авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 |

«СЕВЕРО-ЗАПАДНЫЙ ФИЛИАЛ РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ ПРАВОСУДИЯ Г Р АЖДАН СКИ Й К НТР ОЛЬ ОБЩЕСТВЕННАЯ ПРАВОЗАЩИТНАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ, САНКТ-ПЕТЕРБУРГ ...»

-- [ Страница 2 ] --

Н.Н. ЦЕПКАЛО Если вы читали… В.А. ВИНОГРАДОВ Но это не мое мнение. Меня попросили: узнай, пожалуйста, почему… Титульная нация, так считают… Н.Н. ЦЕПКАЛО Вы являетесь студентом пятого курса, насколько я понимаю. Соответственно, уголовное право вы знаете. И вы знаете, наверное, что сейчас у нас в статье 213 тоже имеется подобного рода мотив.

Соответственно, этот состав распространяется на всех, не только на русских лиц. Более того, я вам скажу следующее. Я знаю, что моя коллега, например, сейчас читает дело, которое находится в следственных органах. Так вот там как раз статья 282 вменена в отношении граждан Узбекистана, которые в отношении наших потерпевших (граждан славянской национальности, русских) совершили преступление. Да, таких дел, безусловно, меньше по сравнению с теми, где наши российские граждане обвиняются в совершении преступлений в отношении иностранцев, но, тем не менее, они есть.

В.А. ВИНОГРАДОВ Спасибо.

Б.П. ПУСТЫНЦЕВ Пока нет вопросов, я бы хотел для сведения наших иностранных гостей сказать, что то, о чем говорили Наталья Николаевна о том, что участники процесса нередко подвергаются угрозам и опасности со стороны группы поддержки обвиняемых, это приводит к тому, что, например, в Москве недавно был убит судья Чувашов, который вынес очень жесткие приговоры группе скинхелов неонацистов, которые обвинялись в насильственных преступлениях на почве расовой ненависти.

Через две недели после этого приговора он был сам убит, и уже пойманы убийцы, и доказано, что это месть за его поведение как судьи.

Е.В. ТОПИЛЬСКАЯ Но это просто насилие в отношении должностного лица, которое вторым планом имеет националистский подтекст, а вообще связано с исполнением служебных обязанностей.

К. БРЮКНЕР В Германии есть проблемы безопасности адвокатов, которые защищают правых экстремистов, потому что этим адвокатам часто угрожают левые экстремисты. В России такой проблемы нет?

Н.Н. ЦЕПКАЛО Мне о таких случаях неизвестно. Я думаю, что если бы такое случилось, то, естественно, об этом бы знали не только сотрудники прокуратуры, но я думаю, что и все адвокатские и судейские сообщества. О таких случаях мне неизвестно.

Е.В. ТОПИЛЬСКАЯ Вообще можно допустить ситуацию, когда адвокат или любое другое лицо в сфере уголовного судопроизводства часто и успешно представляет интересы определенной национальной или расовой группы и за свою деятельность страдает. Такое возможно представить, но у нас в Петербурге, насколько я помню, не было, за исключением угроз и нагнетания опасности для представителя гособвинения.

Б.П. ПУСТЫНЦЕВ Словесные угрозы в адрес адвокатов звучали неоднократно.

Е.В. ТОПИЛЬСКАЯ Но не приведены в исполнение. Еще есть вопросы к Наталье Николаевне?

Я бы тогда предложила некоторое время, оставшееся до кофе-брейка, использовать, задавая вопросы господину Сазерсу, потому что наверняка вопросов у наших юристов много.

Господин Сазерс, можно я Вас попрошу привести пример fighting words?

Д. САЗЕРС Вот тот пример, что я привел, это классический пример. Человек может стоять на расстоянии от полицейского, может выкрикивать ругательства и имеет право делать это. Однако, если он подойдет прямо к человеку и будет выкрикивать в лицо и мешать исполнению обязанностей этим полицейским, то вот тогда может быть принято решение, что эти конкретные обстоятельства являются уже личной конфронтацией. И здесь мы можем вести речь о fighting words.

Но однажды у меня было такое дело, когда человек стоял на другой стороне улицы, обзывал полицейского всякими словами (свиньей и прочими), и полицейский его задержал. Суд сказал, что он не имел абсолютно никакого права на это. Человек может стоять, может выкрикивать, что хочет, но он не может подойти близко к полицейскому и мешать исполнению обязанностей этим полицейским, потому что в такой ситуации может возникнуть конфронтация насильственного характера. То есть это классический пример.

ВОПРОС ИЗ ЗАЛА Скажите, пожалуйста, вы слышали об «Уолл стрит»?

Д. САЗЕРС Да, «Займите Уолл стрит». Вот это движение, которое сейчас в Европе развивается. Эти протестанты вообще просто хотят работу и часто не знают на самом деле, против чего протестуют.

Такой был протест в городе Денвер, и они располагались в парке, что есть нарушение закона – нельзя оставаться в парке ночью. Этот парк принадлежал штату. И губернатор штата обратился к ним напрямую, попросил их уйти, они отказались. И далее полицейские уничтожили этот лагерь, но сделали это в соответствии с определенным положением, которое запрещает устанавливать палатки в ночное время, а не потому, что эти люди протестовали.

Протестующие стояли буквально в нескольких футах от полицейских и выкрикивали ругательства. И полицейские не должны на это никак реагировать, что и происходило.

Конечно, есть определенные обстоятельства, например, когда осуществляется вмешательство в работу полицейских, тогда можно людей задержать за хулиганство. Но на самом деле это, конечно, сложный вопрос для полицейских.

Е.В. ТОПИЛЬСКАЯ Судья городского суда Константин Александрович Борисов.

К.А. БОРИСОВ Меня заинтересовало в вашем выступлении указание, что в том случае, если прокуратура в качестве отягчающих обстоятельств не вменяет признак преступления против ненависти, судья сам, определив наличие этого признака при рассмотрении дела, может назначить более суровое наказание. Правильно ли я понимаю?

Меня как практикующего судью интересует, в своем решении судья как-то указывает вот эти признаки – то, что они нашли подтверждение, что преступление было совершено с использованием… Е.В. ТОПИЛЬСКАЯ То есть, нашел ли отражение мотив?

К.А. БОРИСОВ Да, нашел ли мотив отражение, и именно поэтому судья дает такое жесткое наказание? По нашему законодательству мы не можем, к сожалению, эти мотивы указывать, если прокуратура не предъявила их суду в обвинительном заключении.

Д. САЗЕРС Вопрос замечательный.

Большинство наших законов предусматривает определенный диапазон наказания. И вы не можете, конечно, выйти за пределы того, что в этом диапазоне указано. Вы как судья можете назначить любое наказание, которое находится в этих указанных пределах, скажем, от 10 до 32 лет в случае нападения с применением оружия. И судья имеет право вот в этих пределах назначить приговор без указания отягчающих обстоятельств. Если судья, например, считает, что мотив был связан с расовыми предрассудками, может сказать: – Да, я считаю, что это очень серьезное преступление и даю вам 32 года. Но закон о преступлениях на основе ненависти может дать более высокое наказание. То есть судья в данной ситуации действует в пределах и не обязан указывать причины.

Е.В. ТОПИЛЬСКАЯ Константин Борисович Калиновский, заведующий кафедрой уголовного процесса Российской академии правосудия.

К.Б. КАЛИНОВСКИЙ Я хотел бы уточнить этот вопрос. Насколько мне известно, в США существуют правила назначения наказаний (не знаю, насколько они обязательные, может быть, рекомендательные, может быть, не во всех штатах), где есть очень детальная шкала: каждый год лишения свободы или два года – за определенный признак. И эта шкала очень детальная, там 70 или 80 этих признаков. И тогда этот мотив – расовая ненависть – должен быть установлен сторонами, они как-то согласны, что это доказано. И только после этого судья может увеличивать наказание. Вот действуют ли в определенном штате по таким преступлениям это правило назначения наказаний с детализацией?

Д. САЗЕРС Я думаю, что вы говорите о следующем. В федеральной системе, в федеральных судах у нас есть комиссия по определению наказаний. И эта комиссия выдает рекомендации. Судья должен учитывать целый ряд моментов при вынесении решения. Например, если речь идет о краже более чем миллиона долларов, то в соответствии с этими рекомендациями предусматривается определенное число лет в приговоре.

Но те два дела, о которых я говорил, когда Верховный Суд Соединенных Штатов сказал, что всё, что может усилить наказание, должно быть доказано в присутствии судей, это ведет к тому, что федеральные рекомендации становятся всего лишь рекомендациями, они необязательны к применению.

Поэтому если федеральный суд рассматривает преступление на основе ненависти, и если это так, то необходимо доказать наличие этого предубеждения присяжным. Судья далее следует этим рекомендациям, но, еще раз повторяю, это рекомендации. Будь они обязательными, абсолютно каждый из этих элементов должен был бы быть доказан в присутствии присяжных, и тогда суд вообще десять лет бы тянулся.

Е.В. ТОПИЛЬСКАЯ Объявляем перерыв на кофе и чай, и продолжим после, потому что мы немножко задержались.

/Перерыв/ Е.В. ТОПИЛЬСКАЯ Уважаемые коллеги, продолжаем работу.

У нас сегодня день ознакомления с зарубежным законодательством, что для нас, безусловно, чрезвычайно интересно. И особенно приятно и полезно, что можно в порядке живой дискуссии и живого общения выяснить интересующие нас вопросы, касающиеся различия законодательства и того, как разрешаются больные для нас вопросы коллегами-юристами.

Предоставляю слово Томасу Матуше.

МАТУШЕ Томас, руководитель отдела уголовного и уголовно-процессуального права Министерства юстиции Нижней Саксонии «О ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВЕ ГЕРМАНИИ, РЕГУЛИРУЮЩЕМ ВОПРОСЫ СУДЕБНОГО РАССМОТРЕНИЯ ПРЕСТУПЛЕНИЙ НА ПОЧВЕ РАСОВОЙ НЕНАВИСТИ»

Для начала позвольте мне сделать несколько личных замечаний. Я еще в 1990 году, будучи студентом, несколько дней был в России, а именно в Пскове, и ненадолго приезжал в Петербург, познакомился с городом. В то время в России было много надежд на изменения, только не было ясности, каковы эти изменения будут в действительности. Тогда никто даже представить себе не мог, что через много лет, в 2011 году, будет возможно существование такой организации, как «Гражданский контроль», что будут возможны такие встречи, как сегодня, с американскими, немецкими экспертами для совместного обсуждения таких вопросов, как преступления на почве ненависти. Поэтому я очень рад, что смог приехать и перед столь высокой публикой могу рассказать, обсудить с вами те вопросы, которые наиболее интересны для рассмотрения с точки зрения немецкого законодательства.

Мой доклад мог бы быть очень коротким, поскольку непосредственно по этой теме расовой ненависти каких-либо особых регуляций в законах Германии нет. Но в немецком уголовном праве есть достаточно оснований, по которым такое обвинение может быть предъявлено. В последние десять лет идет оживленная дискуссия в общественных кругах Германии, в центре которой стоит вопрос, каким образом могут быть определяемы и наказуемы деяния в связи с ненавистью. Эта дискуссия разворачивается на фоне двух расходящихся позиций. С одной стороны, это свобода мнений, а, с другой стороны, это то, что Германия продолжает нести тяжкий груз прошлого – режим национал-социализма. Кроме того, в обсуждении этого вопроса определенную роль играют изменения, произошедшие в Германии в 1989 – 1990 годах.

Чтобы начать разговор более предметно, надо точно сформулировать дефиницию, определить, что имеется в виду. Дефиниция следующая: это уголовные деяния, при которых жертва была выбрана преступником исключительно или по большей мере по критерию принадлежности к определенной общественной группе. И в целом деяние направлено, в первую очередь, против этой группы.

Для того чтобы деяние сопоставить с определенной группой, есть различные точки подхода.

Например, это может быть деяние, направленное против человека, который принадлежит к определенному меньшинству, будь то религиозное или этническое меньшинство или определенная группа лиц с ограниченными возможностями. Такой точкой, которая позволяет соотнести деяние с определенной группой, может быть социальный статус человека, это может быть сексуальная ориентация, а, кроме того, половая принадлежность и политическое мировоззрение.

Преследование по подобным уголовным делам должно исходить из тех основных ценностей, которые заложены в основу немецкого права, – Конституцию. В Конституции сформулированы определенные права человека, например, достоинство человека, которое неприкосновенно, и обязанность всего государства во всех его проявлениях – защита, поддержка человеческого достоинства. Но есть в Основном законе страны и отдельная статья 3, в которой указываются именно те признаки, которые были обозначены выше. Звучит она следующим образом: никто не может быть дискриминирован или, наоборот, предпочтен в связи с его полом, происхождением, расой, языком, страной происхождения, его родиной, верой, религиозными, политическими мировоззрениями;

никто не может быть ущемлен в связи с его физическими особенностями. И государство обязано ориентироваться на эти правовые основы.

Но Основной закон одновременно говорит о свободе высказывания мнений. Мы имеем абсолютную параллель с free speech в США. Тем не менее, немецкая правовая система, в связи с нашим негативным историческим опытом, предусматривает наказание для: людей, способствующих своими публичными высказываниями разжиганию ненависти на национальной и другой идеологической основе или призывающих к насилию по отношению к различным группам. В Германии можно даже понести наказание за публичные высказывания типа: никакого геноцида не было, не было Холокоста, евреев никто не преследовал, и не было преступлений, которые совершали нацисты в войну.

В Германии вообще запрещены организации, которые, в нарушение Основного закона страны, проповедуют национал-социалистические идеи и демонстрируют соответствующую символику. В то же время законодательство не содержит определения «преступление на почве ненависти». Тем не менее, естественно, мы пытаемся выявить мотивацию совершения определенных преступлений. При назначении наказания судья исходит из степени вины, а для этого необходимо оценить, взвесить все обстоятельства дела как за, так и против. В этой связи существуют совершенно точные, определенные правила, что именно должно учитываться. И сюда относятся и причины, побудившие человека совершить определенное преступление, и его цели, а также то мировоззрение, мироощущение, которые он выразил своим преступлением. Судья в Германии может это учитывать, если видит наличие ненависти;

в рамках существующего сегодня права он может эти обстоятельства учесть как отягчающие. Но сейчас в обществе идут дебаты о том, что действующее законодательство часто не представляет судье возможности установить истинную мотивацию содеянного по подобным уголовным делам. Потому что в Германии наметился общий рост числа преступлений, побудительной причиной которых может быть ненависть. В то же время количество преступлений расистской направленности регулярно снижается. Я думаю, господин Брюкнер расскажет об этом более подробно.

Я читал исследование по 2006 году, согласно которому 18 тысяч преступлений в Германии были преступлениями на основе ненависти. Это намного больше, чем то, что в США определяется как преступления с такой мотивировкой. Я думаю, что эти цифры несопоставимы.

На этом фоне ведется общественная дискуссия, обсуждается вопрос, каким образом следовало бы изменить уголовное право, чтобы более реально, более эффективно бороться с преступлениями, связанными с ненавистью.

Серьезно обсуждаются предложения повысить ответственность за подобные преступления:

считать их особо тяжкими, если они совершены по человеконенавистническим мотивам, унижающим человека. Имеется также в виду в случаях, когда подобный мотив установлен, ограничивать на короткое время свободу человека по облегченной процедуре. Вообще в Германии только в очень редких случаях применяется досудебное заключение, то есть кратковременное лишение свободы на период следствия. Эта практика дает возможность сократить общее количество заключенных. Сейчас предлагается сделать исключение для лиц, которые совершили преступления против личности по человеконенавистническим мотивам, побуждаемые расовой ненавистью, ксенофобией, и заключать их под стражу. Цель подобных предложений заключается в том, чтобы сделать всё возможное для предотвращения последующих аналогичных преступлений. В настоящее время все эти предложения находятся на уровне политических дебатов. И, разумеется, с широким привлечением представителей юридической науки. По вполне понятным соображениям, у данных предложений много противников, прежде всего потому, что существуют опасения, что речь опять идет о контроле над мыслями:

нацисты заключали под стражу людей на основании произвольного толкования их высказываний как проявлений «преступной воли», «низменных побуждений», то есть карали не только за деяние, но и за высказанное намерение совершить его. Поэтому понятие «низменные побуждения» имеет в немецкой правовой истории тяжелую наследственность.

Кроме того, оппоненты говорят, что такие изменения не нужны, поскольку вышеуказанные мотивы могут быть учтены и в рамках сегодняшнего законодательства. Однако я полагаю, что если в основе дебатов лежит опасение последствий для общества того, что суды слишком редко используют мотивы ненависти как отягчающее обстоятельство, то такое расширение уголовного права необходимо. В уголовном праве нужно четко и ясно определить эти мотивы, чтобы суд был вынужден в обязательном порядке их рассматривать и учитывать.

И еще один мотив – молодежные проблемы. Это связано с особенностями нашего законодательства. Очень часто именно молодежью до 21 года как раз и совершаются преступления, и проступки, связанные с разными формами ненависти. А ювенальное право, которое в Германии очень развито, основано, прежде всего, на необходимости влиять на молодого человека, воспитывая его, просвещая политически, то есть во главу угла ставится профилактика, предупреждение повторного нарушения закона. Поэтому при рассмотрении дел, связанных с молодыми людьми, учитывается огромное число самых разных обстоятельств и побуждений, и лишь в последнюю очередь – мотивы, связанные с ненавистью.

Я вас благодарю за внимание, за перевод.

Е.В. ТОПИЛЬСКАЯ Спасибо.

Я предоставляю слово господину Кристофу Брюкнеру.

БРЮКНЕР Кристоф, Прокуратура Лейпцига (Германия), сектор преступлений, совершаемых по политическим мотивам «ПРОБЛЕМЫ ДОКАЗЫВАНИЯ ПО ДЕЛАМ О ПРЕСТУПЛЕНИЯХ НА ПОЧВЕ РАСОВОЙ НЕНАВИСТИ В СУДАХ ГЕРМАНИИ»

День добрый! Я очень рад возможности выступить перед вами.

Я работаю в прокуратуре Лейпцига, это один из крупнейших городов в Саксонии (примерно тысяч жителей). Последние три года я работаю в секторе по преступлениям, совершаемым по политическим мотивам, но я отвечаю и за хулиганские поступки или, например, за преступления, совершаемые в связи с футбольными матчами. Это тоже моя сфера деятельности, потому что в Саксонии неонацисты и хулиганы достаточно тесно связаны между собой. Так как я профессионально занят этой темой, мне хотелось бы поговорить о практических аспектах преступлений на основе ненависти, особенно о последних тенденциях.

Как мы уже сегодня слышали, такие незаконные действия, в соответствии с уголовным правом, не являются особым составом преступлений, но мы ведь говорим о том, что может быть поднят вопрос о мотивации, и в соответствии с этим может меняться и наказание. Конечно, надо всегда учитывать мотивацию и долю вины каждого обвиняемого.

Я представлю вам статистику преступлений с политической мотивацией. Хотя до сих пор мы не вели статистики преступлений именно на почве ненависти, потому что нет отдельной статьи, касающейся подобных дел, но в обществе есть осознание того, что такого рода преступления в Германии совершаются.

Мы рассматриваем «преступления ненависти» как часть более широкой темы, связанной с политически мотивированными преступлениями, потому что считаем, что это представляет угрозу безопасности государства. Сюда подпадают и политически мотивированные преступления, совершаемые экстремистами правого и левого толка. С другой стороны, политически мотивированные преступления могут совершаться иностранцами, например, скинхедами из других европейских стран – членами запрещенной партии «Свобода», которая, тем не менее, все еще активна в Германии. Все политически мотивированные преступления регистрируются полицией, такая статистика, безусловно, ведется.

Как вы видите на этой таблице, преступления по политическим мотивам разбиваются на ряд категорий и подкатегорий. Для нашего мероприятия особенно интересны преступления, мотивированные, так сказать, особым складом мыслей. Преступления, совершаемые правыми, подразделяются на антисемитские и преступления общего ксенофобского характера. Это как раз те преступления, которые в Германии сейчас являются, как вы уже слышали, темой политической дискуссии. Именно поэтому политики решили, что необходимо собирать статистику по преступлениям на основе антисемитизма и ксенофобии.

Вы видите отчеты, опубликованные Министерством внутренних дел и Федеральным уголовным агентством, так что это общедоступная статистика (сейчас я ссылаюсь на отчеты с 2007 по годы). Количество таких преступлений в последние четыре года сокращается, но это относится только к той категории, которую мы относим к преступлениям, совершенным правыми. А если мы посмотрим на политически мотивированные преступления в целом, то общее количество увеличивается, как господин Матуше уже сказал. Но это увеличение является следствием увеличения количества преступлений, совершенных левыми, а не правыми.

Недавние тенденции в изменении ситуации с преступлениями на почве расовой ненависти в Германии Источник статистических данных: Отчеты Министерства внутренних дел и Федерального ведомства уголовной полиции 2007 2008 2009 Политически мотивированные преступления, совершенные экстремистами правого толка Включая преступления общего ксенофобского характера Включая преступления на почве антисемитизма Преступления на почве ксенофобии + преступления на почве антисемитизма = преступления на почве ненависти 2007 2008 2009 Политически мотивированные преступления, совершенные экстремистами правого толка 17607 20422 19468 Включая преступления общего ксенофобского характера 2866 2950 2564 Включая преступления на почве антисемитизма 1561 1496 1690 Преступления на почве ксенофобии + преступления на почве антисемитизма = преступления на почве ненависти 4427 4446 4254 Теперь о правых. В последние годы мы видим сокращение примерно на 10 процентов. Похоже, что эта тенденция устойчива. Кроме того, хотя у нас нет надежной статистики по 2011 году, тем не менее, мои коллеги и я считаем, что эта тенденция и в этом году сохраняется Как вы видите, преступления на основе антисемитизма и ксенофобии также сокращаются (примерно на 13%). Это самое низкое количество преступлений с 2001 года, с тех пор, когда стала собираться эта статистика. Хоть одна хорошая новость.

Надо сказать, что большая часть политически мотивированных преступлений связана с пропагандой. И здесь всё: от граффити на стенах до лозунгов в социальных сетях Интернета. Именно поэтому такое сильное увеличение – до 60 процентов. Что касается насильственных преступлений также со стороны правых – уменьшение на 10%.

Еще интересно, что большая часть преступлений, совершаемых правыми, происходит в тех федеральных землях, которые были в составе ГДР. И это те земли, где наиболее низкий процент иностранцев среди населения и, в то же время, очень высокий уровень преступлений на почве ненависти. То есть, жители этих земель относятся к мигрантам заметно хуже, чем в бывших «западных» землях..

В целом в Германии совершается в год шесть миллионов преступлений (в абсолютном исчислении), а количество решенных дел – где-то около 50 процентов, когда предъявляется обвинение. Но я могу сказать, что это статистика полиции, то есть то, что регистрируют полицейские, до расследования. По многим начатым делам обвинение не предъявляется. Иногда полицейские передают дело в прокуратуру и говорят: мы расследовали все, что могли, но дело придется закрывать, потому что или мало доказательств, или во время расследования какие-то ошибки, процедурные нпрушения были допущены полицейскими властями. На самом деле 50 процентов дел, доведенных до суда, – неплохой показатель.

Что касается преступлений по политическим мотивам, то здесь тоже примерно 50% дел поступает в прокуратуру, и 40% правонарушений на политической основе передается из прокуратуры в суд. Часть таких преступлений связана с незаконной пропагандой, с пресечением запрещенных группировок и т.д. Но много и насильственных преступлений. Собственно говоря, 70-75 процентов раскрытых преступлений по политическим мотивам – это насильственные. Это хороший показатель, объясняемый качественной работой специальных полицейских подразделений, в том числе спецназа, а также активной помощью, которую оказывают полиции местные жители.

Позвольте покончить со статистикой и перейти к практическим проблемам собирания доказательств: как можно доказать, что преступление было совершено по политическим мотивам?

Мы уже слышали об американской практике. Взглянем на немецкую.

Вы видите на слайде – с виду вполне приличный парень. В октябре прошлого года в Лейпциге был убит 20-летний выходец из Ирака, который давно уже проживал в Германии. Он был совершенно интегрирован в наше местное сообщество, свободно говорил по-немецки, но выглядел, все-таки, как представитель арабского мира. Человек на слайде, 31-летний немец, вступил с иракцем в драку. Они встретились ночью в парке, неподалеку от центрального вокзала Лейпцига. Драка началась с обычных провокаций типа «отвали», «что ты на меня пялишься», потом ругательства и т. д.. Такая классическая провокация. Внезапно немец начал драться. Представитель Ирака постарался как-то себя защитить, тоже кулаками. И во время драки немец выхватил нож и забил им иракца до смерти. У нас было несколько свидетелей этого преступления. Один из них был другом немца, и двое – друзьями иракца. Они были очевидцами, но никто из них не слышал никаких реплик или восклицаний, указывающих на то, что убийство совершено на почве расовой, этнической ненависти. То есть, доказать, что это преступление с расовой мотивацией сразу было нельзя. Но мы узнали, что этот очень симпатичный парень давно и тесно связан с неонацистами и только что был выпущен из тюрьмы, где просидел четыре года за несколько насильственных преступлений.

Вот вы видите снимки нескольких татуировок, покрывающих всё тело преступника. Вы видите свастику, портрет Адольфа Гитлера, татуировку на пальцах. Вы видите на пальцах правой руки слоган: «Мы не поступимся своей миссией» – это уже характерная татуировка, призывающая к преступлениям на основе ненависти. Но прокурор решил, что этого недостаточно, что у него недостаточно доказательств, что мотивация была расового характера, хотя то, что показано на этих татуировках, как раз свидетельствует о том, что именно такие мотивы присутствовали. Мой коллега все-таки решил, что это простое убийство, без отягчающих обстоятельств, а не на почве ненависти.

Но, к нашему удивлению, суд признал убийцу виновным в политически мотивированном преступлении, сказав, что единственный мотив этого нападения – именно расовая ненависть, и лучшее тому доказательство – документация, представленная на этих фотографиях.

Было известно, что непосредственно до нападения преступник встречался с дружками националистами, они пили в баре. К чему ему было среди ночи приходить в этот парк, поблизости от центрального вокзала, как не в поисках жертв по расовому, этническому признаку? Вот почему он был осужден не за неосторожное убийство. Обвинительный акт был на 80 страницах, и там очень четко говорилось, что никаких других мотивов не усматривается, хотя государственный обвинитель придерживался версии убийства без отягчающих обстоятельств. На самом деле не так часто случается, что суд не соглашается с обвинением, ужесточая приговор.

Конечно же, подсудимый подал апелляцию, и, может быть, мы в следующем году встретимся, и я вам расскажу, что дальше произошло, преуспел ли он со своей апелляцией.

По подобным делам, когда нет объективных свидетельских показаний, очень сложно собирать доказательства, но можно опираться на объективные факты относительно личности подсудимого.

Это очень хороший пример ситуации в Германии.

Если ко мне есть вопросы, я готов ответить на них.

Е.В. ТОПИЛЬСКАЯ Пример действительно яркий. Я бы хотела уточнить. Если взгляды человека – единственное, что может объяснить убийство, достаточно ли это для привлечения к уголовной ответственности за убийство по мотивам расовой ненависти?

К. БРЮКНЕР Мы с коллегой решили, что этого как раз недостаточно, но судья вынес вот такой приговор.

Конечно, был большой прессинг по этому делу, несколько демонстраций сторонников осужденного, слоганы были по всему городу, но судья четко высказал свою точку зрения. Никакой другой причины для этого нападения и убийства не было. Мы знаем, что этот парень просто кипел от расовой ненависти. И еще рука с ножом, которая до смерти забивает жертву, имела такую татуировку. Это для суда было достаточным основанием.

Я тоже был удивлен, как и вы.

Е.В. ТОПИЛЬСКАЯ Да, у нас, к сожалению, а, может быть, к счастью, суд не может выйти за пределы предъявленного обвинения, и если прокуратура или следствие считает, что здесь нет мотива расовой ненависти, то и суд не может усмотреть этот мотив.

К. БРЮКНЕР Я вам хочу сказать, что прокурор представляет суду только факты.

Е.В. ТОПИЛЬСКАЯ Я поняла так, что прокурор поддерживал государственное обвинение и не настаивал на мотиве расовой ненависти.

К. БРЮКНЕР Совершенно верно.

Е.В. ТОПИЛЬСКАЯ Спасибо.

Вопрос у Сергея Борисовича. Профессор Мартыненко, специалист в области уголовно процессуального законодательства.

С.Б. МАРТЫНЕНКО А какие показания дал сам этот татуированный молодой человек, как он пояснил в показаниях свои мотивы?

К. БРЮКНЕР Он вообще ни слова не проронил во время всего судебного процесса.

Е.В. ТОПИЛЬСКАЯ Вопрос есть у судьи Городского суда Константина Александровича Борисова.

К.А. БОРИСОВ Скажите, пожалуйста, по данному делу проводились какие-то экспертные исследования в плане анализа татуировок, значения их, либо суд и другие участники процесса сами уже оценивали, какую смысловую нагрузку несут вот эти наколки?

Е.В. ТОПИЛЬСКАЯ А можно я уточню еще этот вопрос? А вообще проводятся ли такие исследования?

К.А. БОРИСОВ В Соединенных Штатах – практически нет, а в Германии?

К. БРЮКНЕР В этом конкретном случае приглашали специалистов, но у нас есть свои собственные эксперты.

В этом деле приглашение экспертов – нетипично для нас. Обычно у нас нет экспертов. Только если подсудимый обращается к нам с просьбой пригласить эксперта, мы это делаем. Обычно же эксперта не приглашаем.

Е.В. ТОПИЛЬСКАЯ А чего вы ждете от эксперта? Что он должен сказать?

К. БРЮКНЕР Это историческая экспертиза.

Д. САЗЕРС У меня – комментарий, а потом вопрос. Видите, какие у нас разные системы. Это очень ясно продемонстрировано. В Соединенных Штатах прокуроры сами имеют полномочия определить, в чем состоит суть такого обвинения, а судейская ветвь просто говорит: да или нет, доказано – не доказано.

То есть они не могут уже дальше копать, так сказать. Но они могут сказать, что это не совсем доказано, надо доказать весь состав преступления. Но разница между системами есть.

И мой вопрос. Какое количество политических преступлений со стороны правых в процентном соотношении совершается именно неонацистами?

К. БРЮКНЕР Почти все, у нас нет такого различия между неонацистами и правыми в таких преступлениях.

Мы даже отдельно не ведем статистики, когда мы говорим «неонацисты» или «правое крыло».

Д. САЗЕРС А вот ку-клукс-клан? Вы бы сказали, что это правое крыло?

Т. МАТУШЕ Это такое явление, которого практически нет в Германии.

К. БРЮКНЕР У нас есть экстремистская группа – скинхеды, это правое крыло, неонацисты. Но есть также небольшие расистские группы, которые не имеют к ним отношения. И есть группы, совершающие противоправные действия, которым мы не клеим ярлык, что они неонацисты. Но в основном это такие, классические, неонацисты, представители скинхедских групп.

Е.В. ТОПИЛЬСКАЯ Елена Васильевна Сидоренко, руководитель управления Городской прокуратуры, возглавляет отдел государственных обвинителей.

Е.В. СИДОРЕНКО Спасибо.

У нас даже если судье абсолютно ясно, что преступление имеет именно окраску ненависти, если просто даже будет написано: «убивай всех людей, кто нерусский», всё равно судья не примет решения без экспертного заключения. То есть даже когда всем все очевидно и ясно. Казалось бы, юрист с высшим образованием, который умеет читать, анализировать и все понимает… Я считаю, что не всегда надо приглашать специалистов, чтобы определить, какую окраску имеет преступление. Но у нас, действительно, большие проблемы с доказыванием мотивов. Вы привели пример, когда суд не согласился с вами, решил, что это преступление совершено именно по мотивам расовой ненависти, а у нас была обратная картина.

По уголовному делу, где группой скинхедов был убит темнокожий студент из Кот-д’Ивуара, и присяжные как раз сказали, что, им не все понятно… Ну, может быть, потому что, как Наталья Николаевна рассказывала, мы не могли присяжным рассказать, что собой представляют эти люди, что у них была изъята литература соответствующего содержания, что это была достаточно организованная группа, и действовали они по приказу, скажем так. Но, тем не менее, присяжные сказали: да, убийство было, но не доказано, что это по национальной принадлежности. Я понимаю, если жертва и убийца знакомы, и у них личные взаимоотношения, условно говоря, кто-то кому-то дорогу перешел, да, мы можем говорить о каком-то другом мотиве. Но если просто первого встречного человека с другим цветом лица убивают, даже не говоря ни слова при этом… Е.В. ТОПИЛЬСКАЯ То есть такая же ситуация, когда другой мотив не усматривается.

Е.В. СИДОРЕНКО Не было другого мотива. У нас получилось, что мы не смогли доказать это в суде. К сожалению, такая ситуация.

К. БРЮКНЕР Если я правильно услышал, у вас нет возможности зачитывать предыдущие вердикты относительно этого обвиняемого, да? Потому что мы в Германии имеем возможность обращаться к ранее состоявшимся судам и решениям. Вы не имеете на это право?

Е.В. СИДОРЕНКО Если рассматривается судом присяжных, перед присяжными мы ничего не должны говорить о личности подсудимого. Мы говорим о том, что это должно быть изменено в законе, безусловно. Но пока на сегодня это так.

Вот Наталья Николаевна говорила: он перед судом присяжных – стерильный, белый и пушистый, он абсолютно без прошлого. И поэтому мы этим прошлым доказать его принадлежность к какой-то преступной группировке не можем.

Е.В. ТОПИЛЬСКАЯ Хотя это абсурд, потому что личность иногда может указать и на мотив, и на прочие обстоятельства, имеющие значение именно для осуждения.

М. АГОТ У меня вопрос статистического плана. Действительно ли есть существенное различие в преступлениях на основе ненависти между бывшими жителями Западной и Восточной Германии?

После 20 лет объединения эта разница не сглаживается?

К. БРЮКНЕР Надо сказать, что в восточных штатах расовых преступлений больше. И, как я уже сказал, Саксония занимает второе место по этой статистике, когда мы говорим не просто о количестве преступлений, а когда сравниваем количество преступлений и число жителей региона.

Таким образом, по-прежнему, земли бывшей ГДР лидируют в этом направлении. Правда, Северный Рейн-Вестфалия – единственная земля в бывшей Западной Германии, которая дает тоже достаточно высокую статистику. А вся остальная высокая статистика приходится на долю бывшей ГДР.

Это интересный момент. Я уже говорил, что в тех землях, которые раньше были частью ГДР, живет самое малое количество иностранцев на душу населения, и, тем не менее, имеется самое высокое число преступлений, связанных с ненавистью. Вот такая ситуация.

Б.П. ПУСТЫНЦЕВ В дополнение к тому, о чем сказала прокурор Сидоренко, и для сведения наших иностранных гостей. В Петербурге семь лет назад был фантастический случай. Это было первое громкое дело по расследованию убийства на почве расовой ненависти, когда жертвой неонацистов-скинхедов стала девятилетняя девочка из Таджикистана. И хотя всем было совершенно ясно, что это, конечно, убийство с расистской мотивацией, но там непрофессионально работало следствие, и просто присяжным не предъявили достаточных доказательств того, что это расистское преступление.

Е.В. ТОПИЛЬСКАЯ Я должна добавить, что присяжным, на мой взгляд, и не нужны были особые доказательства того, что это убийство на национальной почве. Мы беседовали с присяжными, которые выносили вердикт. И у нас был предпринят такой шаг – инсценировка судебного процесса с участием студентов, которые представляли обвинение, защиту и формировали скамью присяжных. И «игровые присяжные», если можно так выразиться, тоже сказали, что не надо было никакой особой доказательственной мотивировки. Другой вопрос, что если бы вообще не закончилось это дело об убийстве оправданием главного обвиняемого, вернее, подсудимого, то суд встал бы перед необходимостью мотивировать в приговоре побуждение к убийству. А вот это уже сложнее, чем в вердикте, в вопросном листе. Это особенности нашего процесса.

В.А. ВИНОГРАДОВ Я хотел бы узнать, что будет, если этнический поляк, скажем, захочет быть учителем немецкого языка в немецкой школе, но ему откажут, потому что он плохо знает немецкий язык. То есть отказ как бы имеет под собой основания, но вот такая ситуация тоже сомнительная, скользкая.

Б.П. ПУСТЫНЦЕВ Это профессиональная непригодность.

В.А. ВИНОГРАДОВ Я понимаю, что отказ обоснованный. А СМИ он скажет, что его не взяли, потому что он – поляк.

Он в суд пойдет.

Б.П. ПУСТЫНЦЕВ Пусть идет в суд и доказывает свою профессиональную пригодность.

В.А. ВИНОГРАДОВ Но я хочу узнать, как обстоят дела в Германии, если будет такой случай. Работодателя могут осудить?

К. БРЮКНЕР Здесь мы с вами говорим не об уголовном деле. Но на самом деле это тоже проблема доказательства. Если можно доказать, что причина – отсутствие знания языка, то тогда проблемы не будет. Но, безусловно, очень трудно знать, что является правдой в этих делах, какова реальная причина. Например, мусульманские работницы, которые хотят носить хиджабы в каком-то магазине, в супермаркете, здесь был бы затронут вопрос свободы вероисповедания, и можно говорить о неправовой позиции супермаркета. А если речь идет о школе, об учителе языка, то я не думаю, что была бы правовая коллизия.

Д. САЗЕРС Можно мне задать прокурору Сидоренко? Когда вы говорите, что обвиняемый выступает как абсолютно чистый человек перед присяжными, означает ли это, что когда он дает показания, вы не имеете права задавать ему вопросы о его прошлом и о прошлых совершенных преступлениях?

Е.В. СИДОРЕНКО Это наша боль. Мы не можем ему задавать вопросы, даже если это преступление… Я могу привести пример, не относящийся к нашей теме. Подсудимый у нас отбывал ранее наказание за убийство своего родного отца, а потом убил своего отчима, причем таким же способом. То есть, у него, наверное, какое-то непонятное отношение ко всем, кто его родил или кто замещал родителя, но мы не могли сказать присяжным, что он уже отбывал наказание за аналогичное преступление.

К сожалению, у нас так. Я не могу задать ему вопрос относительно его личности. Я даже не могу привести вам какие-то исключения, когда это возможно. Это возможно, когда сам подсудимый вдруг объясняет что-то о своем поведении, допустим, прежней судимостью. И он говорит, что у него плохая наследственность (папа судим, мама судима) и он тоже ранее был судим. Вот ему проговориться можно. А мне., как представителю государственного обвинения, спросить его об этом в присутствии присяжных нельзя. Вот если они признают его виновным, потом мы уже перед профессиональным судьей говорим всё, что думаем по поводу его прошлого.

Д. САЗЕРС Да, это особенности законодательства. В Соединенных Штатах узаконена другая модель.

Обвиняемый имеет право не выступать, вы не можете заставить его выступать в суде. Но если он выступает в суде, то, во-первых, вы можете опровергать его, если он говорит что-то, в чем есть сомнения, и можно подчеркнуть это в присутствии присяжных. И затем у нас есть общее правило представления доказательств. Если на этапе предварительного досудебного расследования прокуроры считают, что это преступление очень похоже на ранее совершенные этим же человеком, то демонстрация данных об этом ранее совершенном преступлении подкрепляет доказательства совершения им этого преступления. И тогда вы можете использовать эти материалы. Однажды у меня было дело грабежа с отягчающими обстоятельствами. Человек вошел в банк, забрал все деньги, а кассиру дал 20 долларов и сказал: ну, это на жену и детей, купи им мороженное (примерно так). В следующий раз, когда он украл деньги, он снова сказал то же самое, снова дав 20 долларов кассиру. И хотя по первому случаю он не был осужден, я имел возможность использовать эти данные, потому что здесь была абсолютная последовательность в действиях и дополнительное доказательство. Таким образом, конечно, на эту ситуацию надо смотреть с разных сторон, потому что открываются разные возможности.

К. БРЮКНЕР В Германии вы можете зачитывать материалы по предварительным делам всегда, когда вам это необходимо. Поэтому в Германии легче в этом смысле работать.

М.Ф. ПОЛЯКОВА Я в прошлом из прокурорской системы, но у меня к этому вопросу другое отношение, чем у Елены Васильевны. Я очень много занимаюсь судом присяжных – этим институтом как таковым, вхожу в клуб присяжных и очень много (ежегодно) работаю с присяжными, которые уже участвовали в реальных процессах. И тестируем людей, которые не были в процессах, выясняем их представления о каких-то проблемах. Когда мы разговариваем с присяжными, выносящими оправдательные вердикты, они объясняют, что оправдание было связано с отсутствием достаточных доказательств вины тех людей, по поводу которых они находились в процессе. Но потом, когда мы их спрашиваем: а если бы вам было известно, что они были судимы за аналогичные преступления, то какое бы вы приняли решение, то они говорили: скорее всего, мы бы обвинили.

Зная многие негативные стороны нашей практики, когда затрудняются раскрыть преступление, найти достаточные доказательства вины человека и начинают примерять какие-то преступления к лицам, ранее совершавшим преступления, но не совершавшим этого данного преступления, здесь очень велика опасность введения в заблуждение присяжных бывшими судимостями. Поэтому я – противник того, чтобы что-то в этом смысле менялось в законодательстве.

К. БРЮКНЕР Безусловно, есть такая опасность, но, с другой стороны, вынесенные ранее приговоры являются частью истории этого человека. Как их можно игнорировать при выяснении всех обстоятельств? Поэтому это и опасность, и дополнительная возможность.

Т. МАТУШЕ Есть еще одно различие в системах. В Германии нет суда присяжных!

К.А. БОРИСОВ Вы в своей речи всё время ссылались на то, что основные проявления преступлений на почве национальной ненависти – со стороны неонацистов. А есть ли сложности в Германии с антифашистскими движениями, проявляют ли они какую-то агрессию по отношению к неонацистским группам и так далее? Совершают ли они какие-либо расистские преступления? Либо это, скажем так, больше политические устные выступления?

К. БРЮКНЕР Когда я говорил о преступлениях, я говорил об антисемитских и ксенофобских преступлениях.

Так мы понимаем преступления на основе ненависти. Но левые преступления тоже есть, безусловно, и как раз их количество увеличивается. Здесь мы говорим не только о пропаганде, но и о насильственных преступлениях в этом спектре левого антифашистского крыла. И очень быстро здесь наблюдается рост.

Здесь не только насилие по отношению к неонацистам, но еще и насилие по отношению к полиции. И полиция является врагом номер один для всех экстремистов. У нас есть дела, когда антифашисты дерутся с неонацистами, полиция вмешивается, и все немедленно атакуют полицейских – и правые, и левые. Подобного рода насильственные преступления являются сейчас темой острой политической дискуссии в Германии.

Политически мотивированные преступления, прежде всего, со стороны левого крыла, совершаются сейчас всё чаще и чаще. А в России какая ситуация?

К.А. БОРИСОВ В России ситуация немного другая. По Санкт-Петербургу, во всяком случае, преступления на данной почве совершаются, в основном, как раз неонацистскими группировками. А крыло антифашистов пытается противодействовать больше, скажем так, словесно: агитация, пропаганда и так далее. Насилие с их стороны – только как способ защиты от нападений со стороны неонацистов.

К. БРЮКНЕР В Германии насильственные преступления со стороны левых также носят такой «антикапиталистический» характер. У нас сейчас много такого рода проблем, например, сжигают дорогие автомобили (БМВ, мерседесы). Это преступления, совершаемые левым крылом. Но худшим врагом для них является полиция.

М.А. САДЫКОВ У меня вопрос к Томасу Матуше. Вы сказали, что большинство преступлений совершается именно молодыми людьми, особенно до 21 года. И вы подчеркнули, что необходимо проводить воспитательную работу с молодежью. Расскажите нам, как именно такая работа проводится в Германии. Есть ли какие-то компетентные органы, которые постоянно профессионально занимаются этим вопросом? Спасибо.

Т. МАТУШЕ В первую очередь, речь идет об образовании, воспитании и развитии в школе. Но, кроме того, мы много работы проводим по предотвращению повторов каких-либо противоправных деяний среди тех, кто уже был замечен на криминальной арене, но хотят сойти с этого пути. Вот для них проводится определенная работа, им оказывается поддержка. Специальные социальные работники помогают тем, кто хочет выйти из криминального мира, в который они, так или иначе, попали.

Что значит «помогают»? Например, помогают, если необходимо переехать в другой город, поменять место жительства, потому что сойти с криминального пути, выйти из этого мира бывает очень трудно. Получается, что люди оказываются под очень большим давлением со стороны своего окружения. Как правило, у таких молодых людей есть много друзей именно в криминальном мире. И если человек хочет выйти из этого окружения, ему, чаще всего, необходимо полностью поменять всё свое социальное окружение. И это совершенно конкретная помощь, которую оказывают социальные службы.

Есть, конечно, много различных инициатив в связи с политическим образованием. Но я думаю, в основе всего лежит школа и то образование, которое получают люди в школе. Поэтому именно от учителей многое зависит, от их профессионализма и гражданской позиции. Именно они должны быть настроены правильным образом.

Е.В. ТОПИЛЬСКАЯ Спасибо.

Уважаемые коллеги, я предлагаю время, оставшееся до обеденного перерыва, использовать, предоставив слово профессору Калиновскому Константину Борисовичу, заведующему кафедрой уголовного процесса Российской академии правосудия и ведущему советнику Председателя Конституционного Суда.

КАЛИНОВСКИЙ Константин Борисович, профессор, заведующий кафедрой уголовного процесса Северо-Западного Филиала Российской Академии Правосудия «ПРОБЛЕМЫ ДОКАЗЫВАНИЯ ПО ДЕЛАМ О ПРЕСТУПЛЕНИЯХ НА ПОЧВЕ РАСОВОЙ НЕНАВИСТИ»

Я думаю, пришло время немного разбавить компанию прокуроров, захвативших микрофон.

Благодарю за возможность выступить на столь представительном и профессиональном собрании. Тема, по которой меня попросили подготовить доклад, касается проблем доказывания по уголовным делам о преступлениях, совершенных на почве расовой или национальной ненависти.

Действительно, обращаясь к российскому опыту, надо сказать, что наше уголовное законодательство предусматривает повышенную ответственность в случае, если преступление совершено по упомянутым мотивам, определяя либо специальный квалифицированный состав преступления, дополнительный квалифицирующий признак (например, убийство, совершенное по мотивам расовой ненависти, квалифицируется по части 2 ст. 105 Уголовного кодекса Российской Федерации, пункту «л» как более тяжкое преступление, чем «простое» убийство, предусмотренное частью 1 этой же статьи), или же рассматривая данное обстоятельство как отягчающее уголовное наказание (пункт «е»

части 1 ст. 63 Уголовного кодекса Российской Федерации).

Тем не менее, социологические данные, которые сегодня уже приводились в выступлении Е.В.

Топильской, свидетельствуют о довольно массовом распространении в российском обществе националистических взглядов и предубеждений. В то же время официальная судебная статистика указывает на незначительное количество преступлений, совершенных по мотивам расовой ненависти.

По данным Судебного департамента при Верховном Суде Российской Федерации, в 2010 году в Российской Федерации было вынесено всего 110 приговоров по преступлениям экстремистской направленности. Часть из них – это преступления, связанные с политическим экстремизмом. Причем почти половина из всех дел (45) были рассмотрены в особом порядке, предусмотренном разделом X Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации (т.е. без исследования доказательств в суде в связи с согласием подсудимого с предъявленным обвинением), а 34 дела были возвращены прокурору в связи с нарушениями уголовно-процессуального закона, допущенными в ходе предварительного расследования.

Можно предположить, что официальное признание наличия факта совершения преступления по мотивам расовой или национальной ненависти происходит в гораздо меньшем количестве случаев, чем таких преступлений совершается в реальной действительности. Представляется, что одной из причин такого положения дел, являются сложности доказывания указанного мотива.


По действующему уголовно-процессуальному закону мотив преступления, равно как и виновность лица в совершении преступления, форма его вины, подлежит доказыванию (пункт 2 части 1 ст. 73 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации). В раздаточном материале имеются рекомендации Пленума Верховного Суда РФ по делам об экстремизме, где на основе обобщения практики этого суда указывается, что причиной подобных преступлений может быть либо мотив национальной ненависти, либо хулиганские побуждения, либо личная неприязнь виновного к пострадавшему, но данные мотивы не могут существовать одновременно*. То есть судам необходимо устанавливать, по какому из этих трех конкурирующих с друг другом и взаимоисключающих друг друга мотивов было совершено преступление. При этом хулиганский мотив понимается как совершение преступления из чувства неуважения ко всему обществу: т.е. преступнику было безразлично кому именно наносить телесные повреждения – чернокожему, белому, желтокожему или вообще первому попавшемуся под руку. Указанное Постановление ориентирует суды на выяснение, какой из этих трех мотивов присутствует, учитывая целый рад обстоятельств (длительность межличностных отношений подсудимого с потерпевшим, наличие с ним конфликтов, не связанных с национальными взглядами, принадлежностью к той или иной расе и др.). Тем не менее, российская судебная практика при доказывании мотива преступления прежде всего ориентируется на использование специальных знаний (помощь соответствующих специалистов и экспертов). В связи с этим возникает ряд проблем.

Во-первых, необходимо ответить на вопрос: а есть ли необходимость (и соответственно законные основания) для привлечения к участию в деле таких специалистов, экспертов при * См.: Пункт 3 Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 28.06.2011 N 11 «О судебной практике по уголовным делам о преступлениях экстремистской направленности».

доказывании мотива преступления? Например, мы видим из предыдущих выступлений, что в судебной практике США такие экспертизы практически не проводятся, и суд сам делает соответствующие выводы.

Аналогичная ситуация складывается и в российской правоприменительной практике при доказывании, например, корыстного мотива при хищениях. Как правило, специально корыстный мотив не доказывается. Если взять обычное дело по краже, то по ней не проводится экспертиза для того, чтобы установить мотив и цель незаконного обогащения. То есть обычно суд, обвинитель исходят из того, что корыстный мотив подтверждается объективными обстоятельствами: самим фактом завладения имуществом, попыткой им воспользоваться. Хотя при внешних объективных признаках завладения имуществом мотивы действий могут быть самые разные, например, хулиганские побуждения. Но в российской судебной практике стандарт доказанности, то есть количество доказательств, которыми требуется подтвердить мотив, например, при хищениях, минимален. А вот если говорить о неприязни национальной, то требуются более серьезные доказательства.

Рассмотрим подробнее механизм доказывания мотива совершения преступлений, связанного с расовой или национальной ненавистью.

Первое, что сразу бросается в глаза, - преступление совершено в отношении лица другой национальности. Мы оцениваем факт, состоящий например, в том, что белый человек избил чернокожего. Этот факт может указать на мотив? Может, но этого явно недостаточно, потому что он может совершить это преступление по любым другим причинам, например, с целью ограбления.

Какие еще обычно доказательственные факты присутствуют? Принадлежность преступника к экстремистским группировкам. Мы говорим, что преступник состоял в нацистской группировке, у него дома находится соответствующая литература, он вообще негативно относится к людям других национальностей.

Достаточно ли данных фактов, чтобы суд признал установленным мотив преступления в виде национальной розни? Видимо, нет, так как остаются весомые сомнения в наличии именно этих побуждений к совершению преступления. Как в примере, приведенном нашими коллегами из Германии, когда преступник был весь в наколках с национальной символикой, что свидетельствует о его нелюбви к чернокожим, но еще не означает, что конкретное преступление совершено на данной почве.

Следующий доказательственный факт, – это отсутствие других мотивов криминальных действий, то есть отсутствие личной неприязни, хулиганских побуждений. Это тоже доказывается по обстоятельствам дела, но здесь возникает интересная ситуация. Что значит отсутствие личной неприязни? В парке у потерпевшего и преступника завязалась беседа, последний же не сразу стал бить ножом выходца из Ирана. Преступнику не нравится, как себя ведет потерпевший, как ест яблоко, как он идет, во что одет, и преступник прежде чем наносить удары, начинает разговор. Или в метро они едут, и у них возникает конфликт. Бывает, конечно, но редко, что сразу совершается убийство.

Обычно сначала возникает разговор, который длится какое-то время, затем происходит конфликт (они пререкаются, толкаются), потом совершается убийство. Но возникает вопрос: а это разве не личная неприязнь? Один другому не понравился как личность, как человек, а не как представитель другой расы;

не понравилось, как он, например, вызывающе одет, в какой позе он сидит. Подсудимый утверждает в суде, что этот мотив не связан с национальностью жертвы, это личная неприязнь.

Выяснение подобных вопросов уже не является столь очевидным. Можно привести еще ряд доказательственных фактов, которые могут указывать на национальный мотив во время совершения преступления: преступник выкрикивал соответствующие лозунги (ты негр или черный, я тебя убью).

Но само по себе это обстоятельство также не является достаточным для вывода. Почему? А если конфликт возник на личной почве? Вот они выпили вместе, начинают драться, он его избил, и потом, знаете, для острастки, человек может сказать: а ты еще и черный, вот так тебе и надо. Но совсем не обязательно, что в таком случае национальная неприязнь была первоначальной причиной, которая привела к преступлению. Просто преступник попутно говорит: а ты еще и не за ту команду футбольную болеешь.

Таким образом, только на основании всей совокупности фактов суд может сделать вывод о том, что, действительно, преступление совершено по мотивам расовой или национальной розни. То есть должна быть достаточность доказательств, а сомнения истолковываются, как известно, в пользу обвиняемого.

При достаточности доказательств экспертиза не нужна, все эти выводы может сделать судья сам. Зачем какие-то специальные знания психолога или этнолога, подтверждающие все эти обстоятельства? И в приведенном коллегами из Германии очень удачном примере, когда преступник имел массу татуировок и убил выходца из Ирана, мы видим, что совокупность фактов позволяла прокуратуре настаивать на доказанности соответствующего мотива в силу очевидности самой ситуации. Судья не высказывал какие-либо сомнения, сторона защиты эти сомнения не формулировала, подсудимый не выдвигал свою версию (совершил преступление, так как потерпевший ему просто не понравился как человек по таким-то причинам, именно как личность, я с ним познакомился в процессе разговора в парке, узнал его отношение к каким-то белочкам, цветочкам – мне не понравилось, поэтому возникла драка).

Вот когда защита выдвигает версию, и она правдоподобна, и обвинение не может ее опровергнуть с помощью других доказательств, тогда суд, наверное, может констатировать недоказанность, сомнение в сути мотива – хулиганский, личная неприязнь или все-таки расовая рознь. И тогда он может юридически истолковать сомнение в пользу обвиняемого, и указать:

поскольку не доказано, будем считать, что этого мотива не было.

В российской практике мы видим, что по таким вопросам почти в каждом таком деле проводится экспертиза. Возникает вопрос: почему? Причем, эксперту в некоторых случаях ставятся совершенно очевидные вопросы. Например, в экспертизах по делу об убийстве Тимура Качаравы исследовалась Интернет-страница, где фигурировали выражения, совершенно оскорбительные, что понятно любому носителю русского языка (а не только лингвисту). Но, тем не менее, эксперта просят ответить на вопрос: а вот это – оскорбительное выражение? А точно оскорбительное? А вдруг нет?

Эксперт говорит: да, оскорбительное.

То есть, некоторые факты очевидны, но, тем не менее, для их установления проводится экспертиза. Почему? Представляется, что суд в некоторой степени перекладывает свою ответственность и свои обязанности оценивать доказательства на эксперта, мол, пусть эксперт скажет, был мотив там или нет? Вот что происходит в российском уголовном процессе – перестраховка, подстраховка. Судья, и прежде всего, следователь, пытаются заручиться такой поддержкой эксперта, чтобы самим не делать выводы даже в очевидных ситуациях.

Пленум Верховного Суда запрещает ставить эксперту вопросы юридического характера, например, вопросы о том, содержатся ли в тексте призывы к экстремистской деятельности. У нас есть такой состав преступления как возбуждение расовой ненависти (ст. 282 УК РФ). Направлены ли информационные материалы на возбуждение ненависти или вражды? Пленум говорит, что нельзя такие вопросы ставить эксперту. Если мы посмотрим реальные экспертизы, такие вопросы или близкие к ним ставятся. Вот это та же самая ошибка, связанная с тем, что судья, следователь, перекладывают свои обязанности по оценке доказательств на эксперта. Внешне это еще выражено в том, что в качестве объекта экспертизы предоставляются материалы уголовного дела в целом, все сведения обо всех доказательствах – пусть эксперт их оценит и скажет, был там мотив или нет… Но это работа судьи. Такая ошибка, на мой взгляд, вызвана не столько недостаточной квалификацией судьи, сколько стремлением к формализации процесса доказывания, к уменьшению роли судебного усмотрения и, в целом, с исторически сложившейся неполнотой (слабостью) судебной власти.


Следующая проблема, которую я хотел бы обозначить, это подмена форм использования познаний. Действующий российский закон различает экспертизу как самостоятельное исследование и помощь специалиста. Последний является таким же профессионалом, как и эксперт (т.е.

компетентным экспертом в своей области), однако его юридическая роль состоит не в том, чтобы провести экспертизу (исследование), а в том, чтобы дать пояснения, справку, пусть даже письменную, но без исследования. Я приведу конкретный пример, чтобы не быть голословным. Правда, он не совсем по национальной мотивации, но по проблемам экстремизма. Кстати, материалы были представлены Санкт-Петербургским городским судом в лице присутствующего здесь судьи К.А.Борисова, в связи с чем выражаю ему признательность. В опубликованном виде таких практических материалов крайне мало.

Речь идет о так называемом известном уголовном деле арт-группы «Война». Обвиняемые совершили акцию «Дворцовый переворот» в Санкт-Петербурге 16 сентября. Это группа художников, которые очень экстравагантно протестуют против власти: они перевернули несколько милицейских машин. Их за это привлекли к ответственности. И по делу встал вопрос: являются ли сотрудники милиции социальной группой? То есть, совершено ли преступление, направленное против определенной социальной группы по мотивам неприязни к этой группе. Была назначена экспертиза по делу. Экспертиза дала заключение, что правоохранительные органы не являются социальной группой. Но по своей сути эта экспертиза оказалась справкой специалиста. То есть, эксперты, располагая материалами уголовного дела, в них даже не заглядывали, они оказались экспертам не нужны. Для ответа на вопрос, который им поставил следователь (является ли социальной группой полиция?) открыли справочники по социологии, статьи ряда ученых, проанализировали их, и вынесли заключение: не является. Уголовное дело им действительно было не нужно, здесь нет предмета исследования как такового. В чем здесь разница? Эксперт проводит самостоятельное исследование и в условиях «тайны совещательной комнаты» дает заключение так, что никто при этом не присутствует: ни следователь, ни судья.

Е.В. ТОПИЛЬСКАЯ Хотя может.

К.Б. КАЛИНОВСКИЙ При составлении заключения эксперта это прямо запрещено. Можно присутствовать только при проведении экспертизы. А специалист работает под руководством, скажем, суда или стороны. Ему задают вопросы, он публично отвечает на них. Есть разница.

Вот эта ошибка также присутствует в нашей практике. Но я могу сказать, что данная ошибка несущественная с точки зрения теории уголовного процесса, поскольку придание более строгой процессуальной формы (наделение большими гарантиями того, кто в них на самом деле не нуждается), не ведет к неверному результату. Это всего лишь потеря времени, потеря средств, так как применяются излишние процедуры, но это не ведет к неправосудному решению, к тому, что кто-то страдает, с точки зрения доказанности обстоятельств дела. Итак, в рассмотренной ситуации не нужно проводить экспертизу, а нужно использовать помощь специалиста.

Следующая проблема – это обоснованность экспертной методики. Я стал изучать опубликованные материалы уголовных дел (их не так много, но они есть) и насчитал порядка восьми различных названий экспертиз, которые применяются по данным делам. Наиболее часто используется экспертиза лингвистическая, которая базируется на филологии, знании языка. Методика ее разработана, она апробирована, и сейчас есть эксперты-лингвисты в государственных учреждениях, их начали готовить (правда недавно), они есть, как ни странно, в системе Федеральной службы безопасности, в Министерстве юстиции, в МВД.

Другая экспертиза, которая проводится, именуется «социально-психологической» (иногда к названию добавляется и «лингвистическая»), или «психолого-лингвистической», или «социально психологическая».

Еще одна экспертиза – геральдическая, когда речь идет об изучении символики. Например, подобные специальные знания применяются при исследовании татуировок для выявления смысла изображений, символов.

Также проводятся социогуманитарные экспертизы, социально-гуманитарные.

Видите, какое обилие названий экспертиз в практике. Но в чем проблема? Экспертиза – вещь достаточно точная, как, например, математика или физика. Но вот когда проводятся такие экспертизы, непонятно, какая используется методика, как ее проверить, как оценить.

Обратимся к известному делу «банды Боровикова-Воеводина», по материалам которого в Санкт-Петербурге, когда 14 человек из нацистских группировок в период 2003–2004 годов совершили ряд преступлений, убивая выходцев из Африки, Азии, с Кавказа. Они же совершили убийство известного петербургского ученого-этнолога Николая Михайловича Гиренко. Это дело рассмотрено в Санкт-Петербургском городском суде. Двенадцать членов группировки были признаны судом присяжных виновными, и два члена банды (Алексей Воеводин и Артем Прохоренко) приговорены к пожизненному лишению свободы, другие получили различные сроки, двое подсудимых были оправданы.

В этом деле проводилась экспертиза, связанная, в частности, с оценкой различных татуировок, которые имелись у подсудимых. Данную экспертизу назвали «комплексная социогуманитарная».

Провел ее доктор исторических наук, историк по специальности и кандидат искусствоведения.

Понятно, что, без всяких сомнений, экспертиза была нужна, так как доказательственная информация скрыта от участников разбирательства дела. Экспертиза значительна по объему, на ее разрешение ставятся различные вопросы, в том числе о применяемой методологии, допустим. Эксперты сами указывают, что производится идентификация, то есть сопоставление изображений татуировок с печатными материалами, известными в литературе.

Что представляет из себя метод исследования? Выявление сюжетных, жанровых, стилистических характеристик;

реконструкция, выявление смысла символики. Для выявления комплекса идеологических представлений, отражающего эти татуировки, какие все-таки специальные знания применяются: исторические, искусствоведческие в целом, или же геральдические?

Вопросы, которые ставятся экспертам, – также большая проблема: от того, как задан вопрос эксперту, зависит и результат экспертизы. Распространенной ошибкой является постановка вопросов общего плана, по «шаблону». Вот, например, вопрос, который был задан экспертам: «Являлось ли нанесение на тело рисунка его индивидуальной отличительностью»? Мало того, что без всякого эксперта понятно, что татуировка есть особая примета на теле. Но по формулировке вопрос некорректный с точки зрения правил русского языка. Даже без перевода, по-русски я не понимаю, о чем идет речь в таком вопросе. Я даже не знаю, как этот вопрос осилят переводчики. Но эксперты как-то отвечают на него! /Оживление в зале/ Е.В. ТОПИЛЬСКАЯ А суды как-то приговаривают.

К.Б. КАЛИНОВСКИЙ Да.

Или уже упоминавшееся дело погибшего Тимура Качаравы. Там тоже были проблемы, связанные именно с методикой экспертизы: как ее проводить, как оценивать, каких экспертов привлекать? И в итоге суды сталкиваются с проблемой, как оценивать эти заключения экспертов.

Завершая свое выступление, отмечу, что проблемы доказывания по уголовным делам о преступлениях, совершенных на почве расовой или национальной ненависти, занимают центральное место среди всех остальных трудностей расследования и рассмотрения в суде данной категории дел.

Отсутствует единая судебная практика по использованию специальных знаний, отсутствуют единые экспертные методики. Поэтому и юристам–ученым, и юристам-практикам, и самим экспертам предстоит еще много работы. Благодарю за внимание.

УЗУНОВА Валентина Георгиевна, судебный эксперт, старший научный сотрудник Музея антропологии и этнографии имени Петра Великого (Кунсткамера) РАН, кандидат философских наук «СОЦИОГУМАНИТАРНАЯ ЭКСПЕРТИЗА ПРЕСТУПЛЕНИЙ НА ПОЧВЕ РАСОВОЙ НЕНАВИСТИ»

Уважаемые господа!

Выступая с последним по очереди докладом на этой конференции, поздно предлагать договариваться о терминах. Но, слушая предшествующие выступления, я поняла, что профессионалы в нашей социогуманитарной сфере и в среде юристов пользуются разной терминологией.

Юристы, похоже, во всех случаях уподобляют научного эксперта исследователю конкретного случая, например, медицинскому эксперту. А специалистом юристы называют, видимо, специалиста широкого профиля, то есть в данном примере - теоретика из области судебной медицины.

Если следовать этой логике, то научные эксперты должны обозначаться только как специалисты, так как все мы – научные сотрудники академических учреждений, имеющие научные степени (каждый в своей области знания, т.е. специализированные) и научные статусы, подтверждающие нашу квалификацию по достаточно широкому кругу вопросов в области социогуманитарного знания. Возникает искомое словосочетание «научные специалисты»:

специалист-психолог, специалист-социолог, специалист-антрополог. Лично мне безразлично, как меня станут называть, так как на каждом этапе действий с материалами уголовных дел один и тот же научный аналитик получает разные обозначения. Наверное, эти усложнения продиктованы процессуальными тонкостями, которые я не стану обсуждать. Для меня существует практический опыт поэтапного движения анализа материалов дел по ст. 282 УК РФ.

Этап доследственной проверки, когда работникам правоохранительных органов требуются специальные познания. Фактически это научное консультирование (в устной или письменной форме).

Обычно долгое устное общение на рабочем месте заканчивается предложением научного сотрудника написать заключение по какому-то небольшому тексту, что значительно ускоряет процесс объяснения и стремительно приводит к взаимопониманию, так как следствию необходима требуемая информация уже на стадии оперативной разработки. В случаях такого консультирования мы подписываемся, указывая занимаемую должность и научную степень.

Этот же этап доследственной проверки может быть многократно усложнен. Прежде всего, из-за объема предоставляемых материалов: книга или много книг, подшивка газет за год или за несколько лет, журналы, брошюры, DVD-диски с кинолентами. Конечно, в этом случае на имя директора и ученого секретаря академического учреждения поступает официальное письмо (на бланке, с подписями и печатями) с просьбой провести социогуманитарное исследование. Запрашивающая сторона излагает в произвольной форме вопросы, которые ее интересуют. А интересует ее, по сути дела, определение целевой направленности информационных материалов. Чаще всего, директор распоряжается провести комплексную экспертизу, то есть просит объединиться нескольких специалистов: лингвиста, историка, социолога. В этом случае, видимо, все мы называемся научными исследователями. Скажу сразу, что следователю довольно трудно поставить перед учеными вопросы, которые не были бы связаны с оценкой деяния, если деяние включает в себя не только написание текста брошюры, но, например, и массовое ее распространение. Поэтому в формулировках вопросов бесконечно варьируются языковые и изобразительные средства целенаправленного возбуждения вражды и ненависти.

Могут ли сами юристы выступить в роли, например, психолингвистов, то есть убедительно проанализировать и изложить специфику речевого поведения? Не знаю, может быть, и могут, если их этому учат. Могут ли сами юристы предпринять интент-анализ политических текстов? Не знаю, может быть, и могут: недавно на эту тему вышла специальная книга сотрудников Института психологии РАН.

Видимо, ситуация выглядит так: кто может – тот не обращается к научным экспертам, а тот, кто не может – благодарит за помощь. Вот в адрес этих благодарных следователей и рождаются упреки, мол, сами могли бы разобраться, а не выстраивать свою аргументацию с привлечением экспертных знаний. Чаще всего это происходит, когда следователь – молодой и неопытный, и научный сотрудник принимает решение ему помогать, даже если ему самому дело представляется простым. Но ведь в жизни бывает и так, что некоторые подсудимые знают УК едва ли не лучше, чем дипломированные юристы, но дело-то не в знании, а в умении. На мой взгляд, именование ученых помощниками следователей в делах особой общественной значимости, к которым относятся дела по 282 УК РФ, не должно вызывать возражений. Этот этап интересен научным специалистам, прежде всего, по той причине, что они помогают следствию в грамотной постановке вопросов для следующего этапа продвижения возбужденного уголовного дела.

Экспертные научные заключения для судов очень трудоемки. И прежде всего по той причине, что ученые должны соблюдать определенный предписанный им порядок изложения анализа материалов дела, в том числе описать и избранные методы своего исследования. Каждая научная дисциплина имеет множество таких методов. Поэтому вызывают оторопь требования юристов «назвать свой метод исследования». Ответ всегда содержится в конце текста заключения научного эксперта – это убедительный список использованной им научной литературы.

Сетования на тему, что не существует методики проведения научной экспертизы, мне непонятны. Существует множество учебных пособий для будущих юристов, методических рекомендаций для работников правоохранительных органов, монографических исследований, сделанных на основании большого практического опыта в области судебной психологической экспертизы, и работ, обобщающих способы и технологии информационно-психологического воздействия. Возможно, речь идет о том, что отсутствует методика подготовки юристов по проведению текстологического и коммуникационного анализа. Для гуманитариев все есть текст, включая любые изобразительные и звуковые ряды. Передать эту познавательную установку вполне возможно, ведь мы учим «своих» студентов. Главное на этом направлении – заинтересованность в обретении языка взаимопонимания. Это трудно. Но когда-то было трудно договориться социологам с математиками, психологам с лингвистами…И так до бесконечности в истории науки, в которой, по счастью, зафиксировано, что максимальные успехи были достигнуты именно на «перекрестках»

разных дисциплин. Видимо, мы еще не дошли до своего «перекрестка». Возможно, что на сегодняшний день в наших рядах больше сторонников размежевания, чем сторонников движения в направлении сотрудничества.

Мне кажется, что с 1992 года, когда в Санкт-Петербурге прошла международная конференция по проблемам защиты от посягательств на национальное равноправие и ответственности за разжигание межнациональной розни, накоплен достаточно большой опыт практической деятельности с участием научных экспертов в процессах судопроизводства. Но правильно говорил профессор Калиновский, что трудно достать материалы, для того чтобы их проанализировать и обобщить. Да, ему трудно. Знаете, кому не трудно? Совершенно не трудно подсудимым, потому что как только научный эксперт появляется в деле, как только он сделает свое заключение, то немедленно адвокат и подсудимый знакомятся с его текстом. А что происходит на следующий день? На следующий день текст научной экспертизы выкладывается в Интернет. Я не отвлекаюсь на вопросы об авторских правах, хотя почти каждый серьезный экспертный текст – это научная, часто очень оригинальная работа, которую сами эксперты публиковать не имеют права. Зато через Интернет и через судебные архивы тексты экспертных заключений оживают самым непредсказуемым образом, что создает прямую угрозу деятельности самих ученых. Я хочу привести доказательство этому утверждению.

Николая Михайловича Гиренко убили в 2004 г., когда он работал экспертом по материалами дела «Шульц-88». И вот по радиоприемнику 12 октября 2011 года слышу:

В помещении частной типографии арестован тираж (500 экземпляров) книги Дмитрия Владимировича Боброва «Избранная публицистика. 2025. Гибель России? Футурологическое исследование», представляющее собой собрание его заметок, прежде размещенных в блогах на его сайте.

Дмитрий Бобров - известный русский националист и национал-социалист. С середины 1990-х принимает участие в деятельности русских национальных организаций.С 1996 года участник движения «скинхедов национал-социалистов». В 2001 году создал и возглавил боевую группу, получившую название «Шульц-88». В 2003 году арестован по обвинению в совершении преступлений экстремистской направленности. Приговорён к шести годам лишения свободы.

После освобождения осенью 2009 года активно занимается общественно-политической деятельностью. Является координатором общественной организации «Национальная Социалистическая Инициатива» [«этнополитического объединения «Русские»]. Тираж его книги задержан для проведения экспертизы».

Далее ведущая передачу добавляет:

«В Интернете активно читается книга Дмитрия Владимировича Боброва «Записки военнопленного», которая вскоре будет опубликована...».

Кстати (это добавление уже от меня), в этой книге «Записки военнопленного» рассказывается об убийстве в 2004 г. Н.М. Гиренко, описаны те «сдержанные» эмоции, которые испытал героический «Шульц-88», получив сообщение об убийстве «своего эксперта». Подробно рассказывается о том, как соратникам следует относиться к тексту научной экспертизы... Если кратко, то смысл его рассуждений следующий: этих текстов научных экспертиз просто не должно существовать, не должно быть никакой научной экспертизы в материалах дела.

Так вот, меня ведь не то удивляет, что там рекомендует Бобров-Шульц. Я от этого человека и не ждала, что он «встанет на путь исправления», именно потому, что знала содержание экспертного заключения по анализу его текстов. Но я и не ждала того, что его будет рекламировать уважаемая радиостанция «Эхо Москвы в СПб» как современного писателя. Более того, - как известного русского националиста и национал-социалиста, как общественно и общественно-политического деятеля, который возглавляет фонд помощи заключенным «Русская помощь», как участника Русского комитета при фракции ЛДПР в Государственной Думе, как человека, книгу которого, по всей видимости, все должны прочитать с большим интересом.

Слушатели узнали о «несгибаемом Шульце», который продолжает после тюрьмы «свою борьбу», создает новую организацию - «Национальная Социалистическая инициатива» здесь, на Северо-западе. Одновременно внимательные слушатели узнали и о том, что ФСБ не оставляет Дмитрия Владимировича Боброва без своего контроля. Было сказано, что судьба тиража его брошюры будет решена после того, как будет проведена научная экспертиза. И вот тут особо заинтересованные слушатели зададут себе вопрос: «А кто был экспертом по делу «Шульц-88» тогда, когда на шесть лет посадили Диму Боброва? Ах да, тот эксперт, которого тогда же, в 2004 г., и убили...?!!!

Я хочу подчеркнуть, что во всех этих националистических движениях групповое сознание играет очень существенную, ведущую роль. Именно оно помогает участникам национал социалистических формирований коллективно создавать «МЫ-образы». Для националистов «МЫ образ» - это то главное, что они воспитывают в себе, это то основное, что лидеры внушают своим соратникам. Но если к ним нет вопросов, то есть вопрос о наличии (или отсутствии) потребности общества в героизации таких типов как «Шульц-88».

Посмотрите, кто пишет предисловие к брошюре Дм. Боброва – доктор исторических наук, профессор МГИМО Валерий Соловей - один из соавторов книги «Несостоявшаяся революция», в которой утверждается: «Дефицит воли у русского национализма несравненно губительнее дефицита интеллекта» (стр.541). При таком авторитетном одобрении у русских национал-социалистов воли к действию значительно прибавится.



Pages:     | 1 || 3 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.