. Не ведая, что за ней наблюдают, почему она хватает воздух ртом, будто выброшенная на берег рыба;

почему так судорожно дышит?.. И почему через добрых пять минут говорит голосом скрежещущим, как битое стекло: «Извините, вы ошиблись но мером»?.. Почему бриллианты сверкают на ее веках?.. Медная Мартышка говорит мне ше потом: «Когда он позвонит в следующий раз, давай это разъясним».

Проходит пять дней. Снова перевалило за полдень, но сегодня Амина ушла навестить Нусси-Утенка, а к телефону кто-то должен подходить. «Скорей! Скорей, не то он проснет ся!» Мартышка, и в самом деле верткая, хватает трубку прежде, чем Ахмед Синай меняет мелодию своего храпа… «Алё? Да-а-а? Это – семь-ноль-пять-шесть-один;

алё?» Мы вслу шиваемся;

наши нервы на пределе;

но телефон молчит. Наконец, когда мы уже собираемся повесить трубку, раздается голос: «…О…да… алло…» И Мартышка, чуть ли не кричит:

«Алё? Кто это, скажите, пожалуйста?» Снова молчание;

звонящий не в силах повесить труб ку, он обдумывает свой ответ, и вот: «Алло… Это компания по найму грузовиков Шанти Прасад?..» И Мартышка, быстрее молнии: «Да, что вам угодно?» Снова пауза;

голос, сму щенно, чуть ли не извиняясь, произносит: «Я бы хотел заказать грузовик».

О, надуманный предлог для телефонного звонка! О, прозрачное вранье призраков! Та ким голосом не заказывают грузовики;

это – мягкий, немного чувственный голос поэта… и после того случая телефон звонил регулярно, иногда мать брала трубку, молча слушала, ло вя ртом воздух, и наконец, слишком поздно отвечала: «Извините, вы ошиблись номером»;

порой мы с Мартышкой толкались у телефона, попеременно прикладывая ухо к трубке, пока Мартышка записывала заказ на грузовик. Я спрашивал: «Эй, Мартышка, как ты думаешь, что будет делать этот тип, когда грузовики не придут?» И она, широко раскрыв глаза, дро жащим голосом: «А ты представь себе… что они придут!»

Но я не мог понять, каким образом это случится, и крохотное зерно сомнения было по сеяно во мне: проклюнулась мысль, что у нашей матери есть секрет – как, у нашей аммы? А ведь сама всегда говорила: «Любой секрет портится внутри тебя;

если таить что-то и не рас сказывать, начинает болеть живот!» – сверкнула искра, которую мое приключение в белье вой корзине раздует в лесной пожар. (Ибо в тот раз, видите ли, я получил доказательство).

И вот наконец настало время грязного белья. Мари Перейра без конца твердила мне:

«Если хочешь вырасти большим, баба?, ты должен быть чистоплотным. Менять одежду, – перечисляла она, – регулярно принимать ванну. Иди помойся, баба?, или я отправлю тебя к прачкам, пусть побьют хорошенько о камень». А еще она стращала меня насекомыми: «Ну ладно, ладно, ходи грязный, тебя никто не будет любить, кроме мух. Они тебя обсядут во сне, отложат яички под кожу!» Выбрав себе такое укрытие, я как бы бросал всем некий вы зов. Презрев прачек и мух, я скрывался в нечистом месте, черпал силы и утешение в про стынях и полотенцах;

сопли мои свободно текли на белье, обреченное камню;

и когда я вы ходил в мир из своего деревянного кита, – зрелая, печальная мудрость грязного белья 100 лучших книг всех времен: www.100bestbooks.ru Ахмед Рушди «Дети полуночи» оставалась со мной, учила меня несмотря ни на что сохранять холодное достоинство, а еще оповещала об ужасной неизбежности мыла.

В один июньский день я на цыпочках пробрался коридорами уснувшего дома к моему излюбленному убежищу;

украдкой прошмыгнул мимо спящей матери к отделанному белым кафелем безмолвию ванной комнаты, приподнял вожделенную крышку и погрузился в мяг кую, преимущественно белую ткань, хранящую воспоминания лишь о моих прошлых визи тах. Тихо вздыхая, я закрыл за собой крышку, позволил трусам и халатам потереться об ме ня и заставил себя забыть о том, какая это боль – жить, не имея цели, вот уже почти девять лет.

Воздух заряжен электричеством. Зной звенит, будто пчелиный рой. Мантия висит где то на небе, готовая нежно окутать мне плечи… где-то некий перст набирает номер;

диск те лефона крутится, крутится и крутится, электрические сигналы отправляются по проводам:

семь, ноль, пять, шесть, один. Раздается звонок. Его приглушенное дребезжание доносится до бельевой корзины, где почти-девятилетний малец лежит, неудобно скорчившись… Я, Са лем, весь застыл от страха, что меня обнаружат, ибо скрипнули пружины кровати, мягко прошлепали тапочки по коридору;

снова звонок, прервавшийся на половине – и, может быть, мне это кажется? Ведь говорила она тихо – разве расслышишь? – слова, сказанные, как всегда, слишком поздно: «Извините, вы ошиблись номером».

А теперь ковыляющие шаги возвращаются в спальню, и сбываются худшие страхи схоронившегося мальчишки. Дверные ручки поворачиваются со скрипом, предупреждая его;

шаги, робкие, осторожные, будто по лезвию бритвы, шаркают по прохладным белым плит кам, глубоко врезаясь в его плоть. Он застыл как ледышка, вытянулся как жердь;

сопли без звучно текут из носа в грязное белье. Завязка от пижамы – змеевидная вестница несчастья! – щекочет левую ноздрю. Чихнешь – погибнешь;

он гонит от себя эту мысль.

…Весь окоченевший, охваченный сграхом, он подглядывает через просвет в грязном белье, через щель бельевой корзины… и видит женщину, плачущую в ванной комнате. Из густой черной тучи падают капли дождя. Звук нарастает, губы шевелятся. Голос матери произносит какие-то два слога, опять и опять;

вот задвигались руки. Сквозь белье плохо слышно, слоги трудно распознать – что это: Дир? Бир? Дил? – и другой слог: Ха? Ра? Нет:

На. Ха и Ра отметаются;

Дил и Вир навсегда пропадают, и в ушах у мальчика звенит имя, которое не произносилось с тех пор, как Мумтаз Азиз стала Аминой Синай: Надир. Надир.

На. Дир. На.

И руки движутся. В память об иных днях, о том, что случалось после игр в «плюнь попади» в агрском подполье, они радостно взмывают к щекам;

сжимают груди крепче любо го бюстгальтера и теперь ласкают голый живот, скользят ниже, ниже, ниже… вот чем мы занимались, любовь моя, этого было достаточно, достаточно для меня, хотя отец и разлучил нас, заставил тебя бежать – а теперь телефон, Надирнадирнадирнадирнадирнадир… руки, сжимавшие трубку, теперь сжимают плоть. А что в ином, далеком отсюда месте делает дру гая рука?.. К чему она приступает, положив трубку?.. Неважно, ибо здесь, в своем обманчи вом уединении, Амина Синай повторяет былое имя, снова и снова и, наконец, разражается целой фразой: «Арре Надир Хан, откуда тебя принесло?»

Секреты. Мужское имя. До-сих-пор-не-виданные движения рук. В мозг ребенка про никают мысли, не имеющие формы;

мучительные мысли, никак не складывающиеся в слова;

а завязка от пижамы в левой ноздре извивается змеей, забивается глубже-глубже, и на нее уже нельзя не обращать внимания… А теперь – о, бесстыдная мать! Обнаружившая свое двуличие, питающая чувства, ко торым нет места в семейной жизни, и более того: без всякого стеснения обнажившая Черное Манго! – Амина Синай, вытерев слезы, чувствует зов более тривиальной нужды;

и пока пра вый глаз ее сына подглядывает в просвет между деревянными планками у самого верха бе льевой корзины, мать разматывает сари! И я беззвучно кричу в бельевой корзине: «Не надо не надо не надо не на…!»…но не могу закрыть правый глаз… Я даже не моргаю, и на сет чатке отпечатывается перевернутое изображение сари, упавшего на пол;

изображение, кото 100 лучших книг всех времен: www.100bestbooks.ru Ахмед Рушди «Дети полуночи» рое, как всегда, переворачивается в мозгу;

своими льдисто-голубыми глазами я вижу, как трусики следуют за сари, а потом – о ужас! – мать, в обрамлении белья и деревянных пла нок, склоняется, чтобы подобрать одежду! И вот оно, вот пронзающее сетчатку – видение материнского крестца, черного, как ночь, круглого, податливого, не похожего ни на что иное, кроме как на гигантское черное манго сорта «Альфонсо»! Подкошенный этим видени ем, я отчаянно борюсь с собой в бельевой корзине. Полное самообладание становится в один и тот же миг и абсолютно необходимым, и невозможным… под влиянием Черного Манго, подобным удару грома. Нервы мои не выдерживают;

завязка от пижамы празднует победу;

и пока Амина Синай устраивается на стульчаке, я… Что – я? Чихнул – не чихнул. Это слиш ком сильно сказано. Но и не просто дернулся в корзине – это было нечто большее. Пора все выложить начистоту: расстроенный двусложным словом и снующими руками, сокрушенный Черным Манго, нос Салема Синая, отвечая на очевидность материнского двуличия, содро гаясь от явственности материнского крестца, поддался пижамной завязке и – о катаклизм, о потрясение основ вселенной – неудержимо засопел. Завязка от пижамы, мучительно натя нувшись, на полдюйма заползла в мою ноздрю. Но поднялось и еще кое-что: потревоженные судорожным вдохом, сопли, скопившиеся в носу, стали втягиваться вверх-вверх-вверх, мок роты поползли внутрь, а не наружу, презрев законы земного тяготения, действуя против своей природы. Носовые пазухи подверглись невыносимому давлению… и вот в голове у почти-девятилетнего парнишки что-то взорвалось. Заряд соплей, пробив плотину, устремил ся по темным, неизведанным каналам. Мокроты поднялись выше, чем это им положено.

Обильная жидкость достигла, вероятно, пределов мозга… это был удар. Будто взяли и смо чили оголенный провод.

Боль.

И потом шум, оглушительный, многоголосый, ужасающий – внутри черепной короб ки!.. А в недрах белой деревянной бельевой корзины, в потемневшем зрительном зале, рас положенном за лобной костью, мой нос запел.

Но как раз теперь некогда прислушиваться, ибо один голос в самом деле звучит, и очень близко. Амина Синай открыла нижнюю дверцу бельевой корзины;

я скольжу вниз вниз, и лицо мое скрыто бельем, будто капюшоном. Завязка от пижамы выскакивает у меня из носа – и вот в черных тучах, клубящихся вокруг моей матери, сверкает молния – и мое убежище потеряно для меня навсегда.

– Я не подглядывал! – заверещал я среди носков и простыней. – Я ничего не видел, амма, честное слово!

И многие годы спустя, сидя на плетеном стуле среди бракованных полотенец и бра вурных сообщений по радио о неправдоподобных победах, Амина припомнит, как большим и указательным пальцами схватила сына-врунишку и потащила к Мари Перейре, которая, как всегда, спала на камышовой циновке в небесно-голубой спаленке;

как сказала ей: «Этот юный осел, этот оболтус и лоботряс не должен рта раскрывать целый день». И как раз перед тем, как на нее упала крыша, Амина сказала вслух: «Это моя вина. Я плохо его воспитала».

И когда бомба разорвалась, добавила тихо, но очень решительно, обращая свои последние слова на земле к призраку бельевой корзины: «А теперь уходи, я на тебя насмотрелась».

*** На горе Синай пророк Муса, или Моисей, слышал бесплотные заповеди;

на горе Хи ра184 пророк Мухаммад (известный также как Мухаммед, Магомет, Предтеча и Магома) го ворил с архангелом (Гавриилом, или Джебраилом, как вам больше понравится). А на под мостках учебного театра Соборной средней школы для мальчиков Джона Коннона, находящейся «под опекой» Англо-Шотландского общества образования, мой друг Кир Ве * Гора Хира – гора к востоку от Мекки, на этой горе архангел Гавриил, явившись пред Мухаммадом, объ явил будущему пророку о его предназначении.

100 лучших книг всех времен: www.100bestbooks.ru Ахмед Рушди «Дети полуночи» ликий, всегда игравший женские роли, слышал голоса, говорившие с Жанной д'Арк словами Бернарда Шоу185. Но Кир – исключение;

в отличие от Жанны, которая слышала голоса в по ле;

я, как Муса, или Моисей, как Мухаммад Предпоследний, слышал голоса на холме.

Мухаммад (мир его имени, я должен прибавить;

мне бы не хотелось никого оскорб лять) услышал голос, возвестивший: «Читай!» – и подумал, что повредился в рассудке;

у меня в голове поначалу гудело множество голосов, словно в ненастроенном приемнике;

но мои уста были сомкнуты по материнскому приказу, и я не мог просить о помощи. Мухаммад в сорок лет искал поддержки у жены и друзей и нашел ее: «Воистину, – сказали они, – ты – посланник Бога»;



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 18 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.