авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 14 |

«DEPARTMENT OF SLAVIC LANGUAGES AND LITERATURES FACULTY OF ARTS AND SCIENCES UNIVERSITY OF PITTSBURGH Slavic Series, No. 1 RUSSIAN EMIGRE ...»

-- [ Страница 6 ] --

Мы не имеем возможности процитировать здесь остальны е со­ неты римского цикла, каж д ы й из которы х достоин детального вни­ мания. Добавим ещ е только слова Ф. А. Степуна, близкого друга В ячеслава И ванова и прекрасного знатока всего его творчества:

«Вячеслав Иванов не первы й м ы слитель и не первы й поэт, д л я ко­ торого вечны й Рим стал пристанью скитаний;

их было много. Но не для многих из них духовны й возврат в Рим был одновременно и восходом на верш ину их творчества». ** * «Запас римского счастья» быстро истощ ился;

прош ел и поэти­ ческий хмель, родивш ий «Римские сонеты». Ч ерез двадцать лет Иванов так вспоминает об этом периоде:

8 М. С. Альтман. Из бесед с поэтом Вячеславом Ивановичем Ивано­ вым. — «Ученые записки Тартуского Гос. Университета», 1968, вып. 209, стр. 307. В том ж е номере см. ценную статью Н. В. Котлерева о деятель­ ности Иванова в Бакинском университете.

4 Федор Степун. Встречи. Мюнхен, 1962, стр. 157. Первоначально ста­ тья появилась в парижских «Современных записках», 1936, кн. 62, в том же номере журнала, в котором впервые был полностью напечатан цикл «Римские сонеты».

Благословенны й, вож деленны й Я вновь увидел Вечный Град, И римским водометам в лад В зы грал родник запечатленны й.

Не надолго.

С недоумением и горечью поэт начинает замечать вокруг ceba д ух какого-то усталого цинизм а и полного отвращ ения от духовны х ценностей. Особенно болезненно он воспринял это теперь, после пе­ р еж и ты х им грозны х исторических событий и тяж ел ы х личны х утрат, вы ковавш их в нем, к ак он говорит в письме 1930 г., острое сознание раздвоенности мира на защ итников и врагов Б о г а.5 В Ев­ ропе ж е он увидел мир людей, б езразличны х к основным пробле­ мам бы тия и зачарованны х пресловуты м «динамизмом эпохи». Это духовное отупение западного мира, казалось ему, «каким-то бесов­ ским контрапунктом вторило революционному неистовству». Все это создает у него самое мрачное настроение, сыгравш ее свою роль, к ак он пиш ет Дю Боссу, в его реш ении перейти в католичество ( м арта 1926 г.). Ж и зн ен н ы е условия тож е не были легкими. В течение первого года, правда, он получал ж алование от Бакинского университета, удовлетворивш его его прош ение об одногодней командировке за гра­ ницу «с содержанием». Но этого в Рим е едва хватало на скромную ж изнь. У давш аяся было попы тка устроиться в Каирском универ­ ситете провалилась, как только выяснилось, что Иванов прож ивает по советскому п асп о р ту. Н а пути к печатанию произведений И ванова стояли так ж е труд­ ности. В эмигрантских изданиях он печататься не хотел ввиду дан­ ного им в М оскве при отъезде обещания, что он будет соблюдать полную политическую нейтральность. Вначале он надеялся нала­ дить отнош ения с ж урналом «Беседа», но издательство к тому вре­ мени у ж е находилось в трудном финансовом полож ении и в 1925 г.

ж у р н ал приш лось закры ть. По-русски в те годы Иванов напечатал только две статьи, обе в Советском С ою зе. К весне 1925 г. В ячеслав Иванов оказался в тя ж ел ы х м атериаль­ н ы х условиях. Ж алован и е от Бакинского университета кончалось, 5 Открытое письмо к французскому критику Дю Боссу, „Lettre Charles Du Bos". — „Vigile и, 1930, No. 4, pp. 43—44.

6 Присоединение Иванова к католической Церкви трудно понять без рассмотрения всей эволюции его религиозных воззрений. Этой важной теме и связанному с ней вопросу о гуманизме Иванова автор намерен по­ святить отдельный очерк.

7 См. письмо Иванова к C. JI. Франку, «Мосты», 1963, № 10, стр. 364.

8 Статья «К проблеме звукообраза у Пушкина» написана весной 1925 г. и напечатана, с посвящением памяти М. О. Гершензона, только в 1930 г., в журнале «Московский пушкинист», № 2. Статью «’Ревизор* Гоголя и комедия Аристофана», Иванов закончил осенью 1925 г. и по­ местил в сб. «Театральный октябрь», JI.—М., 1926, с посвящением Вс. Мейерхольду.

других доходов не было. В ы ручило его неож иданное и необычное обстоятельство. В начале года его навестил П. С. Коган, в то врем я президент Государственной А кадемии Х удож ественны х Н аук в Москве. Убедившись в действительной н у ж д е писателя, К оган по возвращ ении в М оскву поднял вопрос о вы даче ему пенсии от ЦеКУБУ. Д ля этой цели было собрано несколько реком ендательны х писем, в том числе от Вс. М ейерхольда, А ндрея Белого и Георгия Чулкова. Последовало полож ительное реш ение, и с осени 1925 г.

вплоть до 1930 г. В ячеславу И ванову присы лали из М осквы д ен еж ­ ное пособие.

В 1926 г. Иванову удалось устроиться в Павии, где он получил место профессора новы х язы к ов и литератур в К олледж ио Б орро мео, привилегированном общ еж итии д л я наиболее успеш ны х сту­ дентов Павийского университета. Здесь, в роскошном здании XVI века, Вячеслав Иванов прож ил до 1934 г., когда бю дж етны е сокра­ щ ения привели к упразднению отдельной проф ессуры в К оллед­ ж ио и И ванову приш лось искать другое место. Ф лорентийский уни­ верситет пригласил его на каф ед ру славистики, но министерство от­ казалось утвердить назначение И ванова ввиду его непринадлеж но­ сти к ф аш истской партии. Иванов поселился в Риме и полтора года был вы нуж ден подрабаты вать участием в экзам енационны х комис­ сиях Римского университета. В 1936 г. он получил, наконец, пригла­ ш ение от Русской К атолической семинарии («Руссикума») вести курсы русской литературы и славянского язы к а. Вскоре Иванов стал преподавать церковнославянский я зы к и в Католическом Восточном институте. Его огромные филологические познания наш ли здесь свое применение. Помимо чисто педагогической работы, Иванова часто просили помочь в составлении литургических книг д л я като­ ликов восточного обряда;

в его архиве сохранилось несколько его переводов молитв на церковнославянский язы к. Он получил та к ж е через Руссикум два больш их заказа: составить прим ечания к рус­ скому изданию Апостола и подготовить к изданию русско-славян­ скую П салты рь с примечаниями. 9 Работу над П салты рью Иванов закончил за несколько дней до смерти.

** * В годы ж и зн и в Петербурге В ячеслав Иванов стоял в самом центре всех новейш их течений русской мысли. Б ердяев н азвал со­ брания на Б аш не «духовной лабораторией, в которой сталкивались и формировались разны е идейные и литературны е течения». П ере­ ехав в М оскву, Иванов и здесь общ ался со многими вы даю щ имися мыслителями, хотя и не в таком масштабе, как п реж де в П етер­ бурге. Необыкновенный дар общ ения с людьми, который был при­ 9 «Деяния св. Апостолов», «Послания св. Апостолов», «Откровение св. Иоанна». Рим, Ватиканская типография, 1946;

«Псалтирь на славян­ ском и русском языках». Рим, Ватиканская типография, 1950.

сущ Иванову, отмечен во многих воспоминаниях о нем. Он был «че­ л овек круга, аудитории, согласия и содружества», пиш ет о нем П. П. М у р ато в. К руг знаком ы х Иванова, поэтому, был очень велик. Но очутив­ ш ись на Зап ад е в 1924 г., Иванов не предпринял почти ничего, что­ бы восстановить контакт с теми многочисленными старыми д р у зья­ ми, которы е были теперь разбросаны по столицам Западной Европы.

Сыграло здесь, конечно, — особенно вначале — свою роль дан­ ное Ивановым при отъезде обещание не наруш ать аполитичности.

В некоторой мере, повлияли и чисто географические обстоятельст­ ва: Рим, и тем более П авия, бы ли в смысле русской эмигрантской ж и зн и «на отлете». Но здесь были, думается, и более глубокие при­ чины. С равнительная оторванность от стары х знакомств начинается у ж е в Б аку;

во всяком случае, та к это было воспринято многими:

«Вячеслав Иванов в Б аку, кто из нас не пож им ал плечами при та­ ком сопоставлении», писал М уратов;

«Из всех других он долж ен был бы быть наименее изолированным».

В период войны и револю ции эстетико-историософские чаяния И ванова резко пош атнулись. З а этим следовали исклю чительно т я ­ ж е л ы е годы 1919— 1920, когда Иванов с семьей бедствовал в голод­ ной М оскве и которы е заверш ились смертью его ж ены. Все это при­ вело к радикальной переоценке ценностей. Многое из прошлого к а­ залось теперь ненуж ны м или иллю зорным. О гляды ваясь на прой­ денны й им путь в 1921 г., Иванов говорил М. С. А льтману о своих п реж н и х н адеж дах: «Ах, к а к врем я все обернуло. Когда мы, 'симво­ листы ', начали, нам представлялось совершенно иное. И вот нас уж е объявили отошедшими. А м еж ду тем, как мало было сделано! (...) Я так д ал ек от всего этого, словно я совершенно переменился, точ­ но я умер».

В озврат к прош лому — и к кругу лю дей связанны х с ним — я в ­ но был исклю чен д л я И ванова в те годы. Он искал именно новых путей, и в этом отношении переход И ванова в католичество в 1926 г.

был характерны м актом. А русская эмиграция, как казалось ему, ж и л а исклю чительно прош едш им и м ечтала о новом воплощении этого прошлого. Это было д л я И ванова в корне неприемлемо: «Воз­ врат на старую колею — вот измена», писал он в 1931 г.;

«Верность о т ц а м... повелевает не вторить им и м нож ить их ошибки, но испра­ вить и восполнить их д е л о ». П ризвание русских Иванов видел, вслед за Достоевским (в П уш ­ кинской речи), в построении некой всеевропейской, д аж е вселенской культуры. Поэтому он не мог не отвергать всякое эмигрантское де­ ло у ж е в принципе. В письме 1935 г. к одному русскому эмигранту, ф ам и л и я которого д л я нас не важ на, Иванов р азъ ясн яет эту мысль:

«... Вы сетуете о ’разруш ении русской кул ьтуры ';

но она не разру­ ш ена, а призвана к новым сверш ениям, к новому духовному созна­ нию. Притом, к а к есть одна Истина, и одна Красота, так и к у л ь­ 10 «Вячеслав Иванов в Риме». — «Звено», Париж, 1926, 9 мая, № 171.

11 Предисловие Иванова к сб. стихов Голенищева-Кутузова, стр. 11.

тура в существенном и последнем смысле этого слова, — культура, как духовное самоопределение и самораскрытие человека, — вы ра­ ж ение вселенного единства и дело вселенского единения. Т ак и рус­ ская культура лиш ь один из типов или одна из граней единой к у л ь­ туры. Бессмертное в творчестве бессмертно д л я всех;

да и задум ы ­ ваются величайш ие творения м ысли и искусства с целью утвердить некую всеобщую истину, воплотить некую всеобщую идею, и толь­ ко потом оказы вается, что м ы слитель или худож ник, вы р а ж а я это всеобщее, сущ ественно вы разили особенность их национальной ду­ ши. Достоевскому казалось, что истинно русский человек преж де всего ’всечеловек’ и что поэтому он в Европе больш е европеец, не­ ж ели ф ранцуз или англичанин или немец, из коих к аж д ы й чувст­ вует себя именно ф ранцузом или англичанином или немцем и лиш ь условно и отвлеченно — европейцем. И так, русскому беженцу, дей­ ственно верному заветам русского д уха и русского духовного дела, надлеж ит преж де всего вы рваться из бытовой и психической зам ­ кнутости и затхлости местных русских «колоний» и ж и ть общею ж изнью с народами З а п а д а...» Не следует думать, впрочем, что Иванов вообще перестал об­ щ аться со всем русским Зарубеж ьем. Он сторонился преж де всего эмигрантского быта, в П ариж е принципиально не бывал, и откло­ нял все попытки завлечь себя в какие бы то ни было эмигрантские организации, д аж е самые политически-нейтральны е. Но связь с рус­ скими, попавшими за границу, все ж е была, хоть и носила в первы е годы ограниченный характер. Из русских, в больш ей или меньш ей мере связанны х с эмигрантским миром, с которыми он встречался или переписы вался в то время, можно назвать А. В. А м ф итеатрова, Эмилия М едтнера, Е. В. А ничкова и И. Н. Г оленищ ева-К утузова.

Единственный активны й и идейный участник эмигрантского лаге­ ря, с которым Иванов поддерж ивал контакт в двадцаты е годы, был Ф. А. Степун. Следует ещ е упом януть В. Ф. Ходасевича, с которым у И ванова была короткая переписка в 1924— 1925 гг., и которы й тогда ещ е не окончательно переш ел в эмигрантский лагерь в идей­ ном отношении («Россия раскололась пополам, и обе половины гни­ ют, к аж д ая по своему», писал он Иванову). П ереписы вался Иванов вначале и с Горьким, главным образом, каж ется, в связи с н ад еж ­ дами на издание своих произведений по-русски. Он навещ ал Горь­ кого в Сорренто в 1925 г. и, несмотря на резкое политическое рас­ хождение, возникш ее м еж ду ними, поддерж ивал связь с ним и п о з ж е. Но большее значение Иванов, несомненно, придавал своим рас­ ш иряю щ имся связям с западноевропейскими писателями, м ы слите­ лями и литераторами, особенно после закр ы ти я ж у р н ал а «Беседа».

12 Цитата по черновику, хранящемуся в римском архиве Иванова. Да­ тировано 7. окт. 1935 г. Приводится с любезного разрешения О. А. Шор.

13 Горький с раздражением записал после встречи с Ивановым, что тот ему говорил «об успехах России — по эмигрантскому канону: ’Потем­ кинские деревни* и прочее в этом роде». — См. «Архив А. М. Горького», т. 6, Москва, 1957, стр. 210.

В 1926 г. М артин Бубер поместил немецкий перевод «Переписки из двух углов» в своем ж у рн ал е „Die Kreatur". В ближ айш ие годы по­ явились переводы этого сочинения на ф ранцузском (1930, 1931), ита­ льянском (1932) и испанском (1933) язы к ах. В 1932 г. в Тюбингене вы ш ло больш ое исследование И ванова о Достоевском — наиболее ш ироко известны й на Западе труд В ячеслава И ванова — в основу которого легли статьи о Достоевском, вош едш ие в сборники «Бороз­ ды и межи» и «Родное и вселенское», теперь переработанные и рас­ ш иренны е Ивановым д л я этого и зд а н и я.14 Кроме этого, в годы 1930— 1937 вы ш ло десять статей Иванова на немецком, ф ран ц уз­ ском и итальянском язы к ах, не считая целого ряда переводов его более ранних статей, в некоторы х сл учаях переработанны х и м. Отчасти благодаря этим изданиям, у Иванова постепенно обра­ зую тся интересны е и значительны е знаком ства с западноевропей­ ской интеллигенцией. В 1927 г. к нему в Павию п ри езж ал М артин Б убер и произвел на него большое и глубокое впечатление. В по­ следую щ ие годы у них бы ла небольш ая, но очень теплая переписка.

Б л и зко сош елся Иванов с известны м ф ранцузским критиком Ш ар­ лем Дю Боссом, хотя встретиться удалось им только раз. Ч ерез пе­ реш едш его в католичество Дю Босса, Иванов познакомился с целым рядом «нео-католиков», в том числе с Габриэлем М арселем.16 З а ­ вязал ась очень друж ественная переписка с К арлом Мутом, редак­ тором немецкого католического ж у р н ал а „Hochland". Б ли зко позна­ комился он так ж е с филологом-романистом Эрнстом Робертом К ур циусом, который был одним из первы х западноевропейских крити­ ков, отметивш их значение и значительность «Переписки из двух углов». Н есколько позднее, работая в институтах, подчиненных «Конгрегации по делам Восточной Церкви», Иванов очутился в по­ стоянном контакте с самыми высокопоставленными кругами като­ лической Церкви.

14 W jatsdieslaw Iwanow. Dostoewskij. Tbingen, 1932. English translation:

Vyacheslav Ivanov. Freedom and the Tragic Life. A Study in Dostoevsky.

London, 1952.

15 Приводим эти статьи в хронологическом порядке: „Lettre Charles Du bos" — „Vigile", 1930, No. 4;

„Vergils Historiosophie". — „Corona", 1931, I, No. 6? „La vision du Laurier dans la posie de Ptrarque". — „Vigile", 1932, No. 1;

„Discorso sugli orientamenti dello spirito moderno". — „II Convegno", 1933, XIV, No. 8—12;

„Lettera ad Alessandro Pellegrini". — Ibid.;

„Zwei russische Gedichte auf den Tod Goethes". — „Corona", 1934, IV, No. 6;

„Humanismus und Religion". — „Hochland", 1934, XXXI, No. 2;

„Realismo". — „Enciclopedia Italiana" (Treccani), 1935, t. 28;

„Simbolismo".

— Ibid., 1936, t. 31;

„Vom Igorlied". — „Corona", 1937, VII, No. 6. К числу существенно переработанных переводов следует отнести статью „Anima", которая восходит к статье «Ты Еси», сб. «По звездам». — См. „Corona", 1935, V, № 4. После войны написаны статья „Forma Formans und Forma Formata", „Merkur", 1948, II, No. 3, и этюд „Lermontov", напечатанный в сб. под ред. Этторе JIo Гатто „I protagonisti della letteratura russa dal XVIII al XX sec". Milano, 1958.

16 Марсель написал предисловие к отдельному французскому изда­ нию «Переписки из двух углов» (1931).

Таким образом, к середине тридцаты х годов В ячеслав Иванов занимал уж е видное и почетное место в интеллектуальной ж и зн и Запада. И именно к этому периоду относится частичное сближ ение Иванова с русской эмиграцией.

Способствовали этому сближ ению и внеш ние обстоятельства: к тому времени в России умерли или были смещ ены все лица, кото­ рые ручались за И ванова при его отъезде в Рим или помогли ему получить пенсию. С вязанны м он себя больш е не чувствовал. «Пер­ вой ласточкой» был неож иданны й визит приехавш их в Рим М ереж ­ ковского и Гиппиус в 1934 г. В последую щ ие годы — хотя Рим оставался по-преж нем у «на отлете» от эмигрантской ж и зн и — И ва­ нова навестили многие представители русского литературного П а­ рижа. Гиппиус и М ереж ковский за е зж а л и к аж д ы й год. И з других наиболее видны х писателей следует назвать М. А. Алданова и И ва­ на Бунина. Редкие появления последнего были, по воспоминаниям О. А. Шор, «особенно ож ивленны м и».17 Война и тяж ел ы е послево­ енные условия отчасти прервали это растущ ее сближ ение.

Хотя Иванов от какого-либо политического участия в эмигрант­ ской ж изни по-преж нем у отказы вался, с 1936 г. он стал печататься в париж ских «Современных записках». В ы ступил он с циклом «Рим­ ские сонеты» в 62-й книге, и почти в каж дом последую щ ем номере ж урнала — вплоть до последнего, 70-го, выш едш его в 1940 г. — по­ являлись его стихи. В 1937 г. он поместил статью о П уш кине (кн.

64), а в 1938 г. приготовил статью о поэзии, которая, однако, была напечатана только через 25 лет, в «Новом ж у р н а л е ». Мы приведем ниж е приветствие Иванова, которое он направил М ережковскому по поводу его 70-летия. Письмо явно предназначе­ но для чтения вслух, и оно было полностью оглаш ено на банкете в честь М ережковского, состоявш емся 14 декабря 1935 г. 19 Оно я в ­ ляется, таким образом, первы м оф ициальны м актом сближ ения Иванова с эмиграцией. Это приветствие написано почти одновремен­ но с письмом к русскому эмигранту, которое цитировалось выш е, и отнюдь не отменяет полож ений вы сказанны х там. В этом отнош е­ нии весьма характерно, что Иванов говорит о М ереж ковском к а к о «ясновидящем худож нике-всечеловеке» и ни разу не упоминает его национальности. Приводим текст полностью:

17 H. Н. Берберова вряд ли права приписывая Бунину ненависть к Иванову: N. Berberova. The Italics are Mine, New York, 1969, p. 257. Не­ смотря на общеизвестную нелюбовь Бунина к символистам, ни в одном из его нападений появившихся в печати, насколько нам известно, не встречается имя Иванова. Ф. А. Степун был близким другом обоих и это привело, вероятно, к их сближению.

18 Вяч. Иванов. Мысли о поэзии. — «Новый журнал», 1963, кн. 69. См.

также другую посмертно напечатанную статью, которую Иванов напи­ сал уже в послевоенные годы: «О дневниках T. JI. Сухотиной». — «Но­ вый журнал», 1953, кн. 32.

19 См. «Последние новости», Париж, 1935, 17 дек., № 5381, стр. 2.

Рим, via Gregoriana, 10 декабря 1935 г.

Дорогой Димитрий Сергеевич, П озвольте и мне, Ваш ему старинному, неизменному, исстари благодарному почитателю, в новом, многоголосом, многоязычном хоре Вас чествую щ их, принести Вам свой скромный привет, кори­ ф ей нашего литературного поколения и славны й вы разитель его верховны х заветов, поэт-будитель предчувственной памяти, ясно­ видящ ий худож ник-всечеловек, неустанны й свидетель духовной Истины.

И значала Вы согласились на отш ельничество духовное, на льви­ ное одиночество вопиющего в пустыне. А м еж ду тем толпа поодаль растет и ловит В аш и странны е слова, хотя и медлит, робкая, при­ близиться;

а В ы сам, быть может, и не слы ш ите восклицаний и вздохов ее, пусть ещ е недоумелого и нерешительного, но у ж е уми­ ленного, у ж е пронзенного сочувствия...

П редоставьте Времени делать свое дело;

Вы ж е можете с чув­ ством удовлетворения и благодарности «вся исполняю щ ему Ж и з ­ ни Подателю» оглянуться на доселе пройденный путь неослабного подвига и изобильны х свершений.

В духе и уповании всем сердцем с Вами, Ваш В ячеслав Иванов. ** * З а девятнадцать лет, которые отделяю т конец 1924 г. от начала 1944 г., В ячеслав Иванов написал только 12 новы х стихотворений.

К этому можно прибавить несколько переделанны х им за эти годы стары х стихотворений и перевод двух сонетов М и кел ан д ж ел о. Не в счет здесь поэма («мелопея») И ванова «Человек», вы ш едш ая авторским изданием в П ариж е за несколько дней до начала войны.

Эта поэма бы ла целиком написана в России в 1915— 1919 гг.;

для париж ского издания Иванов сделал незначительное количество м елких стилистических исправлений и прибавил примечания. В ряд ли целесообразно искать причину такой поэтической за ­ сухи. Отметим все ж е, что с 1928 г. творческие силы Иванова были отчасти поглощ ены работой над «Повестью о Светомире царевиче».

На встрече Нового 1944 года, по записи О. А. Шор, Иванов го­ ворил собравш имся д рузьям следую щ ее: «Стихов давно не сочиняю.

П иш у роман. Последние стихи относятся к 1937 г о д у... » Разговор 20 Цитата по копии, хранящейся в римском архиве Иванова. Приво­ дится с любезного разрешения О. А. Шор.

21 Переводы из Микеланджело опубликованы в «Новом журнале», 1970, кн. 100, стр. 9.

22 Вяч. Иванов. Человек. Париж, Дом книги, 1939. Поэма эта почти не имела отклика;

она была явно несозвучна главным течениям русской зарубежной поэзии тех лет.

заш ел о значении заказов д л я худож ника, и в тот ж е вечер О. А. Шор полуш утя «заказала» И ванову сообщить в стихах, как под его бывшей капитолийской квартирой бы ла найдена «свящ енная дорога», по которой в древности триум ф альны е процессии поднима­ лись из Ф орума к храм у Ю питера. «Заказ» Иванов исполнил („Via Sacra", 1 ян варя 1944 г.). «На следую щ ий день, 2 января, — сообща­ ет О. А. Шор, — он признался почти смущенно: ’Что это со мною, я опять стихи сочинил'. О ткры лся лирический клю ч и не иссы хал целый год». Стихи эти — всего 118 стихотворений, все написанны е в течение 1944 года — Иванов объединил впоследствии под н азва­ нием «Римский дневник 1944 года».

Стихотворения располож ены хронологически в порядке написа­ ния. Это именно дневник в поэтической форме;

Иванов не пы тался организовы вать стихотворения тематически или придать дневнику какую -то общую структуру. Темы стихотворений самые разнообраз­ ные — тут есть отклики на военные события, обращ ения к друзьям, воспоминания о прошлом, разм ы ш ления о ж изни, о поэзии, о Боге.

Первое и преобладаю щ ее впечатление от этих стихов — спокой­ ствие, умиротворенность, простота. Простота в поэзии, конечно, по­ нятие обманчивое и отчасти условное. Она дается только в р езу л ь­ тате огромного мастерства;

недаром мы назы ваем «простоту» П уш ­ кина гениальной. В ячеслав Иванов это прекрасно знал: «К простоте вож деленной и достолюбезной путь идет через сложность», писал он в 1920 г. Сам он у ж е давно отош ел от той изощ ренной торж ест­ венности и богатой — д аж е пыш ной — сложности стиля и мысли, характерны х д ля сборников „Сог Ardens" (1911). У ж е в своем сле­ дующем сборнике стихов, «Н еж ная тайна» (1912), Иванов значи­ тельно упростил свой слог. А в сонете 1917 г. («Явная тайна») И ва­ нов провозгласил, что отселе будет петь «как дети, прост и ясен».

В «Римском дневнике» простота входит в замы сел поэта:

К неоф итам у порога Я вещ ал за мистогога.

П окаянья плод творю:

Просторечьем говорю. (13 ф евраля) Стихотворения на религиозную тем у очень многочисленны. Есть среди них и поучительны е и полемически заостренные. Но боль­ шинство из религиозны х стихов отраж ает трезвую и светлую уми­ ротворенность:

Я посох мой доверил Богу И не гадаю ни о чем.

П усть вы бирает Сам дорогу, К акой меня ведет в Свой дом. (28 ф евраля) Эта ж е мысль развита в другом замечательном стихотворении, в котором поэт, следуя традиции, сравнивает свою судьбу с челном, гонимым волною. Стихотворение написано редким для Иванова анапестом:

П одмывает волна, Подымает челна, На песках задремавш его, днище.

Что ж ? Ты в путь оснащен, Да и ш квал укрощ ен, Челн, мое подвижное жилищ е.

До рассвета ночлег, А прилива разбег Парусов лепетаньем приветим.

М ожет быть, от кормы Тень не л яж ет, как мы К орабельщ ика А нгела встретим. (15 ф евраля) Именно к таким стихам прилож им ы слова молитвы, которые дали название последнему сборнику стихов В ячеслава Иванова:

«Свете тихий святы я славы, безсмертнаго, Отца Небеснаго, С вята го Б лаж еннаго, Иисусе Христе! Приш едш е на запад солнца, видев ш е свет вечерний, поем Отца, Сына и Святаго Духа, Бога».

Иногда, впрочем, у поэта звучат другие ноты:

Я зябок, хил: переж иву ль В озврат недальний зимней злости?

Согрей на долгий срок, Июль, Мои хладею щ ие кости. (3 июля) Одно из самых красивы х стихотворений «Римского дневника»

посвящ ено поэзии. Здесь вы сказана в памятном образе знакомая нам у ж е мысль Иванова, что поэзия в лучш ем, высш ем смысле — праздник слова и ж и в ая хвала Богу:

Поэзия, ты — слова день седьмой, Его покой, его суббота.

Ш есть дней прошли, — ш есть злоб: как львица, спит Забота;

И, в золоте песков у вязш ая кормой, Дремотно глядучи на ч у ж д ы х волн тревогу, С вятит в кры латом сне л адья ж и в ая Богу И лепет паруса, и свой полет прямой. (26 ф евраля) В последнем стихотворении «Римского дневника», помеченном декабря 1944 г., Иванов прощ ается со своим «лирическим годом» и благодарит его за то, что он приводил М ысль к ясности и чувства к строю, Со мной молился и грустил, Порой причудами забавил, Роптал порой, но чащ е славил Чтб в грудь мою вселяло дрож ь Восторга сладкого...

Внутренний голос говорил Иванову, что давно пора вернуться к роману, работу над которым он в течение всего 1944 г. совсем забро­ сил. Ценители русской поэзии не могут не п ож алеть о прекращ е­ нии замечательной лирической струи: после 1944 г. Иванов написал только три новых стихотворения.

** * В ячеслав Иванов скончался в Риме 16 ию ля 1949 г. Ч увствуя приближ ение конца он за несколько часов до смерти просил О. А. Шор обещать ему, что она «спасет его Светомира». И она обе­ щ ала...

Речь идет о романе, который Иванов начал писать в 1928 г., но который назревал в его творческом сознании ещ е задолго до этого.

Роман назы вается «Повесть о Светомире царевиче», и Иванов под­ черкивал, что считает его главным делом своей ж изни. Но закон­ чить роман ему не удалось;

он успел написать лиш ь пять из наме­ ченны х двенадцати книг, причем они составляю т ф акти ч ески толь­ ко предысторию всего повествования. Закан ч и вал а «Повесть» у ж е О. А. Шор, посвятив на это целы х пятнадцать лет труда и написав четы ре больш ие книги. С делать это она реш илась потому, что И ва­ нов часто и подробно обсуж дал роман с ней в течение работы над ним. И еще задолго до смерти он разработал весь план повествова­ ния. Этого плана О. А. Ш ор строго и придерж ивалась, используя вдобавок свое великолепное знание всего творчества Иванова. Самая яр к а я черта романа — звучны й, певучий, архаизованны й язы к первы х пяти книг. Ч увствуется влияние былин, древнерусских сказаний, летописей. П ерейдя на «просторечье» в стихах, поэт как бы вы явил свое глубокое тяготение к торж ественному слогу в бога­ той, ритмической прозе.

В «Повести» имеется большое количество отголосков русской ис­ тории. Но главная тема вы ходит далеко за пределы обычных нацио­ нальны х и исторических понятий, и события, которы е разы гры ваю т­ ся в «белом царстве, христианском государстве», имеют преж де всего общечеловеческий, духовны й смысл. Здесь поставлена проблема Ч еловека в конечном, эсхатологическом аспекте, и в этом отнош е­ нии есть много общего с поэмой «Человек». Но в романе зам ы сел несравненно более ш ирокий: Иванов задум ал м иф о человеке (Све­ томире), который через преображ ение плоти и д уха преодолевает свою греховную человеческую наследственность («змиево семя»).

23 Роман войдет в первый том готовящегося к печати «Полного со­ брания сочинений Вячеслава Иванова». Пишущий эти строки ознакомил­ ся с текстом в рукописи. Краткое изложение фабулы читатель найдет у С. К. Маковского, «Портреты современников», Нью-Йорк, 1955, стр. 298— 310.

П уть л еж и т через ум ерщ вление своего преж него «я», следуя заве­ ту «умри и стань!»

Все действие «Повести» устремлено к заверш ительном у видению Ц арствия Б о ж и я на очищенной от греха земле. «Творение, с кото­ рого окончательно снято проклятие греха, образует новую тварь», говорит Иванов в своих прим ечаниях к Апокалипсису. Упованием на такое возрож дение человечества — во славе, «на обрадованье земли», — заканчивается м иф о Светомире.

** * Ещ е не приш ло врем я окончательно определить место и изме­ рить значение В ячеслава Иванова в истории русской литературы.

И зучение его творчества только начинается. Вопрос его влияния, в смысле непосредственного воздействия его поэзии на поэтов-совре менников, почти ещ е не ставился. Единственным исключением я в ­ ляется ценная статья К. Ф. Тарановского об использовании М ан­ дельш тамом образов из ивановских переводов древнегреческой ли ­ рики. 24 Думается, что дальнейш ее изучение в этом направлении откроет другие интересные взаимосвязи.

Что касается более молодых поэтов, то мы можем довольно уве­ ренно сказать, что больш инство из них прошло совершенно мимо Иванова;

исклю чение составляю т единицы. По воспоминаниям А. К. Раннита, Иванов н азы вал своей ученицей талантливую Софью Парнок, опубликовавш ую несколько сборников стихов. И з зарубеж ­ ны х русских поэтов, последователем Иванова можно определенно считать только И. Н. Г оленищ ева-К утузова. Впрочем, в своем пре­ дисловии к единственному сборнику стихов К утузова («Память», 1935) И ванов писал, что не ул авли вает у молодого поэта «и косвен­ ны х улик» своего влияния. Горячим поклонником Иванова был так ­ ж е молодой и рано погибший праж ский поэт Евгений Гессен, но то малое из его стихов, что появилось в печати, совершенно не похо­ ж е на Иванова. И Гессен и Голенищ ев-К утузов сообщали Иванову, что по его стихам молодые поэты в Праге и в Б елграде «учатся пи­ сать», однако никакой серьезной поэтической ш колы из этого не возникло. Одна из причин невосприятия Иванова, как нам каж ется, — про­ стое незнание его поздних стихов. Х арактерно в этом отношении суж дение Анны Ахматовой, которая в беседе с Н. А. Струве в 1965 г.

24 «Пчелы и осы в поэзии Мандельштама: к вопросу о влиянии Вяче­ слава Иванова на Мандельштама», в трехтомном сборнике в честь Р. О. Якобсона "То Honor Roman Jakobson", The Hague-Paris, 1967, III, pp. 1973—1995.

25 Вопрос о возможном влиянии Иванова на поэтов русского зарубе­ ж ья автор настоящей статьи обсуждал письменно с Г. П. Струве, а так­ же с JI. А. Алексеевой-Иванниковой. Автор приносит им свою искрен­ нюю благодарность за их указания и советы.

основывала свое отрицательное мнение об И ванове на прочтении сборников „Cor Ardens“. Теперь, когда остры е ли тературны е прения начала века у ж е отходят в историю, творчество В ячеслава И вано­ ва должно быть оценено по достоинству. И с полной уверенностью можно утверж дать, что стихи, написанны е И вановым в И талии, бу­ дут признаны как одна из верш ин русской поэзии X X века.

Март 1971 г.

А Л ЕК С АН Д Р Д Ы Н Н И К А. И. КУ П РИ Н В ГОДЫ ИЗГН АН ИЯ:

НАСТРОЕНИЯ, ЧУВСТВА, ИДЕАЛЫ В сентябре 1970 года отмечалась сотая годовщина со дня рож де­ ния А лександра И вановича Куприна, писателя яркой ж изненной достоверности и возвыш енной романтической одухотворенности. В Советском Союзе юбилей писателя отм ечался торж ественно, в боль­ шинстве ведущ их газет и ж урн алов появились хвалебны е статьи о творчестве, воспоминания и очерки о его ж и зн и и труде.

Однако недалеко сравнительно ещ е то время, когда оф ициальное отношение к К уприну и его искусству было достаточно пренебре­ ж ительны м и д аж е недоброж елательны м. Если в русском зарубе­ ж ье в Куприне всегда видели писателя глубоко русского и большой художественной силы, то партийная критика в Советском Союзе долго считала его писателем «несозвучным эпохе», по причине его «идеологической неустойчивости и отсутствия соответствующего историко-политического м ы ш ления».

В период пребы вания К уприна в эмиграции его об ъявляли то продавшимся контрреволю ции «оголтелым черносотенцем», то пи­ сателем м ещ анских горизонтов, то, наконец, частично разреш али и издавали некоторые, наиболее социально-обличительны е произведе­ ния. Но д аж е сейчас, когда К уприн к а к будто полностью реабили­ тирован и его произведения переиздаю тся не ты сячны ми, а стоты­ сячными тираж ам и, появляю тся все новые исследования, посвящ ен­ ные его творчеству, — ш ирокому читателю в Советском Союзе он все еще не известен во всей своей творческой и биографической полноте. И д аж е если К уприн теперь в вы сш ей степени популярен, то это во многом прямой резул ьтат настойчивого и широкого давле­ ния снизу.

Вопреки всем преж ним глубокомысленным заклю чениям оф и­ циальной критики, Куприн, «начавш ий печататься ещ е в прошлом столетии, оказался, — к а к зам ечает К орней Чуковский, — дорог и ж изненно нуж ен своим внукам и п р авн у к ам ».1 Очевидно поэтому, переиздаваемые сейчас произведения К уприна так быстро расхва­ ты ваю тся по поступлении в продаж у, независимо от величины ти­ раж а. Недаром тот ж е Ч уковский подчеркивает, что «в этих неста­ реющих книгах читатели находят много созвучного своим собствен­ 1 Корней Чуковский. Куприн. — Вступительная статья к «Собранию сочинений А. И. Куприна», в девяти томах. T. I, Москва, изд-во «Правда», 1946, стр. 35.

ным мыслям, настроениям и чувствам». Вероятно, сочетание свобод­ ного от всяки х «жестких» идеологий д уха и яркого искусства боль­ шого худ ож н и ка особенно импонирует вкусам современного совет­ ского читателя.

Ирония и насм еш ка судьбы, обыкновенно, в том, что громкий ш ум славы часто запазды вает и не достигает тех, к кому он относит­ ся. В отнош ении ж е К уприна главная ирония судьбы, пож алуй, не в этом. Скорее она в том, что л ичная судьба писателя-ж изнелю бца, неустававш его славить предвечную мудрость и силу бытия, слож и­ лась, во многом, как-то «неладно, кособоко и неуютно». В своей ж и з­ ни К уприну приш лось столкнуться с большими трудностями и ис­ пытаниями, чем те, которые он расставил на пути некоторы х своих героев. А последние два десятилетия его ж и зн и определились как путь, поистине, горький и многострадальный.

У раган граж данской войны вы рвал писателя из привы чны х ус­ ловий ж и зн и и быта, оторвал от столь любимой М атери-России и заш вы рнул его в блистательно-прекрасны й, но бесконечно ему ч у ж ­ ды й и холодно-равнодуш ны й город П ариж.

В первы е годы эмиграции Куприн, к ак он подчеркивает сам, в одном из своих писем, чувствовал себя буквально ош еломленным и «духовно-приплю снутым к земле». Многие письма этого периода (1920— 1926 гг.) полны горестных разм ы ш лений по поводу изменчи­ вости судьбы, неустроенности и двусмысленности эмигрантской ж изни, скорби по поводу развития в ней всяческих дрязг, грызни, пош лой мелочности, «а главное скуки и непродыш ной глупости».

Правда, общий лейтмотив писем этого периода, скорей, не в этом.

Ясней всего он синтезирован, пож алуй, в следую щ ей мысли: «Да-с захотели м ы революции, к а к кобы ла уксусу. Правда: умереть бы там слащ е и легче б ы л о ».2 Именно так, в ф еврале 1924 года, ф орм у­ лировал свои настроения К уприн в письме к своей первой ж ене М. К. Куприной-И орданской.

Здесь следует отметить, что после возвращ ения А лексея Толсто­ го в СССР в 1922 году участились попы тки склонить к возвращ ению и некоторы х других им ениты х представителей эмигрантской интел­ лигенции. В торая ф р а за из письма К уприна является, по сути, за ­ верш ением отклонения одного такого, приш едш его из Советского Союза, призы ва к возвращ ению. Но в те годы К уприн прекрасно по­ нимал, что хотя без родины ему безумно трудно и тяж ело, но и воз­ вращ ение не было бы д л я него выходом из круга тоски, горечи и разочарований. Недаром он, в том ж е 1924 году, на одном из эми­ грантских балов сказал с непринуж денной откровенностью: «Уехать, к а к Толстой, чтобы получить «крестички иль местечки» — это по­ зор, но если бы я знал, что умираю, непременно и скоро умру, то я уехал бы на Родину, чтобы л еж ать в родной зе м л е ». Д ля К уприна было тогда вполне ясным, что д аж е при самых бла­ 2 «А. И. Куприн о литературе». Под редакцией Ф. Кулешова, Минск, 1969, стр. 247.

3 JI. Арсеньева. О Куприне. — «Грани», № 41, стр. 83.

гоприятных для него условиях он в родной стране не найдет того, о чем мечтал, а будет чувствовать себя ещ е более одиноким, н ен у ж ­ ным и бездомным, чем в эмигрантском изгнании. Такое заклю чение напраш ивается у ж е при перечиты вании писем К уприна, в частно­ сти наиболее полного их собрания, которое появилось в 1969 году в сборнике «А. И. К уприн о литературе», вы ш едш ем под редакцией Ф. К улеш ова.

Безусловно, письма или отры вки из них, к ак в книге К улеш ова, так и у других советских авторов, подобраны так, чтобы они нагляд­ но иллю стрировали как сознание «ненужной» оторванности от ро­ дины превращ ается в трагическое чувство и ведет к сознанию об­ реченности, к творческому бессилию и к полному упадку духа.

Однако, если не обращ ать вним ания на сопроводительные за ­ ключения, а обратиться только к содержанию этих тщ ательно про­ цеж енны х и специально отобранных писем, то в них все ж е не н а­ ходишь крайних чувств: ни черной безысходности, ни запоздалы х сожалений, ни покаяний. Конечно, немало в них отраж ения неути­ хающей, ноющей душ евной боли, вы званной принудительной р а з­ лукой с Россией, но опять-таки без какого-либо смертельного уны ­ ния и последнего отчаяния.

Вот, например, в одном из писем к худ ож нику И. Е. Репину, Куприн, ещ е в первы е годы эмиграции, писал: «Я теперь надолго надолго осуж ден странствовать, подобно Вечному Ж и д у, по чуж им странам и городам, с паспортом в карм ане и с чемоданчиком в р у ­ ках. А в чемоданчике у меня будет кож ан ая двухстворчатая рамка.

С одной стороны Ваш этюд, а с другой — портрет Толстого [Льва, конечно. — А. Д.] с его надписью. П риеду куда-нибудь, разверну, поставлю на стол и скаж у: ’Здравствуйте, отцы! Такую Россию бы к не сж ует и собаки не сож рут, только послю нят’». А вот другой пример, где та к ж е с грубоватым здоровым юмором, и без тени чувства какой-либо озлобленности, К уприн пиш ет сво­ ему давнему другу спортсмену-борцу и авиатору И. М. Заикину, ко­ торому, несмотря на свой собственный м атериальны й недостаток, писатель неоднократно помогал деньгами, следую щ ую исповедь:

«Горько, брательник! П овернулась к нам судьба задом. Я не сетую, покоряюсь воле Провидения. Так, м ож ет быть, мне и нуж но. Но кислое есть кислое, горькое всегда горько, а если тебя посадят на кол, то как не сказать больно. Н у вот и пиш и тут». В письме к И. А. Левинсону, датированном ию лем/августом года, Куприн, тож е не без юмора, но одновременно и со скры той го­ речью, пиш ет о своем ж итье-бы тье и о том, что он, вообще, не лю ­ бит и не уваж ает: «В ж и л ет Вам плакать не стану: не уваж аю и не люблю этого занятия. К тому ж е добрый Бог дал мне м аленький дар скромного юмора. Когда меня спраш иваю т: к ак пож иваете? — я отвечаю: слава Богу плохо. А если привяж ется какой-нибудь отча­ янны й плакса, ны тик и скучны й мизантроп со своими доводами, я 4 «А. И. Куприн о литературе», стр. 253.

5 Там же, стр. 258.

спокойно его утеш аю: — Вспомните, мой уны лы й друг, великое и з­ речение ф илософ а А ристотеля — ’Всякому своя сопля солена’».6 И немного позж е, говоря о прош лы х неудачливы х и сумрачны х годах, писатель с элегической грустью добавляет: «Но я не ропщу, повесе­ л ились во всю ж и зн ь и баста. Ж а л ь одного — в цирк пойти не на что».

В этой заклю чительной ремарке, по спартански суровой и бес­ хитростной, вскры вается, тем не менее, с потрясаю щ ей наглядно­ стью та степень м атериальной нуж ды, которой бы ла отмечена ж изнь К уприна в эмиграции. Впрочем, д аж е без специальны х инструкций и нарочитого сгущ ения красок, и так ведь каж дом у известно, что хлеб чуж бины часто бы вает горьким и нелегким. Но какой бы ост­ рой ни бы ла м атериальная неблагополучность большого русского писателя на чуж бине, она все ж е менее трагична и легче переносима, чем духовное рабство и поругание, которы х К уприну, конечно, не удалось бы избеж ать, останься он на родине. А ведь духовная сво­ бода бы ла д л я писателя всегда самым драгоценным и ревнимо хра­ нимым сокровищем.

К сожалению, в придачу к этим, так сказать, объективны м при­ чинам, немалую роль в стесненности условий ж и зни К уприна сыг­ рал а его типично-интеллигентская неприспособленность, непрактич­ ность и доверчивость в деловы х отнош ениях. Об этом сам К уприн писал в другом своем письме: «Ж изнь бы ла бы сносной, если бы ме­ ня не облапош ивали издатели всех стран и н ац и й ».7 Х арактерно, что по этому ж е поводу он в другом месте добавлял: «Что бы я был за русский писатель, если бы устраивал свои дела, пускал бы день­ ги в рост и разбирался бы в юридическом крю чкотворстве». Но, при всем обилии горечи и грусти, не менее типично в пись­ м ах К уприна присутствие неистребимой надеж ды, что «все это вре­ менно» и «должно соверш иться чудо», когда к нему приплы вут «ко­ рабли с ш елковы м и парусами, с грузом золота». Знам енательно так ж е и то, что стоическая бодрость д уха и надеж да поддерж ивались у писателя не одной только негасимой купринской верой в чудо, но та к ж е крепкой убежденностью в своей внутренней правоте и уве­ ренностью, что, во-первы х, «Россия — это не Европа и не Азия, это страна самых неож иданны х реш ен и й »;

9 и, во-вторых, что «все что искусственно, осуждено на быстры й развал», и поэтому надо только терпеть, ж д ать и надеяться.

Вероятно это убеж дение и чувство способствовали постепенной стабилизации душевного настроения Куприна. Свидетельство этому находим не только в его письмах, но и в том, например, обстоятель­ стве, что во втором десятилетии пребы вания в эмиграции Куприн создал гораздо больш е худож ественны х произведений, чем в пер­ 6 Там же, стр. 273.

7 «Новый журнал», кн. 95, стр. 230.

8 П. Берков. Александр Иванович Куприн. Москва, изд-во Академии наук СССР, 1956, стр. 97.

9 «А. И. Куприн о литературе», стр. 223.

вые десять эмигрантских лет. С 1927 года и до того, когда писатель, почувствовав себя тяж ел о больным, вернулся в 1937 году на родину, чтобы хоть умереть на родной земле, им было написано д евять де­ сяты х того, что, вообще, вы ш ло из-под его пера за границей. Если в первые годы эмиграции К уприн сотрудничал только в ряд е рус­ ских зарубеж ны х газет и в «толстых» ж у р н ал ах не появлялся, то во второе десятилетие он сотрудничает не только в толсты х ж у р н а ­ лах, но вы пускает, в отдельны х изданиях, та к ж е ряд новы х книг:

«Колесо времени», «Елань», «Купол Св. И саакия Далматского», «Юнкера», «Ж анета» и другие сборники.

Произведения позднего К уприна по тематике, по ф илософ ско идейному содержанию, и д аж е по характеру стиля, во многом от­ личаю тся от произведений более ранних. Если в произведениях на­ писанных в России, К уприн часто и энергично откли кался на са­ мые злободневные и актуальны е запросы и проблемы своего вре­ мени, то в позднем периоде нет у ж е того былого критического духа, обличительного паф оса и ж ара. Поздние произведения К уприна — это или поэтическое отраж ение его внутреннего мира, или светлы й и грустный взгляд на день вчераш ний. Основной смысл многих этих произведений — тоска по идеальному.

Очевидно, в этот период ж изни, Куприн, вслед своему духовно­ му учителю и кум иру — Л ьву Толстому, окончательно уверовал, что освобождение человека мож ет прийти только одним путем — путем внутренней работы души. Именно поэтому писатель стал так страстно стремиться затрагивать своими произведениями самые со­ кровенные, неж ны е и благородные струны душ своих читателей.

Недаром у него в последний период столько сказок, легенд, ф ан та ­ стических повестей и рассказов, где причудливо переплетены бы ль и небылица. Все это не просто красивы е сказки или ф ан тасти ка в сверкаю щ их замечательной отделкой формах. В каж дой из них светлая, добрая и тихая мольба: люди, будьте людьми! Особо х а р а к ­ терной в этом отношении стала, например, повесть «Звезда Соло­ мона», которая вош ла у ж е в первы й заграничны й сборник произве­ дений писателя (1920 г.). Д виж ущ ей силой повести являю тся к а к будто чудеса, которые вры ваю тся в ж и зн ь маленького незаметного человека — скромного чиновника И вана Степановича Цвета, свое­ образного А какия А какиевича X X века.

После хорошей вы пивки в компании сослуж ивцев И ван Степа­ нович вздремнул. И вот, не то во сне, не то наяву, с ним приклю ­ чается ф антастически-неслы ханное: знакомство с М ефистоф елем, неож иданная поездка в старинное имение недавно умершего род­ ственника, полусумасш едш его м изантропа и алхимика, о котором Цвет раньш е не имел ни малейш его понятия. В имении Ц вет погру­ ж ается в чтение таинственны х надписей, в разбор загадочны х чер­ тежей. С помощью книг по черной магии и оккультизм у Ц вету уда­ ется разгадать некие кабалистические знаки и он овладевает тайной, которая дает ему возможность получить, с помощью М еф истоф еля, поразительную власть над лю дьми и событиями. Все ж ел ан и я Ц ве­ та начинаю т почти мгновенно исполняться. Но получив возм ож ­ ность проникать в недра человеческих душ, Цвет увидел в них от­ вратительны е сплетения пороков: л ж и, лести, зависти, продажно­ сти, предательства, ж адности, подлости, трусости и так далее. Все это возбуж дает в нем чувство презрения к человечеству. Вечная не­ насытность человека — вот в чем его гибель. Именно эта непреодо­ лим ая ненасы тность больш е всего вы зы вает отвращ ение у Цвета.

Но сам И ван Степанович — чистый, добрый и незлобивый человек.

Он не употребляет своей власти во вред людям. Да и сам он видит мудрость в ж и зн и в умении довольствоваться малым. И когда он просыпается от своего «узорного» сна, он радуется возвращ ению в свой м аленький, м илы й и, главное, простой мирок. Именно в нем он начинает видеть те подлинные ценности, которые могут соста­ вить счастье каждого, чистого душой, человека. Не в бурях и по­ трясениях найдет человечество свое счастье, и не благодаря им, а только в исполнении каж д ы м назначенного долга, во взаимном ува­ ж ении и солидарности. Движ ением событий, законами ж и зн и управ­ л яет случай и неподвластны е воле человека силы Вечного Духа.

Перед лицом этих непознаваем ы х и грозны х д л я беспокойного че­ ловечества сил, человек совершенно бессилен. Не вы ступать против природы долж ен человек, а подчиняться ей и сливаться с ней. В природе человек долж ен постигать гармонию ж изни, приобщ аться к ее вечной красоте и к основному, нерушимому, закону бытия.

Именно эти убеж дения овладели сознанием К уприна в послед­ ние годы его ж изни. Исходя из них, он приш ел к заклю чению, что «в наш суровы й практический век» д л я писателя особенно важ но своим творчеством всячески содействовать сохранению ж ивой душ и в человеке, развивать в нем способность понимать красоту и восхи­ щ аться ею во всех ее проявлениях в природе, в человеке, в искусст­ ве. И змученному войнами и револю циями человечеству, чтобы вы й­ ти из лабиринта слож ны х противоречий современности, нуж ен не огонь обличений, который теперь только губит и уничтож ает даж е здоровое и цветущ ее, а духовное просветление, социальное благо­ устройство и примирение. Ведь главное, чего не хватает лю дям на­ шего времени — это ку л ьту р ы духа, соответствую щей требованиям современности. Поэтому совестливый худож ник долж ен стремиться к духовному возвы ш ению людей. Р аскры вая лучш ие стороны сво­ ей индивидуальности, передавая опыт личной ж изни, плоды своих раздумий, сомнений и надеж д, такой худож ник смож ет не только приносить читателю эстетическую радость и наслаж дение, не толь­ ко обогащать его интеллектуальны м опытом, но та к ж е более про­ никновенно способствовать нравственному пробуждению и возвы ­ шению человека.

Б лагодаря усилению этого ф илософ ского подтекста, худож ест­ венное слово позднего К уприна можно охарактеризовать как обра­ зец утонченного, яркого и одухотворенного преломления «внешне­ го» сквозь хрустально-звонкую «призму» индивидуального «я» пи­ сателя. «Я», в котором было столько искренней задуш евности, про­ никновенной теплоты сердца и ясной глубины ума.

Эти законом ерны е особенности творчества позднего К уприна — мотивы, идеалы и стиль, — пож алуй, нигде не синтезированы так интенсивно, как в последнем крупном произведении писателя — в его романе «Ж анета».

Роман «Ж анета» можно назвать заклю чительны м аккордом творчества Куприна, и прозвучал этот аккорд необыкновенно мело­ дично, трогательно и нежно. Этот роман прекрасное свидетельство того, что только написанное кровью сердца м ож ет достичь зам еча­ тельны х верш ин красоты и правды. Виртуозность художественного мастерства К уприна проявилась здесь не только в том, что он со­ здал необыкновенно ярки е — наполненные светом, звуком, д ви ж е­ нием — зам ечательны е картины ж и зн и лю дей и природы, но и в том, что он сумел непринуж денно-легко и просто, в удивительно плотно сж аты х пределах, дать ш ирокую и содерж ательную пано­ раму русской ж и зн и целой эпохи и раскры ть с тонким психологиз­ мом, вплоть до м ельчайш их подробностей, все, что было связано с бытом, работой, сердечными переж иваниям и и строем мы слей сво­ его главного героя — русского интеллигента в изгнании — проф ес­ сора Симонова.


К ак и сам Куприн, герой его заброш ен волею судьбы в «столи­ цу мира, прекрасны й П ариж». Ж и в ет профессор в чердачной ман­ сарде, с простотой инока, скромно, д аж е скучно, но совершенно не­ зависимо, ни д л я кого не явл яясь обузой. Фоном сю ж ета романа является история возникновения трогательной привязанности ста­ рого одинокого профессора к м аленькой париж ской девочке, к ш е­ стилетней Ж ан ете — дочери уличной газетчицы. П рофессор заго­ рается страстным ж еланием помочь своей любимице научиться, под его лю бящ им руководством, постигать бесконечную красоту, добро­ ту, богатство и прекрасную планомерность мира, то есть все то, во что сам профессор, несмотря ни на какие горькие превратности судь­ бы, не перестает верить. Зам ечательно искусно в ткань произведе­ ния вплетена преды стория ж и зн и профессора, перед которым ког­ да-то откры вались блестящ ие возможности и успех. В этой карти ­ не прошлой ж изни Симонова отраж ена та к ж е и панорама русской общественной ж изни перед революцией. И спользуя прием игры контрастами, писателю удалось необычайно динам ически-ж иво и реалистически-полно передать смысл духовны х и социальны х р а з­ ногласий эпохи. Причем не только дореволюционного периода, но и в пореволюционных условиях ф ранцузской ж изни. В этой части необыкновенно ярки, вы п уклы и худож ественно точны та к ж е и картинки ж изни париж ской улицы и париж ского ремесленного люда.

Вообще, образы всех героев романа, д аж е эпизодические, сдела­ ны жизненно убедительно и психологически точно. А в худож ест­ венном портрете Симонова эта задача психологического раскры ти я образа героя реш ена с тонким мастерством, с потрясаю щ ей глубиной правдивости и с подкупаю щ ей обаятельной простотой. В Симонове отраж ены одновременно черты и русского интеллигента-эм игранта, и русского праведника-страдальца каратаевской складки. Роман кончается тем, что необыкновенная друж ба старого профессора и «принцессы четы рех улиц» — маленькой зам араш ки Ж ан еты — не успевает расцвести. Родители девочки увозят ее из П ариж а, и про­ ф ессор снова остается в одиночестве, которое скраш ивается теперь только одним четвероногим другом — черным, как уголь, котом П ятницей.

«Ж анета» — зам ечательны й человеческий документ, глубоко вы страданны й самим автором. Роман этот, можно смело сказать, не только самое лучш ее произведение позднего Куприна, но, пож алуй, одно из л учш и х его произведений вообще. Небезынтересно поэто­ му отметить отнош ение советской критики к этому роману К упри­ на. П ризнавая исклю чительное худож ественное значение этого ро­ мана, «Ж анету», однако, расхваливаю т во многом и за то, чего в романе ф акти ч ески нет.

Так, например, утверж дается, что К уприну удалось с огромной силой показать кр ах ж и зн и русского эмигранта, трагедию бесконеч­ ной тоски и одиночества человека потерявш его родину и не сумев­ шего найти свое место в чуж ой, негостеприимной и нелюбимой стра­ не. До известной степени все это, конечно, так, но только до извест­ ной степени. И д аж е при беглом чтении романа его идейный смысл представляется в совершенно другом смысле. Главное, что хотелось К уприну показать — это человека, который несмотря на тяготы ус­ ловий ж изни, несмотря на все возм ож ны е трагедии и катастроф ы, к ак семейные, так и национальные, сумел сохранить чистоту своей светлой души, ее красоту, благородство и несгибаемое человеческое достоинство.

Да, Симонов остался за бортом привы чной ж изни. Его личная ж и зн ь слож илась «кособоко, неладно и неуютно». Писатель рисует все это правдиво и трогательно, но в тонах суровы х и м уж ествен­ ных. Т аких к ак профессор Симонов, удары судьбы и одиночество не превращ аю т в лю дей хм уры х и озлобленны х. Профессор Симонов тож е отнюдь не угрю мый отчуж денец. Наоборот, он неизменно при­ ветлив, доброж елателен и добродушен ко всем окружаю щ им. По своему он сж ился с этой странной д л я него ж изнью, и поэтому совершенно естественно, что он относится ко всему с вниманием и теплотой. Он сам говорит, что он «искренно полюбил» страну, кото­ рая прию тила его, «прикры ла своим друж еским сильным и верным кры лом от позора и смерти». Искренно и горячо полюбил он и лю ­ дей этой страны. Сохранив чистоту душ и и совести, Симонов часто озаряется тихой бескорыстной радостью от сознания, что несмотря на злобу, м рак и хаос, не эти силы управляю т миром, а великий веч но-побеж даю щ ий ход бытия. В ж и зн и многое зависит от случая, но это значит, что если один случай что-либо отнимает, то другой слу­ чай, рано или поздно, принесет какой-то дар.

Х отя м еж ду биографиями Симонова и самого К уприна сходства весьма мало, но зато в настроениях обоих, если д аж е судить только по письмам писателя, чувствуется немало сходства и созвучия. Об­ щ ее в них вера и в предвечную мудрость ж изни, и в чудо, и в ко­ нечное торж ество добра. В «Ж анете» К уприн, так ж е к ак и в «Звез­ де Соломона», снова повторяет, что в ж и зн и надо иметь «точку, пусть маленькую, но возвыш енную ». Причем в «Ж анете» эта мы сль предстает в более точном и полном определении: люби ж изнь, вос­ хищ айся ее красотой, подчиняйся ее мудрости, но будь человеком, а не «дрожащ ей тварью», и ты будеш ь «гораздо более достоин бла­ годарного бессмертия, чем все изобретатели маш ин и завоеватели стран».

Таким образом можно сказать, что независимо от того, уходил ли К уприн в своем позднем творчестве в личны е переж ивания, или ж е любовался, как бы сквозь чистой воды хрусталь, тихой ж изнью тихих людей, он не переставал быть писателем-моралистом, тоскую ­ щим по вы сш ей правде и по лю дям духовно возвы ш енны м и обая­ тельным. Но морализаторство К уприна всегда было особого рода:

оно никогда не было ни назойливым, ни прямолинейны м. Воздей­ ствуя на читателей ж ивы м и образами, которые легко и надолго за ­ падают в сердце, Куприн, можно сказать, учил не уча. Кроме того, у К уприна была редкая способность показы вать увлекательно, про­ сто и убедительно, к ак именно в незначительном расцветаю т иногда самые благоуханны е цветы Д уха Ж изни, или как в рядовом и не­ заметном скры вается временами глубокая истина и красота. Имен­ но эти своеобразные способности особенно ярко проявились в позд­ нем творчестве А лександра Ивановича К уприна — писателя л у ч ­ ш их традиций русской литературы, глубоко русского, полного ис­ креннего сочувствия, понимания и любви к людям.

И. А. ИЛЬИН М Е РЕ Ж К О В С К И Й -Х У Д О Ж Н И К (П убликация Н. Полторацкого) П убликуем ая ниж е статья представляет собой часть лекции про­ фессора И. А. И льина, озаглавленной «Творчество М ережковского»

и прочитанной в Б ерлине 29 июня 1934 г. Л екция эта бы ла седьмой по счету в курсе из восьми лекций под общим заглавием «Новая русская литература». К урс был посвящ ен анализу творчества четы ­ рех русских писателей XX века — Ш мелева, Бунина, М ереж ковско­ го и Ремизова. Проф. И льин читал этот курс в берлинском Русском научном институте.

Н асколько нам известно, статья публикуется впервы е — по к а ­ рандаш ной рукописи проф. И льина, хранящ ейся в его архиве (па­ кет № 62) в Michigan State University Libraries Special Collections.

Оригинал состоит из титульной страницы и 50 страниц текста, разбитого на пять частей. В первой из них (стр. 1— 5) проф. И льин вы ясняет основы подлинного искусства и ответственной литератур­ ной критики. Во второй (стр. 5— 13) дает краткий обзор ж и зн и и творчества Д. С. М ережковского. В третьей (стр. 13— 22) говорит о духовно-идейной эволюции М ереж ковского-пророка и публициста.

Ч етвертая (стр. 22— 27) и п ятая (стр. 27— 50) части посвящ ены ана­ лизу творчества М ереж ковского-худож ника, причем в четвертой ч а­ сти основное внимание уд еляется худож ественном у акту М ереж ­ ковского, а в пятой — силе воображ ения М ережковского, к а к она отразилась в созданны х им худож ественны х образах и сценах. По недостатку места здесь приводятся только две последние части.

(Есть надеж да, что лекц и я проф. И льина будет современем напе­ чатана полностью — в намеченном к изданию сборнике его статей об отдельны х русских писателях и русской литературе вообще.) Кроме вы деления двух частей в особую статью, при подготовке текста к печати были внесены ещ е следую щ ие изменения: 1) «ста­ рая» орф ограф ия была заменена «новой»;

2) «ораторскому» тексту был придан «печатный» характер — с дополнительной разбивкой его на абзацы и ф р азы и с добавлением или устранением соответ­ ствующих знаков препинания, — но с м аксим альны м соблюдением стилевой м анеры автора;

3) в нескольких сл учаях бы ли внесены не­ обходимые грамматические исправления или исправления диктуе­ мые вы делением двух частей лекции в особую статью и 4) в двух случаях, в конце статьи, были опущ ены краткие зам ечания чисто политического характера, — так, думается, поступил бы и сам проф. Ильин, подготовляя к печати свою литературно-духовно-кри­ тическую лекцию о творчестве М ережковского.

Место и значение этой статьи, как и всей лекции, в общих зан я­ ти ях проф. И льина русскими писателями и их творчеством вы яс­ няется в моей статье «Русские зарубеж ны е писатели в литературно­ ф илософ ской критике И. А. Ильина», напечатанной в третьей час­ ти («Литературоведение и критика») настоящего сборника.

С татья публикуется с любезного разреш ения наследников проф.


И. А. И льина.

Я. Полторацкий ** Первое, что бросается в глаза, это то что М ереж ковский худож ­ ник, романист и драматург всегда держ ится за исторически-данный материал. Он всегда зан ят крупны ми или великим и ф игурам и исто­ рии — Ю лиан, Леонардо, Петр, Наполеон, Аменотеп, Павел, А лек­ сандр — и замечательны м и, слож ны м и и смутными в духовном от­ ношении эпохами.

Выбрав такое лицо или такую эпоху, он садится прилеж нейш е за архивную работу, читает первоисточники на нескольких язы ках, делает вы писки и т. д. Эти вы писки он приводит затем в своих ро­ манах. То он пользуется ими для создания больш их ж ивописных панно;

то он конденсирует их и придает им ф орм у выдуманного им самим дневника одного из героев романа, дневника, которого тот ни­ когда и не писал;

то он пользуется ими д л я сочинения ф антастиче­ ских разговоров или афористических заметок и т. д. Один из кри­ тиков М ереж ковского подсчитал, например, что из ты сячи страниц его романа «Леонардо да Винчи» или «Воскресшие боги» — не ме­ нее половины приходится на такие выписки, м атериалы и дневники.

Однако это совсем не значит, что эти исторические романы мож ­ но рассм атривать к а к ф рагм енты научно-исторического характера.

Это невозможно потому, что М ереж ковский совсем не ж елает знать и устанавливать исторические ф ак ты ;

добытым материалом он распоряж ается без всякого стеснения;

и если бы кто-нибудь за­ хотел судить о М акиавелли, Петре Великом или А лександре Пер­ вом по М ереж ковском у — то он соверш ил бы величайш ую неосто­ рожность. М ереж ковский к а к историк — вы дум ы вает свободно и сочиняет безответственно;

он комбинирует добытые им фрагм енты источников по своему усмотрению — заботясь о своих зам ы слах и вы мы слах, а отнюдь не об исторической истине. Он комбинирует, урезает, обрывает, развивает эти фрагм енты, истолковы вает и вы ­ ворачивает их так, к ак ему целесообразно и подходящ е для его априорны х концепций. Т ак слагается его худож ественное творчест­ во: он вклад ы вает в историю свои вы думки, и тасует и колдует в ее м атериале, заботясь о своих построениях, а совсем не об историче­ ской правде;

или иначе — он уклады вает, подобно Прокрусту, ис­ торическую правду на лож е своих конструкций — то обрубит не­ подходящ ее, то насильственно вы тянет голову и ноги. Вследствие этого великие исторические ф игуры, со всеми их дошедшими до нас следами, словами и чертами — оказы ваю тся в р уках М ереж ­ ковского веш алками, чучелам и или манекенами, которыми он поль­ зуется для иллю страции своих психологически-диалектических от­ крытий. Я вляясь к ак бы предш ественником великого гения наш их дней, призванного прозирать в ж и зн ь всех исторических гениев, — я имею в виду пресловутого Эмиля Людвига, читая которого сты ­ диш ься за него, что ему нисколько не стыдно вы дум ы вать свои вы ­ думки, — М ереж ковский тож е считает себя призванны м худож ест­ венно трактовать ж и зн ь гениев и титанов и, конечно, обращ аться с ними за панибрата.

И так: он злоупотребляет историей д ля своего искусства и зл о­ употребляет искусством для своих исторических схем и конструк­ ций. И в результате его история совсем не история, а литературная выдумка;

а его искусство слиш ком исторически иллю стративно, слишком эмпирически-схематично д ля того, чтобы быть в худ ож е твенном отношении на высоте. Одно это обстоятельство освещ ает нам строение его худож ественно-творческого акта.

Беллетрист, который до такой степени ищ ет опоры в историчес­ ких данных, ф игурах и материалах, который до такой степени льнет к эмпирическим ф актам истории и так нуж дается в них, — может быть легко заподозрен в том, что ему не легко дается работа твор­ ческого воображения, что он не справляется ни с образным соста­ вом своих произведений, ни с драматическим и романическим ф аб у лированием. Ему, по-видимому, совсем не так легко облекать ска­ зуемое им предметное содерж ание в эстетические образы и карти ­ ны, объективировать помыслы в ж и вы е ф игуры и следить за их им­ манентным развитием, за их поступками и судьбами. Х отелось бы прямо спросить — в порядке нащ упываю щ его эстетического анали­ за — а что у таких писателей герои их произведений объективиру­ ются ли настолько, чтобы иметь пластически-законченны й душ ев­ но-духовный характер, соверш ать поступки и проходить убедитель­ ный для читателя лично-худож ественны й путь?

Эстетическая ф ун кц и я образного ф абулирования состоит у х у ­ дож ника преж де всего в акте пластически-зрелой телесно-душ евно духовной объективации — в убедительной и верной себе скульптур­ ной лепке живого образа, героя или героини. Х удож ник вы леплива­ ет из своего и чужого, исторического и ф антастического пластелина — новое прометеево чадо, в котором он сам пребывает, и в то ж е время законченно его от себя отделяет и дает его образ, к а к закон­ ченно-самостоятельную ф игуру;

и творческая воля и власть х уд ож ­ ника долж ны быть достаточны для того, чтобы вы держ ивать объ­ ективную самостоятельность героев с одной стороны, а с другой пребывать в героях, драматически творя изнутри своею волею их реш ения и их поступки. Ф абулировать — творить ф аб у л у романа — значит волевым образом приводить в движ ение и соверш ать имма­ нентный закон худож ественно созданны х образов.

Худож ественны й анализ произведений М ереж ковского убедил меня в следующем: ф ун кц и я воли в его худож ественном акте ч р ез­ вычайно слаба. Это вы раж ается преж де всего в безмерном прибега нии к исторической ф абуле, хотелось бы сказать к биографии к а ж ­ дого данного исторического лица. Затем — в выборе художественно обрисовываемых героев: так, Ю лиан О тступник или совсем не дей­ ствует или из какого-то слепого упрям ства пы тается действовать в безнадеж ном направлении;

Леонардо да Винчи совсем не совершает поступков;

драм атическая ситуация А лександра Первого и заговор щ иков-декабристов состоит в том, что они не умеют и не могут дей­ ствовать;

худож ественно воссоздать образ Наполеона М ереж ков­ ский не сумел — вы ш ла неубедительная и натян утая биография;

Петр В еликий — волевой титан — вы ш ел у него отвратительным, свирепым зверем;

а в эпопее К рито-египетской — мы находим толь­ ко пассивно-страдаю щ их героев и не способных к действию людей.

И так: в худож ественном акте М ереж ковского — воля представлена почти всегда безволием ;

волевы е герои — свирепы и зверски;

их почти нет — прочие безвольны.

Но и ф ун кц и я волевого отбора — у М ережковского писателя — абсолютно не на высоте: протяж енно-слож енность его романов сви­ детельствует отнюдь не о разм ерах его ф абулирую щ ей силы, а о неумении строго и четко вы бирать только то, что художественно не­ обходимо. М ереж ковский писатель не имеет отцеживаю щ ей, отбра­ сывающей, конденсирую щ ей волевой власти — его романы только вы играли бы от сокращ ения — в них плещ ется море худож ествен но-ненуж ного — в них по крайней мере половина художественно обходима и явл яется литературны м балластом. Поучительно срав­ нить его в этом отношении с Чеховым, у которого объективирован­ ны е герои безвольны и беспоступочны — воли творимой нет, а субъ­ ективно-творческая ф ун кц и я отбора находится на чрезвычайной высоте — воля творящая исклю чительна.

** О братимся теперь к силе воображ ения у М ережковского.

Х удож ественное воображ ение М ереж ковского имеет свои, со­ верш енно определенные границы. По своей основной установке Ме­ реж ковски й человек чувственного опыта и чувственного воображ е­ ния (экстравертированны й субъект, прикованны й к показаниям те­ л а и м атериальны м образам). Но всего зам ечательнее то, что прико­ ванны й к наруж ном у, чувственному, материально-земному, он страстно, болезненно-страстно интересуется и занимается — по крайней мере умом, отвлеченной мыслью — теми проблемами, ко­ торы е по силам только интровертированной душе, углубленной, уш едш ей в свои колодцы и оттуда созерцаю щ ей мир по духовному.

К а к человек внеш не-чувственны й, М ереж ковский владеет толь­ ко тем, что он видит — м атериальны ми обликами земного мира;

его ослепляет, его чарует пространственно-пластический состав мира и образов;

больш е всего ему говорят скульптура, архитектура и ж и ­ вопись — и притом не в их тонком, глубоком, сокровенно-духовном значении, но в их вы явленном, м атериально-линеально-перспектив но-красочном составе. Внеш нее внеш них искусств — вот его сти­ хия. М ереж ковский — мастер внеш не-театральной декорации, боль­ шого разм аха крупны х мазков, р езки х линий, рассчитанны х не на партер и не на л о ж у бенуара, а на перспективу подпотолочной га­ лереи;

здесь его сила;

это ему удается. То, что он рисует — это к а к бы большие кинем атограф ические стройки, преувеличенны е опер­ ные декорации, гигантские сценические эскизы, или м акеты д л я взволнованных массовых сцен разы гры ваю щ ихся на ф оне антич­ ны х городов или гор средиземного бассейна. Этим он пленяет и за ­ вораж ивает своих читателей;

он подкупает их силу воображ ения, вы писы вая им роскош ные аксессуары итальянских, греческих, м а­ лоазиатских, египетских пейзаж ей, — почерпы вая м атериал для них не столько в природе, сколько в обломках и остатках развалин и музеев.

И если попробовать расспросить его ценителей и почитателей о том, что ж е им собственно нравится у М ережковского, что именно так хорошо у него, то обычно получаеш ь два ответа: «грандиозно»

и «красиво» — не глубоко, не значительно, не прекрасно — а толь­ ко грандиозно и красиво. И действительно, красочны е картины де­ коративного ансамбля ему нередко и весьма удаю тся — ну, к а к у Семирадского, у Рубенса, у Паоло Веронезе, иногда у Тициана или Бронзино. Например: солдатский бунт в военном лагере Ю лиана Отступника;

парад легионов во время грозы;

вакхическое ш ествие кесаря Ю лиана со ж рецами, с чернью и пантерами;

процедура оде­ вания герцогини Б еатриче Моро во Ф лоренции;

охота и хозяйство герцога Моро;

полет ведьм, колдунов и оборотней на гору Брокен, постепенно превращ аю щ ийся в язы ческую вакханалию ;

С аванарол ла во Ф лоренции сож игаемый на костре;

придворны й бал и навод­ нение в Петербурге при П етре Великом и т. д.

Если читать это к а к бы издали, с галерки, или прищ урясь, чтобы не придираться и не зам ечать деталей;

если осматривать эти карти ­ ны так, как озираеш ь театральны е декорации — где важ но только общее впечатление взятое издалека, где н ел ьзя и нелепо ф иксиро­ вать в бинокль Цейса использованны е лоскутья доски, куски к а р ­ тона и т. д. — тогда можно получить зрительно-ф антазийное н а­ слаж дение. Но если надеть настоящ ие эстетические очки, то к ак только поставиш ь и не снимешь внутренние худож ественны е тре­ бования, — вдруг видиш ь себя перед пустой и холодной стряпней, которая м ож ет лиш ь очень условно претендовать на значение;

она никак не м ож ет сойти за главное или заменить его;

она остается только декорацией — выписанной с преувеличенны м, перенапря­ ж енны м импрессионизмом и от времени до времени преры ваем ая аф ф ектированной аллегорией или нарочитым, вы думанны м без­ вкусием (см., например, «Петр и Алексей», т. IV, стр. 244). И когда вникнеш ь в такие картины — то видиш ь, что все это не более, чем эф ф екти вн ая декорация.

Э кстравертированнай природа романиста вы раж ается в том, что он в своих описаниях держ ится за ткан ь внеш них чувственны х об­ разов, и х описывает, и л и занимает свое и читательское воображ е­ ние, а к душ евно-духовной, внутренней ж и зн и своих персонаж ей и героев подходит через внешнее. Ч итатель все время видит себя за ­ сыпанным конкретно-чувственны м и единичными деталями, внеш ­ ними ш трихам и и подробностями, которые он в конце концов не м ож ет ни исполнить, ни использовать, ни оценить, и наконец начи­ нает давиться и зады хаться. И все это всегда статически-взяты е, изолированны е ш трихи — навязы ваю щ иеся внеш нему глазу, уху, обонянию, вкусу. Эти черточки, эти единичные м азки удаю тся Ме­ реж ковском у особенно не тогда (как это бы вает у Бунина), когда он описывает красоту природы, но тогда, когда он описывает человече­ ские мерзости — в уличной ж изни, в кварталах черни, в человечес­ ки х болезнях, во внеш нем виде отвратительны х уродов и т. д.: улич­ ны е ссоры и драки, рев и вонь;

визг и вопли, несущ иеся из публич­ ного дома;

вой прокаженного старика, который ж ал уется на судьбу и скребет свои белы е корки и т. д. Словом — вы раж аясь собствен­ ными словами М ережковского: «зловонное ды хание черни — запах людского стада».

Вот пример такого описания: вот к азн ят брата кесаря Ю лиана, кесаря Г алла — предательски, потихоньку, наскоро, в палатке, что­ бы солдаты его легионов не могли спасти его;

голова его отрублена — надо ее унести: «Не за что было ухватить гладкую выбритую го­ лову. М ясник сначала сунул ее под мы ш ку. Но это показалось ему неудобным. Тогда воткнул он ей в рот палец, зацепил и так понес ту голову, чье мановенье заставляло некогда склоняться столько человеческих голов». Сцена в вы сш ей степени характерная для кис­ ти М ереж ковского — которы й всегда готов угостить себя и читателя отвратительны м и подробностями, душ емутящ ими деталями, реали­ стическими совершенно не нуж ны м и тошнотворными описаниями — с тем чтобы сейчас ж е истолковать их глупому читателю симво­ лически или аллегорически. И один читатель потрясается и при­ ковы вается, внеш няя мерзость мира пробила наконец его носо­ рож ью впечатлительность;

а другой читатель морщ ится от отвра­ щ ения — «зачем это нуж но, когда это в художественном отношении не необходимо?». Понятно, что таким и описаниями легко поразить и разбередить душ у читателя, но очень трудно описать и осветить внутренню ю ж и зн ь своих героев.

Здесь поучительно сравнивать М ережковского не с мастерами и ясновидцами внутреннего опы та (Достоевским, Ш мелевым), а с мас­ тером чувственной живописи — с Буниным. Бунин человек приро­ ды, естества, инстинкта и чувственного видения: он берет человека извне и с необычайной силою и наглядною точностью показы вает через внеш ние проявления его — ж и зн ь его инстинкта. М ереж ков­ ский совсем не человек природы и живого естества. Напротив: труд­ но было бы найти другого такого беллетриста, который был бы на­ столько чуж д природе или д аж е противоприроден. М ереж ковский совсем не целен в своем внутреннем инстинктивном укладе — по­ добно Б унину. Напротив, он совершенно раздвоен, сломлен, он но­ сит в самом себе некое темное лоно и любит объективировать его и тогда играть с ним;

в этом преимущ ественно и проходит все его л и ­ тературное творчество. Его любимый э ф ф е к т состоит в том, чтобы описывать некий якобы мистический мрак, внезапны е переходы из темноты к свету и наоборот;

при этом подразум евается и читателю внуш ается, что там, где есть мрак, там у ж е царит ж у т ь и страх;

и где человеку ж утко и темно, там есть у ж е что-то «мистическое».

Наподобие этого — творит и ж и вет и сам М ереж ковский. Он но­ сит в себе расколотую, расщ епленную душ у: мрачно пугаю щ ее и пугающееся воображение;

и холодный, диалектически-сам одоволь ный рассудок. И слиш ком часто читатель чувствует, что ведет его, М ережковского — именно рассудок. Рассудок анализирует, расчле­ няет, противопоставляет: получается ф орм альная диалекти ка — А и не А;

М ереж ковский чувствует себя в своей тарелке, он успо­ каивается только тогда, когда он устанавливает дихотомию — две противоположные стороны — к а к будто бы некое непримиримое противоречие;

установив его, он начинает блуж д ать вокруг него, играть им, многозначительно подмигивая при этом читателю ;

он ду­ мает, что от этого противополож ения родится что-то значительное, глубокое, мистическое, и сам начинает вести себя к а к некий мисти­ ческий ж рец. Н ачинается диалектическое свящ еннодействие;

про­ тиворечия непримиримы — тело мира разры вается, трагедия и мрак, и вдруг луч света — ж р ец мистически подмигивает, и дает знать, что дело поправимо, что А и не А — где-то в последнем счете суть одно и то же. «М ужчина или женщ ина?» — Противоречие. Р азры в.

М рак и уж ас. — «Ничего». М уж чина есть ж енщ ина. Ж ен щ и н а есть мужчина. Тайна. Откровение. Исцеление. «Добро или зло?» — Про­ тиворечие. Разры в. Трагедия мира. — «Ничего». Добро есть не что иное, как зло. Зл о есть не что иное, к а к добро. Бог и диавол — од­ но и то ж е. Христос есть Антихрист. А нтихрист есть Христос. Тай­ на мира разоблачается. Откровение. Примирение. Исцеление. «Бог или человек?!» — Бог есть человек. Ч еловек есть бог. М удрость.

Глубина. Озарение.

Н уж ды нет, что у сколько-нибудь честно думающего и искренно чувствующего читателя — делается ощ ущ ение головокруж ения, ко­ рабельной качки, тош ноты;

и больш е того: смуты, соблазна, отвра­ щения. Н уж ды нет, что это противоестественно и противодуховно.

Это М ережковского не смущ ает и не огорчает;

напротив — тут-то он и наслаж дается своим мнимым глубокомыслием, почерпнутым из соблазнительнейш их сект и ересей Древнего Востока;

тут-то он и упояется своими псевдомистическими играми. Н атура раздвоенная и неисцеленная;

натура сломленная и в самой сломленности своей ищ ущ ая сладостны х утех, М ереж ковский вы дум ы вает и вы наш ива­ ет свои диалектические загадки, вы варивая их сначала в рассудке, потом в живописую щ ем воображении, приклеивая их или пы таясь вдохнуть их своим героям и их земной судьбе. Эти диалектические тайны — его гомункулы. Он и сам гом ункулезная натура, — вечно вы думы ваю щ ая свои рассудочные уж асы, д л я того чтобы ж и во­ писно изобразить их в эф ф ектно-декоративны х панно.

Вот главное затруднение его худож ественного акта, вот кам ень его преткновения: М ереж ковский экстравертированны й живописец, у которого нет ни способности ни м уж ества принять себя как тако­ вого, ж и т ь из цельного инстинкта, творить из него, раскры вая его — и не посягать ни на какое мистическое глубокомыслие;

и в то ж е врем я он рассудочный вы думщ ик, который носится отвлеченной мыслью над водами непонятной ему интровертированной душ и и над ее проблемами и разм ы ш ляет об этих тайнах и проблемах в от­ влеченном, гомункуло-образном порядке — выдумывает о н и х, н и ­ когда не пож ивш и в н и х, и борется с безнадежной, непосильной за ­ дачей — разгадать и описать интровертированную ж и зн ь гения не изнутри, а снаруж и, по внеш ним деталям и по эф ф ектны м декора­ циям. К а к только М ереж ковский пы тается ухватить ж и зн ь челове­ ческого инстинкта и описать ее, перед нами встаю т раздвоенны е на­ туры — м уж чины, которые не могут быть и стать мужчинами, и ж енщ ины, которы е не хотят быть ж енщ инами;

томящ иеся ф игуры — проблематические душ и — несчастны е недотепы — противо­ естественны е комбинации.

Томление этих безвольны х душ с повреж денны м инстинктом (как Ю лиан Отступник, Леонардо да Винчи, ф араон Ахенатон в «Мессии») — М ереж ковский пы тается истолковать и использовать в религиозном смысле и направлении, и притом по схеме:

Христос или А нтихрист Отец или сын — в мистическом отношении...

И так вы ясняется, что Ю лиан О тступник — Антихрист, и притом благородный антихрист, привлекательны й;

что Леонардо да Винчи — сразу и Христос, и А нтихрист;

а ф араон А хенатон (явно герма ф родитская натура) — Христос, у которого, однако, не хватает храбрости признать себя Христом.

И з всего этого возникает своеобразная, сразу и больная и соблаз­ нительная, половая мистика;

м истика тум анная и в то ж е время претенциозная;



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 14 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.