авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 14 |

«DEPARTMENT OF SLAVIC LANGUAGES AND LITERATURES FACULTY OF ARTS AND SCIENCES UNIVERSITY OF PITTSBURGH Slavic Series, No. 1 RUSSIAN EMIGRE ...»

-- [ Страница 7 ] --

м истика сладостно-порочная, напоминаю щ ая по­ ловы е экстазы скопцов или беспредметно-извращ енны е томления ведьм. У внимательного, чуткого читателя вскоре начинает осаж ­ даться на душ е больная муть и ж у ть;

чувство, что имеешь дело с сумасшедшим, который хочет вы дать себя за богопосещенного про­ рока. Ч итатель начинает томиться подобно этим больным героям, — но по-своему: то отвращ ением, то тоскою, то скукою;

ж а л ь этих больны х и отвратительно;

и в то ж е время не вериш ь ни им, ни в них — ибо чувствуеш ь, что они порождение искусственно вы думан­ ной абстракции.

Беспомощно стоит М ереж ковский перед простою и классичес­ кою тайною человеческого инстинкта, как перед неразреш имою для него загадкою, и создает искуственную мертвую, диалектическую схоластику. Ибо сущ ность схоластики состояла в том, что люди пы ­ тались отвлеченно умствовать о том, что им не было дано в опыте, так, к а к если бы это все-таки было дано им каким -то рационалисти­ ческим, априорным способом. Т ак М ереж ковский и остается беспо­ мощно стоять перед тайнами человеческой душ и, в качестве умст­ венного рассудочника.

Правда, там и сям ему удается остро и тонко подметить своим экстравертированным глазом точный и м еткий внеш ний образ и х у ­ дожественно его использовать. От времени до времени у него всплы ­ вают такие сочно набросанные, обычно мимолетные, ф и гуры — м ет­ кие, зло очерченные, поверхностно намеченные типологические кроки;

всплываю т и навсегда исчезаю т — так, что потом они боль­ ше не появляю тся, и не знаеш ь, зачем он их показы вал. Но к а к только М ереж ковский берется за больш ую ф и гуру и за сколько-ни будь более слож ную психологию — так читатель видит себя к а к бы в пустом темном поле, на котором он с трудом и опасением р азл и ча­ ет и нащ упы вает темные ды ры и ямы;

споты каясь, скользя, почти на четвереньках он в ъ е зж а ет в них и видит, что худож ник, в зя в ­ шийся ему это показать, сам в полной беспомощности, ф онарь его не светит, он предал, покинул читателя — хотя и продолж ает делать мину знатока и говорить громким авторитетны м голосом.

Если при этом у М ереж ковского имеется какой-нибудь истори чески-подлинный м атериал — к а к д л я Леонардо или П етра — тог­ да читателю позволяется сш ить кое-как эти исторические лоскутья своим собственным воображением;

м атериал вы валивается — и чи­ татель беспомощно пы тается вы полнить вместо романиста, за него — невыполненны й им худож ественны й синтез. Если читатель п ы ­ тается это сделать, тогда он скоро замечает, что романист своей р а­ боты предварительной просто не вы полнил;

мало того, что рома­ нист со всей своей априорно-рассудочной диалектикой просто м е­ шает ему в этом деле: вдруг романист, следуя своей диалектичес­ кой схеме — все делит на противоположности, и звлекает из душ и Леонардо да Винчи — безнравственного садиста (надо показать, что он-де антихрист);

а потом вдруг Леонардо да Винчи предстает доб­ рейшим и неж нейш им человеком, который все прощ ает, все пони­ мает и ж и вет в божественном (надо показать, что он Христос). И первое столь ж е неубедительно, сколь и второе;

и то и другое — нехудож ественная вы дум ка — схема вместо ж ивой душ и — логи­ ческие абстракции вместо гениального духа.

Если ж е подлинного исторического м атериала мало — к а к от Ю лиана, Ахенатона — то все распадается на куски: М ереж ковский берет внешнюю историю Ю лиановы х поступков;

подставляет под поступки соответствующие свойства — к ак схоластики делали: спит человек — значит у него спательная сила (vis dormitiva), питается — значит у него есть питательная способность (vis nutritiva), и т. д. — и приписывает эти свойства своему герою. Но ж ивой синтез этих свойств, худож ественно законченная скульптура характера — не создается;

нити тянутся к центру — и не встречаю тся в нем;

центр остается пустым, под знаком вопроса;

и герой распадается на кус­ ки, на отдельны е худож ественно-психологически не связанны е де­ яния, с которыми читатель не знает, что начать — ворох неож и­ данны х черт, свойств, настроений — бессвязны й агрегат состояний, слов и поступков.

М ереж ковский вообще не создает и не дает своему читателю — единую душ евно-духовную скульптуру героя;

зрело объектирован ный личны й характер;

пластику души, заверш ение индивидуаль­ ности;

создание воображаю щ его видения. То, что м ож ет дать внеш ­ нее наблю дение и умственное обобщение, — он дает. Но то, что долж но дать худож ественное отож дествление, — индивидуализа­ ция, персониф икация, связую щ ая множество в закономерное и не­ обходимое единство, — он не дает совсем.

В еликие люди, — а он вместе с Эмилем Людвигом любит их толковать и себя через них показы вать — оказы ваю тся у М ереж ­ ковского не лю дьми и не великими. Это какие-то пусты е бочки, рас­ ставленны е искусным ф окусником, из коих можно вы нуть все, что угодно, стоит только заранее влож ить это туда;

а на бочке написано — гений — такой-то! Всегда безнадеж ная попы тка вы думать ж изнь гения в отвлеченной умственной реторте и вы дать этого гомункула за ж ивую, глубокую, Богу предстоящ ую душ у, — ибо гениальность всегда есть особое трепетное предстояние душ и Богу — так, что че­ рез это предстояние Господь входит в душ у, обитает в ней и гово­ рит из нее. Внимательное чтение, изучение и исследование привело меня к тому выводу, что М ереж ковский совсем не представляет се­ бе, как думает, чувствует, любит, воображает, исследует гениаль­ ны й и ум н ы й человек;

что ему это в опыте не дано от природы, а приобрести это опытом он не смог и не сумел.

М ало того, ж ивой процесс другой душ и — ему вообще не до­ ступен, он знает только свою душ у — отвлеченно умствующую рас­ судком и бесплодно-сладостно томящ ую ся инстинктом. Вот пример:

в романе «Воскресшие боги» — он приводит сочиненный им самим дневник одного из учеников Леонардо — Д ж иованни Больтраф ф ио.

Этого Б о л ьтраф ф и о он сам описывает к а к глупца, путаную убогую голову, маленького труса, не способного ни к какой самостоятель­ ной мысли. И вот в дневнике этого глупого путаника М ереж ков­ ский вносит, в качестве м ыслей самого Б ольтраф ф и о — все то, что на протяж ении веков думали и рассказы вали разны е люди о Лео­ нардо да Винчи — м еж ду прочим и умные люди, умные зрелы е мысли, которы х современник Леонардо совсем и не мог иметь — тем более этот глупец. Б ольтраф ф и о, на самом деле, исторически не был глупцом, картины его обнаруж иваю т и чувство формы, и мысль, и грацию. М ереж ковский делает из него глупца. Пусть. Но у глупца — психологически — неизбеж но будут одни глупые мысли.

Однако психология, психика, целостный организм душ и совсем не интересую т М ереж ковского: он худож ник внеш них декораций и нисколько не худож ник души. Д уш а героя есть для него мешок, в которы й он наваливает, насы пает все, что ему, М ережковскому, в данны й момент нуж но и удобно. Пусть читатель сам переваривает все, к ак знает. И это д л я М ереж ковского характерно, определяю ще. Поэтому у него люди часто совершают поступки и произносят слова, которы е не соответствую т ни их возрасту, ни их характеру.

А втору это сейчас нуж но — и это вставляется... Что? Н ехудож е­ ственно? А ему нравится... К аж д ы й герой становится как бы пус­ ты м портф елем, в который автор влож ит — сортируя свои огромные материалы и бесчисленные вы писки — то, что больш е никуда не устраивается и не помещ ается. Однако д л я таки х описаний, к а к цер­ ковный собор, происходящ ий в присутствии Ю лиана О тступника — этот образ портф елей ещ е слиш ком невы разителен. Автор ис­ числяет там много ересей, такое множество, что он не м ож ет со­ здать столько ж и в ы х лиц по числу этих ересей. Тогда он делает следующее: он пользуется лицами, к а к карточкам и д л я каталога ересей;

ш ел епископ такой-то — его ересь бы ла вот в чем, ш ел свя­ щ енник такой-то — с такою -то ересью и т. д. Потом все они начи­ нают на соборе галдеть и драться — к аж д ы й владеет якобы исти­ ной;

все срамят в побоище свою мнимую очевидность — и победи­ телем остается Ю лиан.

Замечательно, что читателю никогда не удается полюбить ге­ роев М ереж ковского — М ереж ковский не вчувствуется в своих ге­ роев, не вчувствует в них и своих читателей;

не лю бя показы вает нелюбимое и не вы зы вает к нелюбимому никакой любви. В худо­ жественном акте М ереж ковского много внешнего чувственного лю ­ бования красивостью, много нервного аристократического отвращ е­ ния к уродству;

и никакой любви ни к кому. Любовь у М ереж ков­ ского распалась на сентиментальность и жестокость, вы р аж аясь в терминах научного психоанализа — на м азохистическую и садисти­ ческую компоненту. А в любви — д аж е осталась холодною;

холод­ но восторгаясь внеш ней красотой, холодно и зло отвращ ается от вони, грязи и уродства — и не светит своим героям любовью и не греет их. Это не ж и вы е люди, заставляю щ ие петь, плакать, любить и молиться вместе с ними — а теоретически-патологические загад­ ки, которые надо диалектически разгадать.

И когда М ереж ковский описывает садистические деяния своих героев, то злы е дела не откры ваю т читателю пути в душ у злого ге­ роя — психологически все пусто и мертво;

а на д елах и настроени­ я х диалектический яр л ы к — А нтихрист. А вот все расплы лось в сентиментальное безволье, в беспоступочную немощную доброту, в сладость беспредметного ум иления — и опять нет художественного синтеза;

а на д елах и состояниях героя я р л ы к — Христос. И вот весь спор м еж ду язы чеством и христианством вы рож дается в в за ­ имные перекоры: вы, христиане — бесхарактерны е, безвольные, сентиментальные недеятели, — и, по М ереж ковскому, язы ч н и ки в этом правы ;

а вы, язы чн и ки — ж естокие, бесчеловечные, быкобой цы и человекоубийцы, — и, по М ереж ковскому, христиане в этом правы. Но на самом деле ни благородная жестокость, ни ж ивотная ж алость и сентиментальность — не есть любовь.

Однако это не последнее основание, не самая глубокая причина, меш аю щ ая читателю полюбить героев М ережковского. Последнее основание в том, что М ереж ковский сам не любит своих героев — ибо он во всем любит только себя и свою отвлеченную диалектику.

Именно поэтому — он не береж ет своих героев, не ценит их, не гор­ дится ими, не ликует с ними и не плачет. Зам ечательно, что он их всегда компрометирует. Да, да — именно — компрометирует. Все, за что он берется, описывая, показы вая, раскры вая — он всегда в последнем счете компрометирует и губит;

все — будь это челове­ ческий образ, идея или религия. Все, чего он коснется — вдруг у вя­ дает, блекнет, вступает в состояние тления и гниения, разлагается, растекается в стоячее, злоуханное болото или повертывает к чита­ телю отвратительное, порочное лицо. Помните, к а к у Гоголя в «Страшной мести» — колдуну каж ется, что все оскаливает ему зу ­ бы в страшном, непонятном смехе. И ли как у Овидия — бог В акх приговорил царя М идаса к тому, что все, чего он коснется, будет превращ аться в золото. Так, к аж ется мне, некий страш ный демон приговорил М ереж ковского к тому, что все, чего он коснется, будет п редаваться соблазнительному тлению и гниению. Понятно, что эдакое лю бить невозможно. И понятно, что с какой тревогой мно­ гие из нас услы ш али, что М ереж ковский — вообще не познавш ий самого себя и не ведаю щ ий ни своих границ, ни своих недугов — взял с я писать книгу о Х ристе Иисусе. И тревога наш а была не на­ прасна: два тома, написанны е им, полны духовного соблазна.

Т ак и в ром анах его. В тот миг, когда вы соглаш аетесь худож ест­ венно вчувствоваться в душ у Ю лиана О тступника — понять его настроение и поверить, что он борется за свою святыню, ибо он ве­ рит в своих богов — вы ясняется, что он в них не верит;

вы учуяли в нем доброту, чувствительное сердце — он соверш ает отвратитель­ ную свирепость. И так во всем. Вы видите, что доброта не только слаба, но что она предназначена впасть в идиотизм. Х рабрый — честолюбец, своекорыстен, ж аден;

верую щ ий — неискренен и не верует;

искренний человек искренен, но именно поэтому он есть хищ ное ж ивотное и т. д. В ы начинаете озираться — и искать себе точку опоры, лицо, на котором можно было бы отдохнуть, отвести душ у, посочувствовать, полюбить — и вдруг вы убеждаетесь, что у М ереж ковского всё двусмысленно и ф альш иво;

все двусветно, дву­ лично, скользко — все холодно и гладко, к а к тело уж а;

все соблаз­ нительно, смутно, неверно — по средневековому вы раж ению, все есть skandalum — скандальны й соблазн. Все — душевное, духовное, умственное — таково, что невольно начинаеш ь молиться — не вве­ ди ж е меня в искуш ение — и отклады ваеш ь книгу.

У ж е те эпохи, которы е он вы бирает для своих романов — суть неустойчивые, колеблю щ иеся, смутные времена соблазнов и тум а­ нов: двусм ы сленны е и раздвоенные. Христианство у ж е победило, но язы чество ещ е не изж ито — вон он язы ческий разврат, укры вш ий­ ся в христианстве, а вон сущ ая добродетель в язы честве. Вот эпо­ ха В озрож дения в И талии — язы чество возрож дается, а христиан­ ство в лице католицизм а вы рож дается до корня. Соблазн проснулся за каж д ы м кустом;

добро оказы вается злом, зло есть добро. А вот эпоха просвещ ения и язы ческого классицизм а влам ы вается в Рос­ сию при Петре. А вот религиозная смута на К рите и в Египте. И всюду, где эпоха смуты и соблазна^— там истинное вож деленное пастбищ е д л я М ережковского. М ереж ковский есть ненасы тны й л а ­ ком ка соблазна, он великий мастер искуш ения, извращ ения и смуты.

Вот прим еры тезисов и образов, вечно вы двигаемы х им в рома­ нах — а его романы и образы его всегда суть лиш ь иллю страции к тезисам: в мире нет никакого зла;

если кто говорит — нет никакого бога, то это тож е хвала Господу;

кто служ ит ангелу зла, тот мудр;

это хорошо, когда ж енщ ины публично показы ваю тся голыми;

зл о­ дей долж ен иметь ангельски-благочестивое лицо;

все хорошо, все свято — и так далее, без конца. При каж дом таком утверж дении, при каж дом двусмысленно-соблазнительном образе, читатель не­ вольно спраш ивает себя: как? что? почему ж е это так? к а к это по­ нять? это парадокс? или, м ож ет быть, я неверно прочел? что это, надо понять прямо, к а к сказано или это ирония? или аллегория? или просто кощунство? или прямо мерзость? Нет, нет. Т ак и понимать надо, как сказано. Л ож ное истинно. А истинное ложно. Это — диа­ лектика? И звращ енное нормально. Нормальное извращ енно. Вот благочестивая, искренно-верую щ ая христианка — от христианской доброты она отдается на разврат конюхам. Вот христианский диа­ кон, свящ еннослуж итель алтаря — он м аж ет себе лицо, к а к пуб­ личная женщ ина, и постоянно имеет грязно-эротические похож де­ ния в цирке. Вот распятие — тело Христа, а голова ослиная. Вот святой мученик — с дикой руганью он плюет в глаза своим палачам.

Вот христиане, которые только думаю т о том, к а к бы им вы резать всех язы чников. Христос тож дествен с язы ческим богом Дионисом.

Верить можно только в то, чего нет, но что осущ ествится в буду­ щем. Преступное изображ ается как упоительное. Смей быть злы м до конца, или не стыдись. От руки найденного идола — соверш аю т­ ся исцеления. В кануны христианских праздников проститутке на­ до платить вдвое — «из почтения к Богоматери». Ч еловек имеет две ладонки — с мощами св. Х ристофора и с куском мумии. П апа Рим ­ ский приклады вается к Распятию — а в распятии внутри у него Венера. Чистейш ая кровь Диониса — Галилеянина. Вот д евуш ку вклады ваю т в деревянное подобие коровы и отдают в таком виде быку — это мистерия на К рите, предш ествую щ ая Тайной Вечери христианства. Ведьмовство смахивает на молитву;

м олитва — на колдовское заклинание. Христос — Митра. Зло есть добро. И все это высший гнозис. А откровение божественное призвано давать лю ­ дям сомнение.

Изумленно следиш ь за этими образами и провозглаш ениями. От­ куда они? Зачем? К уда ведут? И почему русская худож ественная критика, русская ф илософ ия, русское богословие десятилетиям и внемлет всему этому — и молчит? Что ж е на М ереж ковском сан не­ прикосновенности?..

Теософия это? Но тогда это искаж ено, выдумано, лож но. И скус­ ство это? Но тогда это искусство, попираю щ ее все законы худож ест­ венно прекрасного. Религия это? Н ет — это скорее безверие и без­ божие... Если совокупить это все вместе, то получится н екая еди­ ная атмосфера — атмосфера больного искусства и больной мистики;

некое духовное болото, испаряю щ ее соблазн и смуту.

Что ж е означает всеевропейская популярность М ережковского?

Ведь М ереж ковский считался самым серьезны м кандидатом на пре­ мию Нобеля. Но чего ж е стоит тогда европейская слава? Ведь она сама есть больной туман. Она, по-видимому, родится от отсутствия религиозной и худож ественной очевидности. Но тогда и судьба ее будет зависеть от восхода духовного солнца. Ибо взойдет солнце духовной очевидности — и все осветится верно, и больная слава рас­ тает, к ак туман.

М ереж ковский не одинок и в этих своих соблазнительны х бл уж ­ даниях. И я верю, что когда над Россией взойдет духовное солнце — то все будет пересмотрено в духе и все найдет свое верное место.

М ИЛЕНА К А Р Л О В А ОСУД И СОН ПИСАТЕЛЯ О ж изни и творчестве А. М. Ремизова в эмиграции «Судьба человека неизменна.

И эта судьбинная непрелож ность смутно чувствуется каж ды м :

’каким зародился, таким и пом реш ь’. Но ни одна ж и в ая душ а не мо­ ж ет принять неизбывность, неумолимость — постоянство начертан­ ной ей судьбы. Ж и вой человек примет свою судьбу, но..., без судь­ бы — силы надчеловеческой. ’Не судьба мною играет, а я своей во­ лей разы гры ваю мою судьбу!’ — так говорит и по-другому не м ож ет сказать ж ивой человек. Но проходят какие-то сроки ж изни, и тебе послуш ная судьба даст себя знать — разбиты й и уничтож енны й, он это почувствует — она не смотрит на твое ’хочу’ или ’не хочу’, и тогда перед неизбеж ны м только и скаж ется покорное: ’отдаюсь в руки судьбы’». ** * Но все-таки Ремизов не отдавался «в руки судьбы» целиком. В душе он всегда упорствовал. После револю ции он в 1921 году уехал с ж еной Серафимой Павловной, урож денной Довгелло, в Б ерлин.

Очень трудны м было д л я них реш ение уехать из России. Они по­ кидали не только родину, но и м аленькую дочь Н аташ у и могилу самого любимого друга, А лександра Б лока.

Ремизовы ж и ли в Берлине до осени 1923 года. Город этот был в начале двадцаты х годов литературны м центром русской эмигра­ ции. П исатели считали свое пребывание в Германии временным;

м еж ду берлинским и петербургским Домами искусства сущ ествова­ ли довольно тесны е культурны е связи. В литературны х вечерах принимали участие как «политический трибун» М аяковский, та к и «отшельник» Ремизов. Но экономическое и политическое полож е­ ние в Германии заставило некоторы х писателей покинуть и эту страну;

большинство из них направлялось во Францию. Среди них был такж е Ремизов. П ариж, с его аллеям и каш танов, которые сво­ ими белыми свечами цветов бурно и радостно праздную т приход весны, А лексей М ихайлович полюбил. Судьба привела его туда, где понимали русского писателя к а к лирического поэта.

Ремизовы принялись за работу. Сераф има П авловна преподава­ ла в Ш коле восточных язы к ов палеографию, а А лексей М ихайлович с утра до вечера заним ался литературны м трудом. К ороткие расска­ 1 Из сборника воспоминаний Ремизова «Иверень».

зы, которые он писал д л я газет, появлялись преж де всего под Р о ж ­ дество или на Пасху. Редакторы не так часто принимали произведе­ ния Ремизова. Ему приходилось по несколько раз ходить по редак­ циям и ум олять редакторов принять его рассказ или повесть в их ж урнал. Ремизов страдал от непонимания, которое влекло за собой и м атериальны й недостаток. Пока Сераф има П авловна работала, все было ещ е ничего, но с тех пор к ак она и з-за своей болезни долж на бы ла прекратить лекции по палеограф ии, стало трудно. Ремизов чувствовал себя виноватым перед ж еной в том, что он не может обеспечить ее ж и зн ь так, как полагается, все ему казалось хуж е, чем оно было на самом деле. Чувство вины он принес с собой еще из России, где он был писателем д л я избранных. Алексей М ихай­ лович рисовал, наклеивал рисунки в альбомы и с помощью друзей продавал, или ж е переписы вал свои произведения старым русским ш риф том и старался таким способом привлечь к ним внимание. Он ни днем ни ночью не покладал рук. Х озяйничал, заботился о боль­ ной ж ене, рисовал, писал. Поздно ночью он л ож ился спать и ж дал сновидений. Утром он еж едневно записы вал свои сны в тетрадь — дневник снов.

«Сон — это как разговор с ’тронувшимся* человеком: слуш аеш ь и все к а к будто по-человечески, но где-нибудь непременно, ж д и со­ рвется, какое-нибудь не туда без основания, потому что или опре­ деление у ж е очень неожиданное — будет рассказы вать о говядине и вдруг говядина не мясная, а ’планетное мясо’... Сновидения дар вечной молодости. И какое несчастье родиться без сн ов». З л ы д н и ------------ С о н --------------- К ручина Г лавная тема произведений А. М. Рем изова — это судьба малень­ кого бедного человека с его трагической долей земного странство­ вания. Мир человека полон космического хаоса и над всем и над всеми царит идея ф атализм а. Ремизов везде видит, слы ш ит и чув­ ствует боль. Он поднимает внутреннее чувство трагедии настолько высоко, что эта трагедия соединяется у него с принципом существо­ вания. Поэтому лирическая вы сота его сочинений вдруг низверга­ ется в пропасть драстической детали, и рассказчик переносит чита­ тел я в абсурдный мир. Часто внезапны й переход из плоскости нор­ мального в бездну уж аса вы зы вает комическую ситуацию — смех.

И смех действует к ак лекарство на эмоции читателя. Сам автор мо­ лится за всех бедны х и страдаю щ их;

три раза, по русскому обычаю, благословляет Землю.

Стерж нем творческой ж и зн и Рем изова явл яется русский при­ родный лад речи. Ремизов убеж ден в том, что русский литератур­ ны й я зы к и сказила нем ецкая грамматика с ее правилами. Поэтому его интерес сосредоточен преж де всего на разговорной и народной речи. Он читает летописи, изучает этимологические словари и дело­ вы е записи XV II века. В езде он ищ ет русскую мелодию. Писатель 2 Мартын Задека. Сонник. Париж, «Оплешник», 1955, стр. 7—8, 97.

глубоко проникает в лексические, ф онетические и интонационные законы язы ка. Его неологизмы своей поэтической чистотой явл яю т­ ся самым вы разительны м доказательством худож ественной ценно­ сти слова. М елодия и игра естественного соединения слов народно­ го язы к а — это наивы сш ий пример д л я его творчества.

Усердная работа над проблемой природного л ада русской речи сделала Рем изова худож ником нового стиля и в этом смысле та к ж е учителем молодого поколения писателей. О стается бесспорным ф а к ­ том, что своим литературны м искусством Рем изов оказал влияние на М. Пришвина, Б. П ильняка, Е. Зам ятина, молодого Леонова, Ф е­ дина, А. Толстого и на многих других, теперь менее известны х пи­ сателей. «У Ремизова была настоящ ая студия, — пиш ет Пришвин, — как у худож ников, у него бы ла настоящ ая ш кола, к нему ходили, чи­ тали свои рассказы и многим он так исправлял их, что трудно было узнать потом, что от учителя, что от ученика. Ремизов однако не был эстетом в том смысле, как это было у сотрудников ж у р н ал а «Апол­ лон». Он хотел быть таким худож ником слова, у которого слово бы ­ ло бы единственным свидетельством его дела, слово к ак дело». 3 Но не все были одного мнения, не все его уваж ал и и любили. Среди писателей и читателей было та к ж е много его противников, д аж е врагов.

Почти легендарным противником Рем изова стал в истории лите­ ратуры И. А. Бунин. Они оба являли сь одними из самых известны х русских писателей за границей России. Но их идеи и представле­ ния о литературном творчестве были противоположными. Эта р аз­ ница вы текала не только из характера, манеры и способа ж изни.

Она была преж де всего вы раж ением борьбы двух стилевы х кано­ нов. Бунин — представитель верхуш ки стилевого канона прошлого столетия — никак не мог принять ф орм альны е эксперименты писа­ телей XX века;

особенно — Ремизова, над которым он часто см еял­ ся, утверж дая, что А лексей М ихайлович притворяется (Бунин имел в виду поведение Рем изова в старости).

Ещ е при ж и зн и С ераф им ы П авловны Рем изов страдал от не­ достатка средств, но невы носимая нищ ета приш ла во врем я войны.

Алексей М ихайлович часами стоял в очередях за бесплатным су­ пом. Военные условия и боль, вы зван н ая смертью любимой ж ен ы (С. П. Ремизова ум ерла 13 м ая 1943 г.), привели писателя почти к полному переутомлению. Все больш е и больш е слабело зрение, а до конца войны тогда оставалось ещ е два года. П исатель чувствовал приближение старости — смерти. Ж е л а я осущ ествить хотя бы по­ ловину своих замыслов, он почти не вы ходил из дому и всё писал.

Понятно, что мечтой каждого писателя явл яется изданная книга.

М ожет быть поэтому Ремизов становился в гл азах богатых людей ещ е беднее, чем он был. Он надеялся на их помощь в связи с и зда­ нием рукописи. С этой точки зрения, Бунин не ошибся: А лексей М ихайлович действительно притворялся, играл. «Безобразие» — 3 М. Пришвин. Мятежный наказ. — «Горький. Сборник статей и воспоминаний о М. Горьком», Москва—Ленинград, 1928, стр. 193.

всякие смеш ные ш тучки, иногда иронические, которые он вы тво­ р ял ещ е с детства, — это чутье к контрастам реальной ж изни оста­ лось у Рем изова до его кончины. Очень часто «безобразие» порож­ дало вы раж ение неудовольствия со стороны других. Но без игры, м узы ки, сказок и снов Ремизов не мог бы сущ ествовать. «Завидная богатая доля — мой мир, к а к а я больш ая радость! — но за то и ж е ­ стоко отомщ ается в ж изни. Х отя сама явь не так у ж ясна и мате­ риальна, к а к это принято заклю чать с трезвого недалекого глаза, подумайте, одна ’случайность’ чего стоит! — а в сновидениях, под знаком к а к раз этой ’случайности’ не одна чепуха и несообраз­ ность». Вдохновение снов действует на Рем изова в течение всей его х у ­ дож ественной ж изни. Н екоторые литературны е критики посвяти­ ли свои статьи анализу мотивов сна в произведениях Ремизова и со­ верш енно правильно увидели в этой связи поэтичность автора, его лиризм, мечтательность и оригинальность язы к а. Игра слов, неож и­ данны е моменты, а с другой стороны, прямо материальность мгно­ вения. Эту реальность сна автор переносит в свои произведения и в сочетании с экспериментами я зы к а создает совершенно новый стиль прозы. П ричина и следствие не играют главной роли в сочи­ нении. Вместо классической композиции мы встречаемся с ф реской или мозаикой, законы которы х отвечают авторскому пониманию строя космоса. С ф илософ ской точки зрения, Ремизов находится под влиянием учения известного антропософа Р. Ш тейнера. Писатель верил, что только посредством сна человек имеет возможность за ­ глянуть в тайну других сфер, где действую т иные силы, которые тож е влияю т на мир человека. Сон — это источник отды ха для уста­ лого тела;

вы раж ение ж и зн и душ и в сношении с миром кругосфер;

посредник м еж ду человеком и судьбой.

М агическую силу космоса — Осуд — писатель изображ ает как соединение всех мифов. И х древнее и вечное сущ ествование он по­ нимает к а к «какое-то круговращ ение духовны х сил всего живого, спаянного и проницаемого».5 Х очется ещ е раз подчеркнуть слова автора «всего живого» и объяснить, что Ремизов понимал ж изнь очень распространенно. Д ля него ж и л и своей ж изнью лампа, кото­ р ая стояла на столе, ветка, зайчик-игруш ка, и его «ш курки »-од еж да. Д ух ж и зн и этих м ертвы х д л я нас вещ ей активно обнаруж ивает­ ся во всех его произведениях. П исатель воспринимает проявления ж и зн и мертвой природы и соединяет это восприятие со своим пони­ манием бы тия мира вообще. С точки зрения этой концепции он ви­ дит единство прошлого, настоящ его и будущего. В сверхвременном плане конкретны е детали, которые вставлены в рам ку начала и кон­ ца человеческой ж изни, приобретают иррациональны й смысл. Н еяс­ ны е границы м еж ду действительностью и ирреальностью становятся источником ф антастики. Мир тайн, который окруж ает всех лиц в произведениях Ремизова, можно разгадать только после вним атель­ 4 Мартын Задека, стр. 7.

5 «Мелюзина». Париж, «Оплешник», 1952, стр. 45.

ного разбора загадки его художественного стиля. У писателя преоб­ ладает метод сопоставления. Но общего эф ф е к та он достигает при помощи м нож ества приемов. Во-первы х, тут язы к о вая сторона твор­ чества;

в дальнейш ем — элем енты структуры : лейтмотив, контраст лирического и сурового, накапливание уж аса, граф и ка и орф огра­ ф ия, параллелизм, мелодия и, в особенности, ритм. Автор разраба­ ты вает новый синтаксис, который вы текает из интонации разговор­ ного язы ка.

Ремизову много помогала — в том числе и советами — его ж ена.

«Кроме всяких орф ограф ических и ’м оральны х’ исправлений, Се­ раф им а Павловна часто реш ала судьбу моих произведений с худо­ жественной стороны их, — пиш ет Ремизов в черновике последней части книги «Оля». — В ее памяти было столько от великих масте­ ров слова, а ведь в ли тературны х произведениях всегда есть такое, и так и этак можно, так к а к ж е? И ли вообще: сделана или не сде­ лана вещь, говорит за себя или беззвучна — я никогда ни д л я кого не писал и не для чего, а только имел в виду вещ ь, которую я де­ лал, а для меня было совсем неваж но, понравится кому-нибудь или не понравится, будет от этого польза или вред, все равно. А суд ее был строгий, а иногда и резкий, так что я вспы хивал, у ж очень би­ ло по больному или вернее по горячему и обнаженному, ведь только что закончил, но всегда уд ерж ав себя, я продолж ал со всем вним а­ нием слуш ать ее объяснения и редко не соглаш ался».

6 А лексей Ми­ хайлович несколько раз перерабаты вал свои сочинения. В его л и ­ тературном архиве осталось много вариантов — обыкновенно три или четы ре — почти к каж дом у произведению. Ч ащ е всего искал Ремизов поучение в творчестве своего самого любимого писателя Н. В. Гоголя, которого лично считал основоположником русской л и ­ тературы. Но не только Гоголь повлиял на Рем изова — та к ж е древ­ н яя русская литература, протопоп А ввакум, Н. С. Л есков и Ф. М. До­ стоевский. В книге воспоминаний, которую Ремизов посвятил началу своей литературной ж и зн и в Петербурге, он говорит: «Мысли о ж изни и человеке все давно сказан ы и их ж и зн ь и действие не в но­ визне, а в воле, в вере и в огне слова. Огонь слов, огонь вещей, огонь памяти — воображение, пламень чувств и ритм в словесном вы ражении». 7 Т ак смотрел на проблему творчества А. М. Ремизов.

Чтобы яснее становились мысли, он еж едневно читал, рисовал и писал. Под конец ж и зн и писатель погруж ается в историю русской литературы XVI—X V II вв. и перерассказы вает своим худож ествен­ ным сказом повести древней Руси. К а к летописец взаимоотнош ений душ и и чувств человека с его поступками, Ремизов воскреш ает та к ­ ж е сказочны й мир ф ей, зверей и бесноватых. Бесноваты х он зн ал с детства. И х отчиты вали на обеднях в М оскве в Симоновом монас­ тыре. В 1919 году исторический монастырь разруш или, но Рем изо­ ва это не удивило. «Да если бы не взорвали, стены сами б взорва­ 6 Черновик последней части романа «Оля» — «Сквозь огонь скор­ бей».

7 Сборник воспоминаний «Петербургский буерак».

лись — ведь не год, а век из обедни в обедню в соборе творилось такое, воздух был насыщ ен электричеством и подстенные камни приняли ф орм у чудовищ, богомольцы на них плевали, открещ и­ ваясь». 8 Последний писатель, у которого появляю тся и выступаю т в произведении бесы, это Достоевский. Ремизов ж алеет, что все бесы, описанные Гоголем, разош лись по своим берлогам, посмеиваясь над кичливы м ж ал ки м человеком, который все свои человеческие мер­ зости валил с больной головы на здоровую. «В наш е время человек действует за свой страх и сам за себя отвечает — веселая картина!

— и в литературе о бесах нет речи». 9 Ремизов возвращ ается к древ­ ним источникам литературы, чтобы приблизить к современному чи­ тателю «неземные» силы, владевш ие человеком в давние времена.

И зучение старинны х повестей, легенд и сказок, не только русских, побудило писателя составить два сборника под названиями: «Павым пером» и «Полевые цветы». И ж елание автора увидеть произведе­ ния напечатанны ми привело его к решению печатать при помощи друзей за свой счет в издательстве «Оплешник». П оследняя книга «Оплешника» — »Круг счастья» — вы ш ла в 1957 году. Но до сих пор остались в рукописи только что названны е два сборника легенд и сказок вместе с трем я сборниками воспоминаний. Последние я в ­ ляю тся, в сущности, продолж ением автобиографической книги А лексея М ихайловича «Подстриженными глазами». В «Иверени»

автор описывает свою ж и зн ь в ссы лке и первы е литературны е по­ пытки. В «Петербургском буераке» он уделяет внимание литера­ турной ж и зн и начала X X века, а «Учитель музыки» — это почти автобиограф ия Ремизова, относящ аяся к периоду эмиграции. А лек­ сей М ихайлович собирался написать ещ е две книги. Первую он хо­ тел посвятить творчеству Ф. М. Достоевского до каторги, вторая долж на бы ла говорить о разночинцах и о значении литературного критика В. Г. Белинского. К сожалению, болезнь не позволила ему эти намерения осущ ествить. Полуслепой, он только диктовал свои идеи друзьям, которы е приходили, чтобы читать ему его любимые книги;

опекуны, к а к он назы вал узкий круг самых близких ему лю ­ дей, заботились о нем с любовью и полным пониманием. К акое это несчастье! Человек, который не мог представить себе ж изнь без книг, почти ослеп.

Все знаком ы е с восторгом вспоминали публичны е чтения, кото­ ры е Ремизов устраивал обыкновенно весной. Он вы бирал отрывок из какого-либо произведения того писателя, которого он считал для себя важ ны м. В конце вы ступления он читал отры вок из своего соб­ ственного произведения. Успех был всегда поразительный. Н рави­ лось и поклонникам и противникам. Его голос — талант и искус­ ство — сохранило ф ранцузское государственное учреж дение, „Club d'Essai", на пластинке, предназначенной для библиотеки голосов из­ бранны х современников. Честь, оказанную Рем изову ф ранцузами, 8 «Бесноватые. Савва Грудцын и Соломония». Париж, «Оплешник», 1951, стр. 8.

9 Там же, стр. 9.

которые стали переводить его сочинения на ф ранцузский язы к, под­ держ али переводчики немецкие, английские, болгарские, югослав­ ские, польские, чеш ские и д аж е японские. О ригинальность х уд ож ­ ника слова понимали критики и читатели. Только на родине, в Рос­ сии, забыли о нем, и младш ее поколение не знает его имени и не читает его книг, несмотря на то, что в общем было издано 83 его произведения (37 вы ш ло ещ е в России;

с 1921 года начинается вто­ рая половина богатой творческой ж и зн и писателя — 46 книг). Все таки А лексей М ихайлович оставался писателем русским и совре­ менным. Иностранцы это чувствовали не раз яснее и правильнее, чем русские. Много недоразумений происходило из того, что Рем и­ зов никогда не был членом Союза русских писателей в эмиграции, а после второй мировой войны д аж е попросил паспорт у советского посольства. Он хотел вернуться и ж и ть вместе с дочерью Н аташ ей в Киеве. Но известие, что дочь погибла во врем я немецкой оккуп а­ ции Киева, приш ло через два года после ее смерти, и в конце концов поездка А лексея М ихайловича на родину не осущ ествилась. «Ж и­ вая ж изнь, ею и нуж но суд судить... и только ж и в ая ж и зн ь сни­ мает горе или от ее веяния горе погруж ается глубоко в поддонное сердца, чтобы светить. Н аш е зрение — поле и острота зрения, — пусть орла, но перед светом сердца к р о т ». Необыкновенно чувствительное, внимательное сердце писателя остановилось 26 ноября 1957 года — но бессмертное творчество по­ эта прозы ды ш ет верою в чудо и любовью ко всему живому.

10 Из письма А. М. Ремизова к Н. В. Кодрянской.

ИРИНА ОДОЕВЦ ЕВА О ТЭФ Ф И (Отрывок из книги «На берегах Сены») Тэф ф и, как и мы с Георгием Ивановым, провела годы войны в Биаррице.

Весеннее утро 42 года. Я только что встала.

Звонок. В столовую входит Т эф ф и. Ее появление в такой ран­ ний час немного удивляет нас с Георгием Ивановым, но мы ее, к а к всегда, радостно встречаем.

— Простите, — говорит она взволнованно и торопливо, — вр ы ­ ваюсь к вам в такую рань. Только мне совершенно необходимо.

Мы с недоумением перегляды ваемся. О чем это она? Что с ней?

— Если не у вас, так ни у кого здесь не найду, а мне до зар езу надо, — продолж ает она так ж е торопливо и взволнованно. — Есть у вас „L'Histoire de la magie" Леви, Э лиф аса Леви?

— Нет, — отвечаем мы хором. — Никакого Э леф анта Л еви у нас не было и нет.

— И я д аж е о нем никогда не слы хала. Ни о нем, ни о его „Histoire de la magie", — поясняю я.

— Т а к... — разочарованно и протяж но произносит Т эф ф и, — значит я напрасно взгромоздилась с петухам и и д аж е коф е не успе­ ла выпить.

— К оф е мы с вами вы пьем сейчас вместе, мы ведь тож е ещ е не пили. А Э леф анта вам придется искать в другом месте. Э леф анты и леонты у нас браков не учиняю т.

Т эф ф и морщится.

— Не Э леф анта, а Элифаса. Странно, что вы не слы хали о та ­ кой знаменитой книге. И, с робкой надеж дой в голосе: — А м ож ет быть у вас все-таки „Dogme et rituels de la haute magie" найдется?

Георгий Иванов качает головой: — Не найдется.

— И вообще ничего о магии? Завалящ егося?

— Ни-че-го, — отчеканивает Георгий Иванов. — Этого товара в доме не держим.

— Вот если хотите, по хиромантии или графологии, — предла­ гаю я. — И ли по астрологии. Этого у меня немало. Но по м а г и и...

Т эф ф и сокрушенно взды хает.

— Придется из П ариж а вы писать. Только надо неделю ж дать, а мне приспичило. Вчера вечером вспомнила об этой книге и не могла спать, все о ней думала. Еле утра дож далась, чтобы прий­ ти к вам. Я в такую полосу попала. Н акаты вает на меня. Т ак то­ ропилась, что д аж е красоту на ф асад не успела навести. Не смот­ рите на меня, пож алуйста.

Да, она действительно «красоты не навела». А ведь обыкновен­ но она никому не показы вается «в натуральном виде» — ненапуд ренная, с неподкраш енны ми губами и неподведенными глазами, или когда у нее «неавантаж ны й вид». — Хочу нравиться всем, всегда, — откровенно сознается она. И одета она сейчас не так тщ ательно, к а к обыкновенно. Б архатн ы й берет, обычно кокетливо скошенный на левы й глаз, строго и прямо надвинут на лоб до самых бровей, скры вая затейливы е завитки на висках. От этого черты ее лица к а к будто заострились и приняли строгое, серьезное вы раж ение.

К летчаты й ш арф, обычно не без лихости и кокетства закинуты й вокруг шеи, распластан на плечах.

Я смотрю на нее, соображая, кого собственно она мне напоми­ нает? Где я видела такой бархатны й берет, надвинуты й на лоб, та­ кой клетчаты й плед и такое умное, строгое, старое лицо? И вспоми­ наю: на портрете моего прадеда, гейдельбергского профессора на­ ч ала X IX века, висевш ем когда-то в кабинете моего отца. До чего она сейчас похож а на него!

— Н адеж да Александровна, — начинаю я, и на минуту останав­ ливаю сь: а вдруг она обидится? — У вас сейчас такой серьезный, умный, учены й вид! Н у прямо не дать, не взять, немецкий про­ фессор.

— Разве?

Она подходит к большому зеркал у на стене и внимательно рас­ сматривает себя в нем.

— А ведь правда! Не дать, не взять стары й профессор. И, ко­ нечно, немецкий, не то Вагнер, не то сам доктор Ф ауст. А то и сам Кант. Впрочем, я его портрета никогда не видела.

Она продолж ает себя разгляды вать: — Я сейчас откры тие сде­ лала. Никогда не знала, что старуха м ож ет походить на старика.

Старики, тех часто легко можно принять за старух. Ещ е позавчера худож ник М. сидит у меня, весь крутится и вьется к ак угорь на сковороде и все напраш ивается на комплименты: — Вы не находи­ те, Н адеж да Александровна, что у меня сегодня какой-то странный вид? — А я ему чистосердечно брякнула: — Ничего странного.

Обыкновенный старик, похож ий на старуху. — Он бедный сразу скис. Огорчила я его. У ш ел обиженный. А вот, чтобы старуха на старика походила, ви ж у в п е р в ы е...

Георгий Иванов преры вает ее:

— Н у к а к а я ж е вы, Н адеж да А лександровна, старуха? Поми­ луйте! Вы ведь молож е всех молодых! Сознайтесь, это вы только д л я красного словца.

Она кивает:

— Ну, конечно, д л я красного словца. Старухой я никогда не бу­ ду. Д аж е в день смерти. А на старого профессора все ж е похож а сейчас. Н а доктора Ф ауста, до пакта с М ефистофелем.

Она снова возвращ ается к так страстно интересующ им ее сноше­ ниям с темными силами.

О них у меня смутные познания, не то, что у Тэф ф и.

— О ткуда вы все это знаете, Н адеж да Александровна?

— Я много читала об этом, — говорит она. — Я вообще много, слишком много читаю. Я не пью, не курю. Чтение, — „Се vice impu­ ni", как его определяет В алери Ларбо, единственный мой порок. Ч те­ ние — мой грех, мой безгреш ны й грех. Вот у вас столько книг, я вам завидую, что вам удалось перевести сюда ваш у библиотеку. Я на вашем месте ч итала бы ночами напролет. Ж а л ь только, что о м аги и...

— Постойте, — перебиваю я ее, — у нас каж ется все-таки най­ дется кое-что интересное д л я вас. М агические рассказы Нодье. Ч и­ тали? И Шамиссо — «Человек, потерявш ий свою тень».

— Нет. Не читала. Но, конечно, слы хала давно о них и очень хотела прочесть. К ак чудесно, что вы мне их одолж ите. Не бой­ тесь, верну. Чуж ого м уж а могу украсть, сознаюсь. К нигу — ни­ когда.

Я приношу ей обе книги. Она перелисты вает их.

— Значит я не напрасно притащ илась к вам. Это, каж ется, дей­ ствительно страш но интересно, судя по иллю страциям. А знаете какая разница м еж ду ф еерией и ф антастикой? — спраш ивает она.

— По-моему, одно и тож е, — неуверенно отвечаю я.

— Ничего подобного, — отрезает Т эф ф и. — А вы, Георгий В ла­ димирович, конечно знаете?

Он качает головой:

— Нет не знаю, представьте себе.

Т эф ф и торж ествует и, захлопнув Нодье, поучает нас, к а к про­ фессор с каф едры :

— Ф еерия — добро. Стремление к счастью. Ж и зн ь. Ф антастика — зло. Смерть. Ф еерия — светлы й сон. Ф антастика — кошмар.

Семнадцатый век — помесь ф антастики с ф еерией — похож на наш двадцаты й век. Особенно на годы, которые нам теперь прихо­ дится переж ивать. Ф антастика и ф еери я диаметрально противопо­ лож ны. «Феерия» происходит от ф еи, в ней все светло, она стре­ мится к счастью, в ней действую т добрые силы. В магии — темные силы. Она стремится к смерти, к разруш ению ж изни. М агия и ф е ­ ерия — к ак две стороны одной и той ж е чудесной монеты. Одна сторона темная — смерть. Д ругая светлая — ж изн ь. С казки ф еери ч ­ ны. Они ведь всегда хорошо кончаю тся.

Она произносит все это с ж аром. Она довольна, что ей удалось блеснуть ученостью перед понимающей, квалиф ицированной ауди­ торией. Она улы бается и вдруг, совершенно преобразивш ись:

— Вот и мой сегодняш ний приход к вам ф ееричен, раз мне уда­ лось раздобы ть такие интересные книги. Подождите минутку.

Она откры вает сумочку, достает зеркальце, подкраш ивает губы.

— А то когда у меня не нам азанны е губы, у меня голос звучит глухо и ничего веселого я сказать не могу. Теперь только попуд­ риться.

Она ловким привы чны м движ ением придает своему бархатному берету залихватский уклон, вы свобож дает из-под него завитки во­ лос на висках, сбрасывает клетчаты й ш ар ф и пальто, и с явным удовольствием лю буется собой в зеркале.

— От Herr Professor-a и следа не осталось. Снова Т эф ф и, похо­ ж а я на Т эф ф и, — победоносно заявл яет она. — На себя и ни на кого другого. А теперь, если угостите, не прочь коф е выпить. И д аж е основательно закусить — зверски проголодалась.

И она весело садится за накры ты й стол.

** — Мне было бы не та к грустно и скучно в этом противном Б иар­ рице, если бы у меня бы ла кош ка, — м ечтательно говорит Т эф ф и, снова сидя со мной на террасе каф е, — С кош кой мне было бы лег­ че. Только чем бы я стала ее кормить? Ведь я и сама ж и ву впро­ голодь. А кош ка уж асн ая привередница, — той дряни, которой я питаюсь, я ей давать не посмела бы. Да она бы только ф ы ркн ула презрительно — станет она рютабагу есть! З ам яу к ал а бы, требуя печенки или рыбы. Но где их взять? Нет, лучш е у ж одной м учить­ ся. Что бы я стала делать, если бы моя кош ка от голода кричала?

Да, Т эф ф и любит кош ек. Т ак ж е к а к Колэтт. Обе они о кош ках много писали.

— Я просто не понимаю, к а к можно не любить кош ек, — про­ дол ж ает Т эф ф и. — Д ля меня человек не лю бящ ий кош ек всегда по­ дозрителен, с изъяном наверно. Неполноценный. Вот д аж е Вера Н иколаевна Б унина — на что уж, каж ется, она добра и мила, а что она не переносит кош ек, боится их, к а к стена м еж ду ней и мной.

Близости, д руж б ы м еж ду нами настоящ ей быть не может. Всегда чувствую отчуж денность. Симпатизирую ей сдержанно, признаю все ее бесспорные качества. Но кош ек ей простить не могу. Люди д л я меня делятся на тех, кто любит кош ек и кто их не любит. Ч е­ ловек не лю бящ ий кош ек никогда не станет моим другом. И наобо­ рот, если он кош ек любит, я ему многое за это прощаю и зак р ы ­ ваю глаза на его недостатки. Вот, например, Ходасевич. Он любил кош ек и д аж е написал стихи о своем коте «Муре»...

— А вы, Н адеж да Александровна, — спраш иваю я, — вы тож е писали стихи о кош ках?

— А ещ е бы! И очень много. У меня кош ачьих стихов набралось бы на целы й том. Но они слиш ком интимны, чтобы их обнародовать, придавать гласности. Х отите прочту какое-нибудь из них?

Я, конечно, хочу. И она начинает:

Б елол ап ка — серокош ка Р аз уселась на окошко, А по улице идет Очень важ н ы й тигрокот.

Скок! И сразу хвать в охапку С ерокош ку — белолапку, Под себя ее подмял, Тигрокот, ну и нахал!

Н равится вам? Хорошо?

По звуку ее голоса, по вы раж ению ее лица мне ясно, что она с волнением и тревогой робко ж д ет моего одобрения.

— Очень нравится! Прелесть! — совершенно искренно говорю я. — К ак вы разительно, сколько динамики!

Она, совсем к а к начинаю щ ая карьеру молодая писательница, вся вспы хивает от радости.

— Действительно нравится? — переспраш ивает она. — Я бо­ ялась, что и это вы осудите. Ведь вы знаете, мне со стихами не ве­ зет. Настоящ ие поэты -м этры меня д аж е презираю т. Мне это очень обидно.

— Прочтите, пож алуйста, ещ е какое-нибудь «кошачье», — про­ шу я, ж ел ая избеж ать разговора о ее «серьезны х стихах». — И ли нет, раньш е повторите ещ е про Тигрокота, чтобы я его хорош енько запомнила. Он просто восхитителен.

Она охотно соглаш ается. Она, к а к впрочем и больш инство по­ этов, готова читать свои стихи «сколько угодно и ещ е немного — с полчасика».

— У меня целы й кош ачий эпос, — объясняет она. — «Тигрокот»

и «белолапка» его главны е герои. Они кош ачьи Тристан и И зольда или Ромео и Д ж ульетта. Но и других вы м ы ш ленны х кош ек и котов у меня много. Они меня постоянно навещ аю т. В особенности когда я больна. Такие добрые, чуткие — сейчас ж е тут к ак тут. Р а зв л е ­ кают и утеш аю т меня. Это я о них:

Все коты приш ли гулять На зеленую кровать И пош ли домой потом К ош ка с кошкой, кот с котом.

Вас наверно удивляет «на зеленую кровать» — будто на зелены й луг. А это просто оттого, что у меня зеленая покры ш ка на кровати.

Она так улы бается и так смотрит вдаль, будто действительно видит перед собой процессию котов и кош ек, чинно ш ествую щ их попарно.

— Они удивительно умные, — продолж ает она ож ивленно. — Я как-то сочинила о них целую поэму. И представьте себе, они сра­ зу ж е стали исполнять ее хором, на разн ы е голоса. И что у ж е со­ вершенно невероятно, прибавлять к ней р азн ы е ими самими сочи­ ненные строфы, особенно когда у меня ж ар. Да так ловко, та к на­ ходчиво. Я просто диву даюсь. К уд а мне! Гораздо лучш е меня. Да, пож алуй, и всех наш их поэтов. Б еда только в том, что я их запом­ нить не могу никак, хоть и стараюсь. Но проснусь: нет, ни слова не помню! До слез досадно. Совсем к ак у Гейне. Про его сон с«ципрес сами». Вы м ож ет быть помните?

Да, я помню. — Ich wache auf der kranzist wedi Das W ort habe ich vergessen.

— Вот, вот, — радостно кивает Т эф ф и. — Это самое. Конечно, немецких поэтов сейчас цитировать неприлично. Всех, д аж е Гете.

Но ведь Гейне — еврей. Его гитлеровцы из своих антологий исклю ­ чили. Он не немецкий, он просто поэт. Его можно.

— А кош ачья поэма, — напоминаю я.

Т эф ф и поправляет съехавш ий в сторону берет и проводит пу­ ховкой по раскрасневш ем уся от вдохновения и волнения лицу и начинает читать с нескры ваем ы м удовольствием:

Т ридцать три и два кота И четы ре кош ки...

Поэма очень длинная. Я запомнила из нее только эти две строч­ ки. А ж а л ь — в ней было много остроумных находок и прелести.


* * Т эф ф и все ж е, к а к и полагается юмористке, бы ла неврастенич­ на и д аж е очень неврастенична, хотя и старалась скры ть это. О се­ бе и своих переж иваниях она говорила редко и, по ее словам, «тер­ петь не могла интимничать», ловко парируя ш уткам и все неудач­ ные попы тки «залезть к ней в душ у в калош ах».

— Почему в калош ах? — удивленно спраш иваю я.

— Б ез калош не обойтись, — объясняет она. — Ведь душ а-то моя насквозь пром окла от невы плаканны х слез, они все в ней остают­ ся. С наруж и у меня смех, «великая сушь», к а к было написано на стары х барометрах, а внутри сплошное болото, не душа, а сплош­ ное болото.

Я смеюсь. Но Т эф ф и д аж е не улы бается. Она ш агает рядом со мной и подняв голову сосредоточенно огляды вает дома по обе сторо­ ны улицы.

Она долж но быть устала. М ы возвращ аем ся с прогулки. Со слиш ­ ком большой прогулки д л я нее. Я забы ла, я не подумала, что такой «спортивный пробег» в семь километров ей не по силам.

— Н адеж да Александровна, вы устали? — спраш иваю я.

Она кач ает головой.

— Нет, не то. И ли все-таки устала. Но не от прогулки только, а оттого, что на этой несносной улице столько домов и все высокие.

А я д олж н а сосчитать сколько окон в каж дом этаж е. Утомительно!

Я удивлена.

— Почему вы д олж ны считать окна?

Она пож им ает плечами.

— Р азве я знаю почему и зачем? Д олж на и все. Иногда не могу на улицу вы йти — сейчас ж е обязана считать окна — четное или нечетное число их. Нечетное — да. Четное — нет. Четное приносит мне несчастье. Я и номера автомобилей считаю. Но теперь, слава Богу, автомобилей почти нет. А в П ариж е просто беда. Идеш ь и го­ ловой крутиш ь, то на окна, то на автомобильные номера смотришь, легко самой под автомобиль угодить. Не каж д ы й день это со мной.

Но последнее время все чащ е. Очень тяж ел о это и неприятно. И м у­ чительно.

Я знаю, что считать номера автомобилей и окна домов один из признаков неврастении. Но я говорю:

— Я и сама суеверна. А Ж о р ж тот суеверен до смешного.

Она морщится.

— Нет, это не суеверие. Х отя я, конечно, тож е суеверна. Но ок­ на — другое. И з области чтения наоборот. Ведь я читаю во второй раз справа налево каж дую строку книги, письма и д аж е то, что сама пишу. Это изводит меня. И ничего не могу с собой поделать. Будто кто-то приказы вает мне. Если не послушаюсь, знаю, плохо будет.

И слушаюсь.

Мы выходим на набережную.

— Давайте, посидим в «нашем» каф е, — предлагает она. — Вы меня действительно слегка загоняли. Отдохнем. М ож ет быть, на­ строение улучш ится. Хоть вряд ли.

Мы устраиваемся на террасе.

Она достает из сумочки зеркальце, смотрится в него, состроив гримасу.

— До чего противная физиономия! — она засовы вает зеркальц е обратно в сумку и звонко щ елкает затвором. — Смотреть на себя тошно, да и на других тож е. — и спохвативш ись: — К вам не отно­ сится, ведь о присутствую щ их...

— Не говорят, — кончаю я. — Не говорят, а думают. Все ж е, Н а­ деж да А лександровна, скаж и те мне что-нибудь очень лестное, к а­ кой-нибудь комплимент, вроде как в одном из ваш их рассказов, пом­ ните:

Твои глаза порой похож и На снивш ийся во сне топаз.

Ни на одной знакомой рож е Я не видал подобных глаз.

Я смеюсь. Она поднимает брови в недоумении.

— Разве смешно? По-мне, просто глупо. Х отя я это не вы дум а­ ла, не сочинила. Это один прапорщ ик написал барыш не в альбом;

он был в нее влюблен, а она требовала от него мадригалов. Б ы л у него еще и такой:

Виж у, ви ж у д евку ры ж у, Да и ту я ненавиж у.

Бедный! Ничего придумать не мог. Она бы ла ры ж ая. Обиделась.

Прогнала его. А через месяц его на войне убили. И это скорее груст­ но, чем смешно. К а к ж естока ж изн ь, к а к несчастен человек. К а ж ­ дый мой смешной рассказ в сущности м аленькая трагедия, юмори­ стически повернутая.

Она проводит несколько раз перед глазам и рукой, будто отго­ няет муху или комара. Но ни комара ни мухи нет. Я не реш аю сь спросить, что означает ее ж ест.

— Иногда я чувствую себя странно. И отвратительно. К ак сей­ час вот. Мне каж ется, что я когда-нибудь сойду с ума.

Я смотрю на нее испуганно. Голос ее звучит глухо и в глазах не­ свойственное вы раж ение тоски.

— Н адеж да А лександровна, — робко советую я, — вы бы к док­ тору сходили.

— К доктору? — спраш ивает она насмешливо. — Вздор! Про­ бовала. И не раз. Ни к чему не привело. Нет доктора способного по­ нять, что со мной делается.

— К специалисту по нервны м болезням, — продолжаю я сове­ товать.

Она прищ уривается.

— Ну, конечно, нервами все объяснить можно. Все от нервов, как уверял а моя нянька, все — и куриная слепота, и понос, и пожар, и сап у лош адей. Только нервы здесь, к ак при сапе или пожаре, вряд ли виноваты. Вот я ломаюсь, к ак свинья на веревочке. Грожу сойти с ума. Да только, к а к правильно говорит М ереж ковский, ум­ ны е с ума не сходят. А в том, что я, Т эф ф и, умна, никто ведь со­ м неваться не может. Не так ли? — лукаво спраш ивает она. — Все от безделья, от скуки. П ечататься негде, впрок я писать не умею, вот глупы е мысли и расплодились в мозгу, как тараканы. Ш уршат, бегают, усиками ш евелят. А мне от них коломятно и тошно. До то­ го, что иногда просто хочется головой о стенку.

Она зам олкает на минуту, отодвигает нетронутую чаш ку коф е и реш ительно встает.

— Ну, довольно с меня! До свидания. А таскать меня в такую даль на Cte Basque вам не следовало. «Не такое нонче время, мой товарищ дорогой», чтобы на голодный ж ел уд ок километры отмахи­ вать. Пойду к себе, — отлеж иваться.

— Вы сердитесь, Н адеж да А лександровна? Простите, — расте­ рянно говорю я. — Мне казалось, что это не далеко. И ведь так красиво.

— Н у и что, что красиво? — перебивает она. — «Красота спасет мир»? Успокоит и накормит? А вы ш ло наоборот. Я действительно обозлилась. Нет, не на вас. На себя. З а это дурацкое хож дение по мукам. У меня ноги болят, распухли. К аж д ы й ш аг мука. А я из гор­ дости скрываю. И зачем, спраш ивается, я перед вами расквакалась?

Стыд и срам!

Она сердито надвигает берет на лоб, протягивает мне руку и вдруг неож иданно заливается своим милым, легким смехом.

— Ну, ну, ну! Не вздум айте огорчаться. К ак ая вы право забав­ ная! Н ел ьзя так за других расстраиваться в наш и ж естокие дни.

Рано ещ е п л акать надо мной. И совсем мне у ж е не так плохо! Даж е совсем не плохо! Бросьте! Бегите себе весело домой. Благо у вас до­ ма тепло и уютно, и обед вкусны й, и лю бящ ий муж. А обо мне не думайте. П ользуйтесь ж изнью пока судьба к вам так благосклон­ на. Ведь колесо ф ортуны вертится. К то знает, м ож ет быть, и вы то­ ж е когда-нибудь окаж етесь под ним. Т ак старайтесь быть как мож ­ но счастливее теперь, чтобы потом было бы о чем вспомнить. Впро­ чем, не слуш айте мои глупы е советы. И воспоминания ни к чему, когда на душ е мерзко. Все это вздор. К ланяйтесь Георгию В лади­ мировичу.

И она, кивнув мне на прощание, быстро уходит.

Я смотрю ей вслед. Обыкновенно она, пройдя несколько шагов, оборачивается и маш ет мне рукой.

Но сейчас она идет по набереж ной опустив голову и д аж е не об­ ращ ает внимания на пылаю щ ий над океаном закат, который она так любит.

Значит ей действительно очень тяж ел о и очень плохо.

** * К ак-то еще до войны, в П ариж е Т эф ф и приш ла к нам сильно хромая.

— Ух, еле добралась! — и она тяж ел о опустилась в кресло, в ы ­ тянув ноги вперед.

Все бросились к ней с расспросами. С м инуту она, ни с кем не здороваясь, сидела молча с закры ты м и глазами, потом вдруг встре­ пенулась, как птица готовая к полету, оглядела всех присутствую ­ щ их по очереди и рассмеялась:

— Что, напугала я вас? А теперь вам каж ется, что я д л я забавы свою хром онож ку по Достоевскому разы грать хотела — «ведь эта Н адеж да А лександровна всегда что-нибудь уморительное придума­ ет!» А вот и ошиблись! Я сейчас вместо того, чтобы блистать на этом пышном приеме, могла бы л еж ать с переломленной спиной на боль­ ничной койке в госпитале, а то и вовсе, пож елав вам всем долго ж ить, отдать Богу душ у, — и сделав п аузу и полюбовавш ись э ф ­ ф ектом вы званны м ее словами, продолж ала: — В ы лезаю из метро на станции Пасси, взбираю сь по лестнице. А передо мной какой-то ш устры й м альчиш ка лет восьми удивительно ловко скачет, на к а ж ­ дой ступеньке зам ы словаты й пры ж ок проделы вает. Очень мне по­ нравилось и самой захотелось. Дай-ка, думаю, попробую. И попро­ бовала! Хорошо еще, что за перила уцепилась, а то бы покатиласр вниз и поминай, как звали! Ведь лестница вы соченнейш ая, а я уж е почти до верха добралась. Видно мой час ещ е не настал. Мне еще рано умирать. А теперь, пож алуйста, пейте за мое здоровье, провоз­ глаш айте тосты, говорите речи! Люблю почет и уваж ение. И сознаю, что сегодня вполне заслу ж и ла — чувствую себя героиней. Нога-то здорово болит, а я все-таки притащ илась, чтобы не огорчить вас мо­ им отсутствием. Т ак начинайте ж е воспевать и превозносить меня!

В этот вечер Т эф ф и бы ла необычайно — д аж е д л я себя — ве села и остроумна. Трудно было поверить, что она так ум еет скры ­ вать боль. Но на следую щ ее утро она вы звал а доктора и ей при­ шлось пролеж ать в постели несколько дней.

И тогда я поняла насколько она стойка и м уж ественна.

С. К АРЛ И Н С К И Й НОВОЕ ОБ ЭМ ИГРАНТСКОМ ПЕРИОДЕ М АРИ НЫ ЦВЕТАЕВОЙ (По м атериалам ее переписки с А. А. Тесковой) По мере возрастаю щ ей популярности М. И. Цветаевой и в СССР и за рубежом, продолж ает разрастаться и литература о ее ж и зн и и творчестве, публикую тся ее ранее неизвестны е произведения и пе­ реводы, печатаю тся воспоминания современников. К некоторым произведениям мемуарного характера о Цветаевой, появивш им ся за последние несколько лет, человек хорошо знаю щ ий ее л и тератур­ ное и эпистолярное наследие вы нуж ден отнестись настороженно.


Довольно часто д рузья Цветаевой дают о ней взаимноисклю чаю щие друг друга сведения или заставляю т ее говорить буквальны м и цитатами из ее ж е статей, когда-то напечатанны х в ны не трудно доступных эмигрантских газетах и ж урн алах. А в одном мемуарном очерке, появивш емся через несколько лет после вы хода моей био­ графии о Цветаевой в 1966 году, мне довелось прочесть не только ряд пересказов из моей книги, но и несколько допущ енны х мною неточностей и ошибок, причем все это автор влож ил в уста самой М арины И вановны и отнес к середине 1920-х годов.

Поэтому, при всей ценности показаний мемуаристов, письма са­ мой Цветаевой, при всей ее общ еизвестной субъективности, перехо­ дящ ей подчас и в предвзятость, представляю т достовернейш ий и на­ иболее интересный источник д ля понимания ее литературной и лич­ ной биографии. Многие из этих писем имеют к тому ж е худож ест­ венную значимость. К известны м ранее письмам к Ю. П. И васку, Р. Б. Гулю, Г. П. Ф едотову, А. Ш тейгеру и А. Б ахраху, к более не­ давно опубликованным письмам к В. Ф. Ходасевичу и 3. А. Ш ахов­ ской, к обрывкам из писем к разны м лицам, появивш им ся в ж у р н а­ ле «Новый мир» (и к до сих пор неопубликованной, интереснейш ей переписке с С. Н. Гальперн), теперь можно добавить отдельны й то­ мик писем Ц ветаевой к Анне Тесковой, изданной в Праге в 1969 году, Чехословацкой Академией наук (Марина Цветаева, «Письма к Анне Тесковой», Academia Praha).

Анна Тескова, чеш ская ж урн ал и стка и писательница (1872— 1954), была одним из организаторов праж ского Чеш ско-русского объединения (Ёднота) занимавш егося помощью русским беженцам.

Ц ветаева с нею подруж илась к самому концу своего пребы вания в Чехословакии (хотя знакомство их, по-видимому, состоялось рань­ ше). Сохранилось 135 писем Цветаевой к Тесковой, начиная с ф о р ­ мального («М илостивая государыня») ответа на приглаш ение вы ­ ступить на литературном вечере (ноябрь 1922 г.) и кончая отчаян­ ным письмом, написанным у ж е в поезде, увозивш ем Ц ветаеву в СССР (12 июня 1939 г.). К нига содерж ит приблизительно две трети этих писем, причем и из текстов вклю ченны х писем вы резано не­ сколько ты сяч строк. По разъяснению редактора тома, В. В. Морко­ вина, исклю чены места «касавш иеся ж ивущ их особ», «многое, от­ носящ ееся к личны м или семейным делам поэтессы», а такж е «мало интересные или часто повторяю щ иеся бытовые подробности». В письмах 1930-х годов, по-видимому, опущ ены описания отраж аю ­ щ ие тяж ел ы е отнош ения слож ивш иеся в то время м еж ду Цветаевой и ее дочерью, ныне здравствую щ ей А. С. Эфрон. А если учесть, что издание книги было задумано в период либерального правительства Дубчека, а осущ ествлено у ж е после советского захвата Праги, ста­ новится вероятным, что редакторам приш лось вы пустить некоторые вы сказы вания Ц ветаевой о Советской власти и ее колебания и со­ мнения о возвращ ении в СССР. Все ж е,не в пример советским ж у р ­ налам, без зазрения совести кромсающим переиздаваем ы е вещи Цветаевой, а та к ж е эмигрантским редакторам ввергавш им ее еще при ж и зн и в «отчаяние сокращений» (редко кого из писателей под­ вергали и подвергают цензуре со столь различны х позиций и по та­ ким разнообразны м поводам, как Цветаеву), добросовестные чеш ­ ские издатели хотя бы честно указы ваю т, сколько именно строк они пропустили.

Все ж е, несмотря на грустны й ф ак т сокращ ений (и столь ж е гру­ стное обстоятельство, что в книге, изданной Чехословацкой А каде­ мией наук, русские переводы ф ран ц узски х и немецких текстов, вклю чая и стихотворения Рильке, даны в невероятно неумелых, беспомощных переводах, вы полненны х лицами явно не владею щ и­ ми ни ф ранцузским ни немецким), сборник писем к Тесковой дает большой новый м атериал д л я углубленного понимания и литератур­ ной и личной биографии Цветаевой. Письма Ц ветаевой часто дают необходимый клю ч д ля прочтения ее более слож ны х вещей. В све­ те переписки с Тесковой можно, например, по-новому прочесть ее м емуарный очерк о В алерии Брюсове: «Задача была трудная: во­ преки отталкиванию, которое он мне (не одной мне) внуш ал, дать идею его своеобразного величия. Судить, не осудив, хотя приговор казал о сь готов. Писала, увы, без источников, цитаты из памяти». Столь ж е поучительны вы сказы вания Цветаевой о своей статье-отклике на смерть Р и л ьке («Твоя смерть»), о создававш ейся в годы переписки драматической трилогии о Тезее (написаны и опубликованы были первы е две части, «Ариадна» и «Федра», а за ­ думанная третья часть «Елена» бы ла брошена после глумливо­ враж дебны х отзы вов о «Федре» в эмигрантской прессе), о создании и судьбе поэмы «Перекоп» («никто не берет, п р а в ы м лева по форме, л е в ы м права по содержанию») и о других цветаевских произведениях. П иш ущ ем у эти строки приходится отказаться от ранее предлож енного прочтения стихотворения «Красный бычок»

(Simon Karlinsky, "Marina Cvetaeva. Her Life and Art", стр. 203— 204):

письмо к А. Тесковой от 11 м арта 1928 года (№ 41 в сборнике) у к а ­ зывает, что в основу стихотворения легли смерть от туберкулеза и похороны молодого русского в П ариж е, бывшего добровольца, и его предсмертный разговор с матерью. С вязь этого письма, несмотря на досадные купюры, со стихотворением — несомненна и письмо рас­ кры вает содержание «Красного бычка» с совсем новой стороны.

Историков русской эмигрантской л итературы заинтересует об­ ш ирная инф ормация об эмигрантских издательствах, ж урн ал ах, по­ литических группировках. П ереписка дает много подтверж дений уж е ранее освещ авш емуся в литературе враж дебному отношению многих деятелей литературного заруб еж ья к новаторскому творче­ ству Цветаевой, неприятию ее худож ественной эволюции редакто­ рами и критиками, ценивш ими ее более традиционны е по ф орме ранние произведения (в 1928 г. она сообщает, что в газете «Послед­ ние новости» «меня с т а р у ю т. е. м о л о д у ю очень любят»).

И склю чительны й историко-литературны й интерес представляет письмо № 82 (24 ноября 1933 г.), в котором Ц ветаева делится с Тес­ ковой своими соображениями по поводу присуж дения И. А. Б унину Нобелевской премии. «26-го буду сидеть на эстраде и чествовать Бунина. У к л о н и т ь с я и зъ яви ть протест. Я не протестую, я только несогласн а...» Ц ветаева считала, что и Горький, и М ереж ­ ковский заслуж ивали премию гораздо больше, чем Бунин, «ибо, ес­ ли Г о р ьк и й эпоха, а Б у н и н конец эпохи, то М ереж ковский эпоха конца эпохи, и влияние его и в России и за границей несоиз­ меримо с Буниным, у которого никакого, в чистую, вли ян и я ни там, ни здесь не было». Следует отметить, что Ц ветаева вы росла в семье, где имя Горького было окруж ено почетом;

что в раннем детстве ее подругой бы ла рано ум ерш ая дочь Горького от первого брака, К атя, смерти которой посвящено стихотворение в первом изданном сбор­ нике Цветаевой, «Вечерний альбом»;

и что Горький, которого зрел ая поэзия Цветаевой привлекала так ж е мало к а к и Бунина, все ж е в 1924 году добился помещ ения стихов у ж е эмигрировавш ей Ц вета­ евой в издаваемом им и Е. Зам ятины м в Ленинграде ж урн ал е «Рус­ ский Современник», а в 1927 году устроил сестре Цветаевой, А на­ стасии (писавшей под именем А. Мейн), поездку в Сорренто и в П а­ риж, что дало сестрам возможность увидеться после пятилетней разлуки. Бунин ж е, несмотря на теплы е и друж еские отнош ения меж ду Цветаевой и его ж еной, В. Н. М уромцевой-Буниной, неизмен­ но отзы вался в печати о творчестве Цветаевой в пренебреж ительно­ презрительном тоне (и даж е не уд ерж ал ся от того, чтобы злобно лягнуть ее при упоминании о ее трагической гибели в своих «Воспо­ минаниях»). М ожно допустить, что личны й момент здесь в какой то мере сказался на литературны х суж ден иях Цветаевой.

В том ж е письме находим описание реакции четы М ереж ков­ ских на присуж дение премии Бунину. «М ереж ковский и Гиппиус в ярости. М. б. единственное, за ж изнь, простое чувство у этой сложной пары [...] И х сейчас все боятся, ибо оба, особенно она, злы.

Злы к ак духи». Много новы х подробностей даю т письма к Тес­ ковой и для вы яснения отношений Цветаевой с Р. М. Р ильке, Б о­ рисом Пастернаком, и с молодыми эмигрантскими поэтами Н. Грон­ ским и А. Ш тейгером. Яснее становятся и побуж дения приведшие ее к возвращ ению в СССР. Письма отраж аю т тянувш ееся долгие го­ ды идеологическое расхож дение м еж ду Цветаевой и ее мужем, С. Я. Эфроном, переш едш им к 1930 годам на просоветские позиции:

«С. Я. совсем уш ел в Сов. Россию, ничего другого не видит, а в ней видит только то, что хочет» (16 октября 1932 г.). Постепенно, отец обратил в свою новую веру обоих детей: «Мур [сын Цветаевой Ге­ оргий] ж и вет разорванны м м еж ду моим гуманизмом и почти что ф а ­ натизмом о т ц а...» (здесь в тексте пропущено 4 строчки;

декабря 1935 г.). И наконец в письме от 15 ф ев р ал я 1936 года вопрос о возвращ ении поставлен открыто: «Вкратце: и С. Я. и А ля и Мур рвутся. В о к р у г угроза войны и революции, в о о б щ е ------ катастроф ических событий. Ж и т ь м н е одной здесь не на что. Эмиграция меня не любит (...). Н а к о н е ц у М ура здесь ни­ каки х перспектив. Я ж е ви ж у этих д в а д ц а ти л е тн и х -------- они в ту­ пике». Но из того ж е письма становится ясно, что особыми иллю ­ зиям и о своем будущ ем в СССР Ц ветаева не обольщ алась: «... я с моей Furchtlosigkeit, я не ум ею щ ая не ответить, я не могущ ая подпи­ сать приветственны й адрес великом у Сталину, ибо не я его назвала великим и если д аж е в е л и к это не мое величие и ------ м. б. важ ней в с е г о н енавиж у каж дую торж ествую щ ую, казен ­ ную церковь». О пределе отчаяния, до которого дош ла Цветаева, принося себя в ж ертву ради сына, ради м уж а («нельзя бросать че­ ловека в беде, я с этим родилась...»), свидетельствует предпослед­ нее письмо к Тесковой, написанное за пять дней перед окончатель­ ным отъездом из П ариж а: «Боже, до ч е г о тоска! Сейчас, сго­ ряча, в сплошной горячке р у к и головы и п о г о д ы ------ ещ е не дочувствы ваю, но знаю что меня ж дет: с е б я --------знаю! Шею себе с в е р н у глядя назад: на Вас, на Ваш мир, на наш м и р...»

(7 ию ня 1939 г.).

На западе за последнее врем я много говорят и пишут, иногда с большими преувеличениям и, о казалось бы давно решенном вопро­ се — о бесправном полож ении ж енщ ины в семье. Заграничная ж и зн ь Ц ветаевой новоявленным поборницам женского равноправия показалась бы неотразимым доводом. Страш ной ценою заплатила Ц ветаева-поэт за право быть ж еною и матерью и недаром вы рва­ лось у нее в одном из писем утверж дение, что «Брак и любовь лич­ ность скорее разруш аю т, это испытание. Т ак думали и Гете и Тол­ стой. А ранний брак (как у меня) вообще катастроф а, удар на всю ж изнь» (26 м ая 1934 г.). Многим значительны м русским поэтам на­ шего столетия приходилось ж и ть в нищете. Но все ж е у Осипа М андельш тама в «летейской стуже» Воронеж а бы ла лю бящ ая и за ­ ботливая Н адеж да Яковлевна;

но все ж е Георгию Иванову в той богадельне на юге Ф ранции, где в конце его ж и зн и так поразитель­ но созрел его талант, не приходилось м ыть полы и стирать белье;

но все ж е часто голодавш ий и к негодованию многих отказы вав­ ш ийся работать Борис П оплавский мог слоняться по М онпарнассу как вольная птица. У всех этих поэтов, ж ивш их в нищете, была элементарная ф изическая возможность писать. У Цветаевой ее не было.

М уж — мягкий, веж ли вы й Сергей Я ковлевич — часто хворает, часто отсутствует из дому, заним аясь своими темными политически­ ми авантюрами. Дочь, А ля, — бары ш ня двадцати с лиш ним л ет — учится, иногда работает, потом первой из семьи уезж ает в Совет­ ский Союз. И сын, Мур, — диковатый, хулиганисты й м альчик, без всяких духовны х запросов. Всех их Ц ветаева содерж ит на свою чешскую пенсию, на редкие литературны е заработки, на подачки от благож елателей и друзей. Всех их она кормит, одевает, обслуж и­ вает, обшивает. На эту хозяйственную работу уходит все ее врем я и вся ее энергия, а на ее основное дело — писание — остается самое большее час-полтора в день. И ни Сергей Яковлевич, ни А ля, знаю ­ щие цену творчества Цветаевой, понимающие, какой она исклю чи­ тельно редкий поэт, ни как не облегчают ей эту домашнюю каторгу (недавний рассказ Ольги Черновой-Колбасиной в ж у р н ал е «Мосты»

№ 15 о том, что Ц ветаева в Ч ехословакии заставл ял а малолетню ю Алю заниматься хозяйством, а сама писала, у ж слиш ком не в я ж е т­ ся с тем, что известно из всех других источников).

Ж алоба на отсутствие времени чтобы писать — постоянный лейт­ мотив писем к Тесковой. В ы рвавш ись на морской курорт летом 1926 года, Ц ветаева пиш ет сразу, одну за другой, три поэмы;

в от­ кры тке из Лондона Ц ветаева сообщает, что она там за неделю на­ писала статью, которую дома писала бы полтора месяца;

а очерк об Андрее Белом «Пленный дух», одну из верш ин цветаевской прозы, удалось написать «только потому, что у М ура и А ли бы ла корь, и у меня было время» (26 м ая 1934 г.).

Легче легкого было бы вынести приговор домашним Цветаевой («домашние, которым со всеми интересно кроме меня, ибо я дома:

посуда м етла котлеты сама понимаю»), м еш ав­ шим ей писать и в конце концов приведш им ее к гибели, не оста­ вив ей иного вы хода, к ак уехать в Советский Союз. Но не их вина те страш ные условия, в которы х находилась семья, и за рубежом, и по возвращ ении на родину. Не их вина «биологическая необходи­ мость» и весь ряд привы чек и навы ков семейного общ еж ития, ко­ торый потребовал у поэта Цветаевой совершенно особенных ж ертв, с какими не сталкивался ни один другой поэт.

О многом другом можно узнать из писем к Тесковой: о совмест­ ном вы ступлении Цветаевой с В. Ф. Ходасевичем 2 ф ев р а л я 1935 го­ да на вечере посвящ енном памяти Блока, где она ч итала свои вос­ поминания о встречах с Блоком (где сейчас текст этих воспомина­ ний?);

о том, что А. М. Ремизов был крестны м отцом М ура;

об эмо­ циональной реакции Цветаевой на вторж ение Гитлера в Ч ехослова­ кию (пенсия чехословацкого правительства бы ла одним из главны х средст сущ ествования Ц ветаевой в П ариж е, к а к вы ясняется из пе­ реписки);

о том, как ей были близки произведения скандинавских романисток Сельмы Л агерлёф и Сигрид Ундсет, за их описания тяж кой доли ж енщ ины — ж ен ы и матери. Однако, думается, что главная ценность издания писем в том, что лю дям ценящ им стихи и прозу последнего десятилетия Цветаевой, письма к Тесковой по­ к аж у т, в к а к и х условиях и ценой каки х усилий создавалось это глубоко-духовное словесное искусство.

ОЛЬГА СОРОКИ НА ТВ О РЧЕС КИ Й ПУТЬ И. С. Ш М ЕЛЕВА В ЭМ ИГРАЦИИ Двадцать лет, отделяю щ ие нас теперь от смерти И вана Сергееви­ ча Ш мелева (1873— 1950), позволяю т более объективно рассмотреть творческий путь этого писателя в русской литературе эмигрантского периода.

Ш мелев принадлеж ит к плеяде писателей-реалистов, вступив­ ш их в литературу на сты ке двух столетий и группировавш ихся во­ круг горьковского издательства «Знание». П исатели-знаньевцы, ко­ торы х современная критика назы вал а н еореали стам и,1 а советская — писателями критического реализм а младш его поколения, 2 я в л я ­ лись авангардом русской литературы и некоторы е из них, к а к Б у ­ нин и Ш мелев, по праву зан яли свое место в р яд у крупны х предста­ вителей русской литературы.

Ш мелев писатель широкого диапазона: в литературу он вступил как продолж атель гуманистических традиций русского реализм а, заинтересованный судьбой угнетенны х социальной несправедливо­ стью, стяж ав себе известность как «худож ник обездоленны х»,3 а в эмиграции он волновал сердца, к а к «бытописатель русского благо­ честия». Ш мелев явл яет образец худож ника, который, работая упорно над своим дарованием, достиг редкого словесного мастерства. Д ля к а ж ­ дого своего произведения он находит надлеж ащ ий стиль и ритм.

Одно из отличительны х свойств ш мелевской м анеры творчества это страстность и способность заразить ею читателя — пиш ет ли он о лакее из ресторана («Человек из ресторана», 1910) или о еврей­ ском погроме («С луж ители правды», 1906) или о богомольцах на пути в Троице-Сергиеву лавру («Богомолье», 1931). Способность вол­ новать в одинаковой степени критиков-марксистов, пасты рей пра­ вославной церкви, литературоведов и рядового читателя и есть тот присущий Ш мелеву талант, о котором К орней Ч уковский с востор­ гом говорил ещ е в 1912 году: «... это вел и кая душ евная сила, кото­ 1 К. Д. Муратова. Возникновение социалистического реализма в рус­ ской литературе. АН СССР, изд-во «Наука», 1966, стр. 27, 207.

2 А. А. Волков. Русская литература XX века. Москва, 1960, стр. 15, 151.

3 Лъвов-Рогачевский. Художник обездоленных. — «Современный мир», 1912, № 11.

4 Серафим, Архиепископ чикагский и детройтский. Бытописатель рус­ ского благочестия. — «Русское воскресение», 1960, 26 июня.

рой ни как не подделаеш ь, ни в какую тенденцию не вгониш ь». Особую весомость интонации в прозе Ш мелева отмечали и Г. Ада­ мович, 6 и Глеб С т р у в е,7 и И. А. И л ь и н. Х удож ественная сила писателя Ш мелева бы ла направлена на изображ ение разли чн ы х аспектов ж и зн и России — его единствен­ ной темы — и в ее разработке он обнаруж ил удивительное ощ ущ е­ ние русского пейзаж а, знание психологии простого человека, ред­ кое словесное мастерство и ту писательскую искренность, что вы де­ лили Ш мелева среди его собратьев по перу в глазах Горького:

... Вы так хорошо — горячо, неж но и верно — говорите о Рос­ сии — редко приходится слы ш ать такие песни в честь ее, и волную т они меня до с л е з... Это отношение к стране я пони­ маю и в этом смысле я тож е националист, если х о т и т е... ибо верю в некоторы е прирож денны е особенности народа... но бу­ дем говорить просто о любви к березам, осинам, волкам, сне­ гам и вьюгам и любви к русским л ю д я м... — это у вас есть, а в моих гл азах — это залог тому, что вы способны спеть пре­ красны е п е с н и... Это письмо интересно ещ е и потому, что дает несколько иное освещ ение установивш емуся в эмиграции мнению о тем атике и на­ циональном характере творчества Ш мелева, к а к результате отор­ ванности от родины и тоски по ней. Органическая, почвенная связь писателя с родиной и ее народом характеризует все творчество Ш мелева.

Д емократ по убеж дениям и по р о ж д ен и ю,10 от революции Ш ме­ лев отвернулся разочарованны й после своей поездки в Сибирь, куда он был послан в качестве корреспондента газетой «Русские ведомо­ сти», с эшелоном — встречать политических заклю ченны х, амни­ стированны х новым режимом. Р яд очерков «В Сибирь за освобож­ денными» сж ато и по-ш мелевски эмоционально отобразил все эта­ пы пути эш елона, а так ж е и эволюции в миросозерцании писате­ ля, 11 который, к а к и больш инство передовой интеллигенции, со­ чувствовал революции. Ш мелев покинз^л Россию 22 ноября года.

В России у Ш мелева остались имя и репутация первоклассного прозаика и внуш ительны й литературны й багаж — восемь томов 5 К. Чуковский. Русская литература в 1911 г. — Ежегодник газеты «Речь», СПб., 1912, стр. 441.

6 Г. Адамович. Иван Шмелев. — «Новое русское слово», 1950, 17 сен­ тября.

7 Глеб Струве. Русская литература в изгнании. Нью-Йорк, изд-во имени Чехова, 1956, стр. 96.

8 И. А. Ильин. О тьме и просветлении. Мюнхен, 1959, стр. 152—153.

9 М. Горький. Собрание сочинений, т. XXIX. Москва, Гослитиздат, 1955, стр. 110.

10 Предки Шмелева — государственные крестьяне Гуслицкой волости, Богородского уезда, Московской губернии.

11 «Русские ведомости», 1917, № № 73—76, 81, 86.



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 14 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.