авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 | 12 |

«ТОГО ЖЕ АВТОРА: I. Шекспиръ и его критикъ Брандесъ. II. Добро въ ученіи Толстого и Нитше. III. Философія Трагедіи (Достоевскій и ...»

-- [ Страница 10 ] --

самымъ глубокимъ и самымъ потрясающихъ переживаніемъ его было внезапное открытіе, что законъ не спасаетъ, что онъ не за­ щитить отъ пропасти, что онъ только тонкая паутина, до вре­ мени скрывающая отъ людей бездну погибели. Лютеръ былъ монахомъ, Лютеръ принялъ и добросовстно выполнялъ трудные монашескіе обты^ въ надежд, что онъ «добрыми длами» спа­ сетъ свою душу. І Лютеръ же, какъ онъ самъ впослдствіи раз­ сказывали вдругъ убдился, что принявши монашескіе обты, —• онъ совершилъ самое богопротивиое дло, что онъ обрекъ этимъ свою душу на вчную гибель. Это переживаніе, этотъ «опытъ» до такой' степени необыченъ, такъ мало похожъ на то, что происходитъ съ людьми, что многіе отказываются врить ему или истолковываютъ его такъ, чтобы можно было «прими­ рить» его съ нашими иредставленіями о содержаніи душевной жизни людей.

Но Лютеру можно, Лютеру должно врить. И необычный опытъ, если даже,онъ идетъ въ разрзъ со всми нашими p r i o ­ r i — отвергнуть мы не вправ. Я уже у называлъ, что такое же пришлось пережить и Нитше, — и отсюда возникла его идея «по ту сторону добра и зла», которая есть только боле совре­ менная формулировки лютеровской « s o l a f i d e ». Если ие все обманываетъ, то и видніе ап. Павла на пути въ Дамаскъ гово­ ритъ намъ о томъ-же. И для апостола Павла, который пресл довалъ во имя «закона» Христа, «вдругъ» (о, какъ цнны эти «вдругъ» и какъ мало «философія», благодаря своимъ традиціон­ ныхъ методамъ и своему страху предъ «ирраціональныхъ» Я уметъ использовать ихъ!) стало ясно, что «законъ пришелъ для того, чтобы умножилооь преступленіе»

Трудно и представить себ то потрясеніе, которое испы­ тываетъ человкъ, когда онъ длаетъ такое «открытіе». И еще трудне представить себ, какъ живетъ человкъ посл такого «открытія». Вдь законъ, законы — это то, чмъ держится міръ.

Горацій, мы помнимъ, утверждалъ, повторяя стоиковъ: s i f r a c lus Mlabatur orrais, i m p a v i d u m f e r i e n t r u i n a e. И Гегель хвалился тмъ, что онъ не мене «мужествененъ», чмъ языче сюіе философы, и тоже не испугается, если даже небо на него обрушится. Но вся сила въ томъ, что вмст съ законами, кото­ рыми держалось небо, падаютъ и законы, которыми держится мужество и вс прочія добродтели язычииковъ. Да и суть ли эти добродтели — по длинныя добродтели? Не правъ-ли бл.

Августинъ — v i r t u t e s g e n t i u m p o t i u s v i t i a s u n t ? И Гора­ цій, и Эпиктетъ, и Маркъ Аврелій, и нашъ современникъ Гегель —• вовсе не добродтельные люди, примръ которыхъ заслужи­ ваетъ подражанія. Вс они должны бы повторитъ за Лютеромъ его страшное признаніе -— е с е е, D e u s, t i b i оео i m p i e t a (em et b l l a s p h e m i a m p e r t o t a m m e a m v i t a m. Покорность закону —• есть начало всякаго нечестія. Конецъ же нечестія -— обожествленіе законовъ, тхъ «вчныхъ и нематеріальныхъ ис­ тинъ, зависятцихъ отъ единой истины», о которой намъ разска зывалъ Паскаль...

Но, вдь и въ Вибліи, скажутъ, есть законы, Моисей прия нялъ законы съ Оиная и т. д. Зачмъ они? Пустъ опять гово­ ритъ Лютеръ — онъ разскажетъ намъ о томъ, что услышалъ Паскаль на томъ суд, къ которому онъ аппелировалъ противъ Рима и міра: « D e n s es L D e u s h u m i l l i u m, o p p r e s s o r u m, desperalorum, el eorum, qui prorsus in nihilo redacli sunt, ejusque n a t u r a est exaltare h u m i l e s, c i b a r e e x u r i e n f e s, illuiminare caeicos, m i s e r o s et aff/liotos c o n s o ­ la r i, p e c c a l o r e s j u s t i f i e a r e, m o r l u o s v i v i f i c a r i, d e s p e r a los el d a m n t e s sallvari etc. E s t e n i m c r e a l o r o m n i p o t e n s ex nihiilo faoiens o m n i a. A d h o c a u l e m suurn n a t u r a l e el. p r o p r i u m opus n o n s i n i l e u m p e r v e n i r e n o c e n t i s s i m a pestit illla, o p i n i o j u s l i t i a e, quae n o n v u l l esse p e c a t r i x, i m m u n d a, m i s e r a et d a m n a l a, secl j u s l a, s a n c t a etc. Tdeo oportet De u m a d h i b e r e m a l l e u m istum, legem scillicet, quae f r a n g a l, c o n t i m d a l, c o n l e r a t e t p r o r s u m acl n i h i l u m redigat b a n c b e l l u a m c u m sua v a n a fiducie., s a p i e n t i a, j u s t i l i a, p o t e n t i a, ut tandem suo m a l o d i s c a l se p e r d i l a m et d a m n a l a m ». Таково происхожденіе и назначеніе «закона»

— того, что «философы» почитали, какъ вчную и нематеріалъ ную, а потому поолднюю, божественную истину. А вотъ и за­ ключеніе Лютера: «Tdeo q u a n d o d i s p u t a n d u m est de j u s t i l i a, vi la et s a l u l e aeterna o m n i n o r e m o v e n d a est ex o o u lis lex, quasi n u n q u a m f u e r i t a u l f u l u r a sit, sed p r o r s u s n i h i l e s t ». Я не могу, къ сожалнію, привести всего, что гово­ ритъ Лютеръ въ своемъ комментарія къ посланію къ Галатамъ по поводу словъ ал. Павла l e x p r o p t e r t r a n s g r e s s i o n e m а р posita est. Вся его песлыханная по напряженію борьба съ Рнмомъ — была борьбой съ «закономъ», съ «иематеріальными»

и «вчиыми» истина ми, отъ которыхъ католичество, и посл осу­ жденія Пелагія, никогда не могло отказаться. Онъ самъ чувство­ валъ лучше, чмъ его противники, до чего онъ договорился. Онъ ясно видлъ, что подъ нимъ разверзается бездна, въ которую грозитъ провалиться и онъ, и весь и міръ. Онъ знаетъ, какъ и другіе, что «закономъ» держится все. Онъ пишетъ: n e c ego a u s i m i l a l e g e m a p p e l l a r e. sed p u t a r e m esse s u m m u m b l a s p h e m i a n i n D e u m, n i s i Pauilus p r i u s h o c f e c i s s e t ».

Но и Павелъ не мене ужасался своему открытію. И онъ бы не осмлился говорить то, что говорилъ, если бы въ свой передъ но могъ «онерться на пророка Исаію, дерзновеніе котораго и безмрпо пугадо и неотразимо влекло къ себ.. Онъ тоже гово­ рить: «Исаіяже имлъ дерзновеніе сказать ('Hoaia 5е акохоХ\іа ха! Хгугі) : Меня нашли не искавптіе Меня ;

Я открылся не вопрошавпгимъ обо Мн». Какъ принять эти дерзновенныя утвержденія? Богъ, самъ Богъ нарушаетъ высшій законъ спра­ ведливости: Онъ открывается тмъ,.кто о немъ не вопрошаетъ, Его находятъ т, кто Его не искалъ. И разв можно промнять^ на такого Бога — Бога философовъ, единую нематеріальную* истину? И разв возрожденіе, отвернувшееся отъ библейскаго Бога, и Декартъ, сдлавшій во исполненіе завтовъ своего вре­ мени попытку se passer de D i e u, не были правы? И Паскаль, звавшій людей къ суду Всевышняго, не предавалъ общечелов ческаго дла и не былъ отступникомъ? Гд правда? Что лучше?

YIII Мы стоимъ передъ величайшими трудностями, которыя зна­ етъ исторія человческой мысли. Уже самая постановка вопроса, какъ я уже указывалъ, кажется недопустимой. Что лучше? Точ­ но «объективная» истина считается съ тмъ, что лучше и что хуже! Точно отъ людей зависитъ — выбрать ли Бога, всемогу­ щаго Творца, по своей вол создавшаго все изъ ничего, или «за­ конъ», т. е. вчный и нематеріальный принципъ, изъ котораго съ той естественной необходимостью, съ которой въ математик вытекаютъ вс теоремы изъ опредленій и аксіомъ, вытекъ и міръ и заселяющіе міръ люди! Имютъ-ли значеніе вс чело­ вческія «лучше» и «хуже» предъ лицомъ объективной истины?

И, затмъ, если такъ можно спрашивать, то кому дано отвтить на этотъ вопросъ? Аристотелю и Декарту, или Исаі и ап. Па влу? Они хоть и геніальные мыслители и вдохновенные пророки, но все же люди, стало бытъ, нельзя вврить имъ каждому въ от дльности или всмъ вмст власть ршать судьбу міроздаиія.

И, наконецъ, ихъ много было, геніальныхъ мыслителей и вдо­ хновенныхъ пророковъ, — кто поручится, что они сойдутся на одномъ ршеніи? Наврное, не сойдутся, больше — не сошлись.

Чтобъ сойтись, нулшо истребить вс «лучше» и вс «хуже», ко­ торыя всегда были и будутъ началомъ разъединенія и борьбы (какъ и вс человческія Я ) и покориться безличному и без страстному началу, оно же стоитъ надъ «лучше» и «хуже» и, вмст съ тмъ, обладаетъ той принудительностъю, которая обез­ печиваетъ ему повиновеніе i n saeculla saecoilorum даже са мыхъ строптивыхъ существъ. Этотъ путь и избрали «философы».

и избрали, копечно, имя для того «достаточное» основаніе — похвалы и угрозы разума заставили ихъ совсмъ позабытъ о существованіи Хозяина.

Съ Паскалемъ произошло иное. Ему не дано было выбирать, какъ не дано было выбирать пророку Исаі или ап. Павлу, и «достаточныхъ основаній» для ршенія у него не было. Въ ка­ кой-то моментъ иепостижимая сила толкнула его, и толкнула въ направленіе прямо противоположномъ тому, котораго держатся люди. И даже толчекъ загадочнымъ образомъ былъ совершенно не похожъ на то, что обычно толчкомъ называется. И слово на­ правленіе получило новое значеніе, котораго оно никогда не имло. Мы помнимъ, что разсказывали біографы и ясновидящіе о Паскал: ужасная, безсмысленная болзнь, и тоже ужасная, безсмысленпая пропасть. Даже духовные руководители его изъ янсенистовъ лчили его отъ болзни и всячески старались за­ крытъ отъ него пропасть.

А межъ тмъ «болзнь» Паскаля и его «пропасть», пови­ димому, и были тмъ загадочнымъ толчкомъ, тмъ благодатнымъ даромъ, безъ котораго Паскалю никогда не открылась бы его истина, Паскаль вправ былъ бы повторять вслдъ за Нитше:

своей болзни я обязанъ своей философіей. Не было бы пропа­ сти — не было бы паскалевской философіи. Все, что Паскаль разсказываетъ въ своихъ P e n s e s, сводится къ описанію про­ пасти. Происходитъ на нашихъ глазахъ чудо изъ чудесъ. Па­ скаль постепепно пріучается любитъ пропасть. Нтъ почвы подъ ногами — это страшно, безумно страшно. Не на что опереться, чувствуетъ подъ собой раскрывшугося бездну, готовую погло­ тить тебя и ужасъ неминуемой гибели, изъ груди вырьгвается страшный вопль: Господи, Господи, отчего ты меня покинулъ — кажется, все копчилось. И точно, что-то кончилось, но что-то и началось. Пришли новыя, непостижимыя силы, пришли новыя откровенія. Нтъ почвы подъ ногами, нельзя, какъ прежде, хо­ дитъ по земл — значитъ: нужно не ходитъ, нужно — летатъ.

И, конечно, старый нематеріальныя истины, такъ прочно сбитыя въ одно цлое тысячелтней человческой мыслью, не только не помогаютъ въ этомъ дл человку, но больше всего мшаютъ ему. Ои, — эти v e r i t a t e s aeternae, — все продол жаютъ неумолимо твердить, что по своей природ человкъ дол­ женъ ходитъ, а не летатъ, стремиться къ земл, а не къ небу.

Что тамъ, гд ужасъ, тамъ, гд страшно, тамъ нтъ и быть не можетъ добра. И такъ какъ самое страшное — это нарушеніе «за­ кона» и ослушаніе того самодерлшвнаго повелителя — разума, quo nos laudabiiles vell vituperabil.es s u m u s, и который яв­ ляется источникомъ всхъ законовъ, то нужно броситъ вс дер зновенныя попытки, смиренно покориться неизбжности, въ этомъ смиреніи видть свою добродтель и въ этой добродтели нахо­ дить свое «высшее благо». Высшее достиженіе человка — по­ корность законамъ разума и роясденной разумомъ морали. И Богъ, самъ Богъ требуетъ отъ человка прежде всего и посл всего покорности и послушанія.

И вотъ, Паскаль одинъ изъ тхъ рдкихъ и для людей вч но непостижимыхъ избранниковъ, который почувствовалъ, или ко­ торому дано было почувствовать, что «повиновеніе» есть начало всхъ земныхъ ужасовъ, начало смерти. Законъ пришелъ, чтобы умножилось преступленіе, какъ говоритъ ап. Павелъ. Законъ лишь молотъ въ рукахъ Бога, которымъ Онъ раздробляетъ ув­ ренность человка, что надъ живыми существами властвуіотъ вчные, нематеріальные принципы. Или еще точне: законъ при­ шелъ къ человку, когда онъ, забывши предупреэденіе Бога, соблазнился деревомъ познанія добра и зла, сорвалъ и вкусилъ съ него плоды — вс эти безчисленные p u d e l, i n e p t u m, i m ­ p o s s i b i l e, на которыхъ воздвигнуто зданіе нашей науки. Свтъ знанія, котораго не было въ раю до грхопаденія, принесъ че­ ловку его ограниченности указавъ ему мнимые предлы воз­ можнаго и иевозможнаго, должнаго и не должнаго, загадочнаго начала и неизбжнаго конца. Пока не было «свта», не было ограниченности, все было возможно, все было «добро зло», были начала, но не было концовъ, и слово «неизбжность» было такъ же безсмысленно, какъ сейчасъ для насъ слово «свобода». Свтъ принесъ съ собой стыдъ предъ райской наготой и страхъ передъ земной смертью.

«Объяспить» все это людямъ невозможно. Вдь всякое объ­ ясненіе — есть освщеніе, а свтъ выявляетъ какъ разъ то, отъ чего нулшо избавиться, съ чмъ нужно бороться. Декартъ стре­ мился къ ясности и отчетливости. Древніе философы оболоттвили разумъ. И мы вс хотимъ ясности и идемъ за разумомъ, который открываетъ намъ вс тайны, но молчитъ только объ одной, о на ходящейся подъ нами пропасти. Даже товарищи Паскаля по Поръ-Руаялю не хотятъ принимать сказаніе Библіи о грхопа­ деніи во всей его загадочиой полнот. Они считаютъ — иногда и Паскаль такъ говорилъ, —• что грхъ перваго человка вовсе не въ томъ, что онъ вкусилъ отъ дерева познанія добра и зла.

Въ этомъ не было бы бды, въ этомъ было бы счастье, ибо по­ знаніе есть s u m m u m b o n t i m, выше и лучше котораго нтъ ничего на свт. Бда произошла лишь оттого, что Богу взду малось запретить Адаму касаться какъ разъ этого дерева. И пер­ вородный грхъ въ томъ, что Адамъ ослушался Бога. Ибо Богъ, какъ и люди, какъ и т идеальный сущности, которыя люди со­ здали — мораль и разумъ — прощаютъ все, что угодно, кром ослушанія. Такъ что, если бы Богъ запретилъ сть сливы или груши, и Адамъ въ этомъ его ослушался, то послдствія были бы т-же — пришли быліемощи, страданія и сама смерть. И вс потомки такъ-же отвтили бы за ослушаніе х^дама, какъ отвча ютъ и теперь. Такъ, говорю, обычно толкуготъ сказаніе о грхо­ паденіи съ тхъ поръ, какъ Библія попала въ руки людей эл­ линскаго образованія. Въ Бог хотятъ видть «безусловное» и «нематеріальное» начало, которое, какъ и вс извстныя намъ начала, автоматически и потому безпощадно казнитъ всякій по­ пытки живыхъ существъ отклопиться, по свободному выбору, отъ установленныхъ имъ законовъ. Такъ до сихъ поръ толкуютъ Биб­ лію — несмотря на вдохновенный слова пророка Исаіи и про­ никновенный посланія ап. Павла. Ничего удивительнаго въ этомъ нтъ: когда «разумъ», тотъ разумъ, который черезъ сорваиный Адамомъ плодъ вошелъ въ міръ, берется толковать Библію, онъ всегда подставитъ свои собственныя истины на мсто чуждаго ему откровенія. Вдь и откровеніе должно быть «разумнымъ», и Богъ трепещетъ предъ осужденіемъ разума и въ его похвалахъ видитъ свое s u m m u m bonum IX Самое поразительиое въ философіи Паскаля, такъ непохо жей на то, что принято считать между людьми. истиной, это его попытки освободиться отъ власти разума. Какъ ни связываетъ его контроль Поръ-Руаяля и преданія богослововъ, истолковав шихъ на эллинскій ладъ библейское сказаніе о грхопаденіи, какъ страстно ни стремится онъ придать всмъ своимъ утвержде ніямъ характеръ «общеобязательности», т. е. оправдать ихъ предъ судомъ разума, его «послдняя» мысль, въ копц концовъ, все­ же прорывается рзкимъ диссонансомъ сквозь цпи убдитель ныхъ доводовъ, къ которымъ онъ прибгаетъ, какъ и полагается апологету, исходящему изъ предположенія, что истина Божеская, какъ и человческая, въ «закон», которому вс ненавистный «Я» доллшы безусловно повиноваться. Даже въ прославленномъ «пари» своемъ, въ которомъ Паскаль берется математически до­ казать, что разумъ съ очевидностыо и со всей повелителъноотыо, очевидность сопровождающею, требуетъ отъ человка вры, даже въ этомъ, такъ «научно» поотроенномъ разсужденіи Паскаль, вдругъ, точно забывши все, о чемъ онъ хлопоталъ, провозглаша­ етъ свое ошеломивтпее всхъ: « n a t u r e l l e m e n t m m e c e l a vous f e r a c r o i r e et vous a b t i r a ». И когда воображаемый собесдникъ отвчаетъ: m a i s c'est que je crains,Паскаль, съ ясными и спокойными глазами, каігь будто бы рчь шла о самомъ обыкновенномъ предмет, говоритъ: et p o u r q u o i ? qu'avez vous h p e r d r e ? Что вы потеряете, отрекшись отъ разума?

Если бы это сказалъ не Паскаль, молшо было бы шшать плеча­ ми или расхохотаться. Явное дло, что говоритъ либо глупепъ, либо безумецъ. Но пе даромъ паскалевское « s ' a b t i r » и qu'avez vous p e r d r e ? возбуждаетъ такую тревогу даже сре­ ди нашихъ полусонныхъ современниковъ, завороженныхъ чарами иовйпгихъ теоріи познанія. Вдь въ этихъ словахъ, словно въ ящик Папдоры, зажаты вс возможныя безсмыслицы, а стало быть, по нашему, и ужасы. Попробуйте открыть ящикъ, и изъ него вырвутся на свтъ Божій вс n o n pudet, q u i a p u d e n d u m est, p r o r s u s c r e d i b i l e quia i n e p t u m, c e r t u m q u i a i m p o s ­ s i b i l e, a вмст съ нимъ и вс приведенныя къ покорности и молчанію человческія Я, которыхъ и самъ Паскаль такъ боялся и такъ ненавидлъ.

И все же Паскаль штото^лф ка\ Xyet — забылъ вс стра­ хи и грозящія бды и сказалъ, что сказалъ. Т. е., не забылъ, — а открыто пошелъ навстрчу всему этому. И сколько бы ни ув щевалъ его разумъ — все безполезно: ни похвалы, ни угрозы разума иа него не дйствуютъ. Выло-ли это то, что у Платона называлось почетнымъ словомъ vd\ivr\oi, или что мы презри тельно называемъ атавизмомъ, но онъ вспомнилъ библей ское сказаніе о грхопаденіи. И чары разума потеряли надъ нимъ свою власть. Онъ уже не боится, какъ боится вс и какъ боялся онъ самъ, прослыть глупцомъ, онъ смется надъ добро дтелыо, которая довольна сама собой и своими врноподдан ными обитателями конюшни. Мы помнимъ, какъ отшатнулся онъ отъ единой и иематеріальной истины, провозглашенной Возрож деніемъ, какъ ненавидлъ онъ Декарта и какъ презиралъ онъ s u m m u m b o n u m древнихъ философовъ...

Чтобъ избавиться отъ всего этого, есть одинъ способъ: от­ казаться отъ veritatee aeternae, отъ плодовъ съ дерева позна­ нія — s'abtir. Не врить ничему изъ того, что возвщаетъ разумъ. Уйти изъ освщенныхъ мстъ, ибо свтъ выявляетъ ложь. Возлюбить тьму: q u ' o n ne n o u s r e p r o c h e pas le m a n q u e de cllart car n o u s en faisons p r o f e s s i o n.

Вдохновляемый библейскимъ откровеніемъ, Паскаль созда­ етъ совершенно своеобразную «теорію познанія», идущую въ раз рзъ съ нашими представленіями о существ истины. Первое основное предположеніе или аксіома познанія: истину, если ее показать, можетъ увидть всякій нормалъный человкъ. Паскаль, для котораго Библія была главнымъ источникомъ познанія, за­ являетъ: on n ' e n t e n d r i e n a u x ouvrages de D i e u si on ne p r e n d p o u r p r i n c i p e q u ' i l a voullu (ПоръРуаяль, конечно, опустилъ v o u l u ! ) aveugter Iles uns e l cilairer les autres.

Думаю, что во всей исторіи философіи никто не дерзалъ провоз­ гласить «принципъ» боле оскорбителъный для нашего разума и даже самъ Паскаль не доходилъ до большаго дерзновенія — разв что когда онъ говорилъ о s u m m u m b o n u m философовъ и о лошадяхъ, осуществившихъ идеалъ стоической добродтели.

Основное условіе возможности человческаго познанія, повторю еще разъ, вдь въ томъ, что истина можетъ бытъ восприията всякимъ нормальнымъ человкомъ. Декартъ это формулировалъ въ словахъ: Богъ не можетъ и,не хочетъ быть обманщикомъ.

Паскаль л^е утверждаетъ, что Богъ и можетъ и хочетъ быть об Манщикомъ. Иногда икоторымъ людямъ онъ истину открываетъ.

Но большинство онъ нарочно ослпляетъ, чтобъ истина имъ не открылась. Кто говоритъ правду — Паскаль или Декартъ? И опять проклятый вопросъ, который уже столько разъ смущалъ насъ: какъ ршить и кто ршитъ, гд правда? Къ разуму уже нельзя обращаться. Нельзя обращаться, какъ это сдлалъ Де­ картъ, и къ морали. Мораль говоритъ намъ, что недостойно Бога обманывать людей, но вдь мораль — мы только что с дышали,* что ей мсто на конюшн. Мы приходимъ въ отчаяніе, но Па­ скаль торжествуетъ. Онъ только того и добивался. Теперь, нако­ нецъ, можетъ онъ въ упоеніи восторга воскликнутъ: h u m i l i e z vous, raison impuissante;

taisez-vous, nature imbcile:

a p p r e n e z que d ' h o m m e passe i n f i n i m e n t l ' h o m m e et e n ­ tendez de v o t r e matre v o t r e c o n d i t i o n vritable, que vous i g n o r e z ! Это то, что нужно было Паскалю. Онъ чувству­ етъ, что cette b e l l e r a i s o n c o r r o m p u e a tout c o r r o m p u и что единственное спасеніе человка въ избавлеиін отъ разума.

Пока разумъ будетъ тмъ quo nos l a u d a b i l e s v e l vitupra biles s u m u s, пока въ похвалахъ разума мы будемъ находить s u m m u m b o n u m, и въ его порицаніяхъ будемъ видтъ s u m ­ m u m maJlum, мы не вырвемся изъ нашего отчаяннаго поло­ женія. L a r a i s o n а b e a u c r i e r, elle ne p e u t m e t t r e Не p r i x a u x choses. Нашъ разумъ своими собственнымъ почерпнутыми изъ себя истинами, создаетъ изъ нашего міра завороженное цар­ ство ллш. Мы вс ходимъ словно зачароваяные, чувствуемъ это, но больше всего на свт боимся пробужденія. И свои усилія, направленныя къ тому, чтобы сохранить это сонное оцпененіе, мы, ослпленные Богомъ, или, лучше сказать, тми «истинами», которыя сорвалъ пашъ праотецъ съ запретнаго дерева, прини маемъ за наиболе естественную душевную дятельность. И тхъ, кто помогаетъ намъ спать, убаюкиваетъ насъ и прославля етъ нашъ сонъ, мы считаемъ своими друзьями и благодтелями, тхъ же, кто пытается пробудить насъ — своими злйшими вра­ гами и преступииками. Мы не хотимъ думать, не хотимъ всма триваться въ себя, чтобъ не увидть настоящей дйствитель­ ности. Все, потому, для человка лучше, чмъ одиночество. Онъ ищетъ подобныхъ себ сновидцевъ, надясь, что «общія снови днія» (Паскаль не побоялся и объ «общихъ сновидніяхъ» го­ ворить!) еще больше укрпятъ въ немъ сознаніе реальности его иллюзіи. Больше всего, потому, человкъ ненавидитъ Откро­ веніе, ибо Откровеніе есть пробуледеніе, освобожденіе отъ узъ «иематеріальныхъ» истинъ, съ которыми потомки падшего Ада ма такъ свыклись, что вн ихъ самое бытіе кажется немысли­ мыхъ. Философія видитъ высшее благо въ ничмъ ие возмуща емомъ поко, т. е. въ крпкомъ сн безъ тревожныхъ сновид ній. Оттого она такъ гонитъ отъ себя все непонятное, проблема тическое и таинственное, оттого она такъ избгаетъ вопросовъ, на которые у нея нтъ зараие приготовленныхъ отвтовъ.

Паскаль же въ окружающей насъ непонятности и загадоч­ ности видитъ залогъ лучшаго бытія, и всякій попытки упроститъ лшзнь, свести неизвстное къ извстному кажутся ему кощун ственными. Припомните все, что въ своихъ Penses Паскаль говорилъ по самымъ различнымъ вопросамъ. Все подъ его ру­ ками разрывается, развивается вдребезги, теряетъ всякій смыслъ, всякое внутреннее единство. Если бы носъ Клеопатры былъ чуть короче, всемірная исторія получила бы иное направ­ леніе. Правосудіе наше иметъ своей границей протекающій ручей: по ею сторопу ручья убивать нельзя, по ту — можно.

Цари и судьи такъ же ничтожны, какъ подданиые и подсудимые, и т. п. И все это не «игра ума», все это иметъ глубочашіе кор­ ни въ душ Паскаля. Паскаль дйствительно убжденъ, онъ видитъ, что всемірная исторія опредляется ничтожными слу чайностіями. И, если бы онъ жилъ въ наше время, когда вс научились отъ Гегеля видть во всемірной исторіи саморазвитіе духа, —• онъ не отказался бы отъ своихъ словъ. И, если Гегель теперь сведенъ къ очыой ставк съ Паскалемъ (мы вдь согла­ сились, что въ такомъ допущеиіи нтъ ничего иевозможнаго), то надо полагать, что иа высшемъ суд нашли, что въ короткой фраз Паскаля больше «прозрнія», чмъ въ толстыхъ томахъ Гегеля. Это для насъ непонятно и непріемлемо? Но, разъ вы хотите быть съ Паскалемъ, у насъ нтъ иного выхода, какъ v o u s a b l i r и непрерывно повторять вслдъ за нимъ заклина тельныя слова — h u m i l i e z - v o u s, r a i s o n i m p u i s s a n t e, taisez vous, nature imbcile. На высшемъ суд наши veritates a e t e r n a e не признаются. Это тамъ, на этомъ суд, Паскаль и научился отводить безсильный разумъ и дурацкую природу на­ шу. Вотъ какъ онъ самъ объ этомъ разсказываетъ: Chose tonnante c e p e n d a n t, que le mystre le p l u s loign de n o t r e c o n n a i s s a n c e, q u i est c e l u i de l a t r a n s m i s s i o n d u pch, soit u n e c h o s e sans l a q u e l l e iious ne p o u v o n s a v o i r a u c u n e c o n n a i s s a n c e de n o u s - m m e s ! C a r i l n ' y a r i e n q u i c h o q u e p l u s n o t r e r a i s o n que de d i r e que l e p­ ch d u p r e m i e r h o m m e ait r e n d u c o u p a b l e s c e u x q u i, tant s i loigns de cette s o u r c e, s e m b l e n t i n c a p a b l e s d'y p a r t i c i p e r. Cet c o u l e m e n t ne n o u s parat pas s e u l e m l n t i m p o s s i b l e, i l nous s e m b l e m m e trs i n j u s t e ;

c a r q u ' y a - t - i l de p l u s c o n t r a i r e a u x rgles de n o t r e misrable j u s t i c e que de d a m n e r t e t n e l l e m e n t u n enfant i n c a p a b l e de volont, p o u r u n pch o i l parat a v o i r s i p e u de p a r t, q u ' i l est c o m m i s s i x m i l l e ans avant q u ' i l ft en t r e ? C e r t a i n e m e n t, r i e n ne n o u s h e u r t e p l u s r u d e m e n t que cette d o c t r i n e ;

et c e p e n d a n t, sans ce mystre, le p l u s incomprhensible de tous, nous s o m m e s i n c o m p r h e n ­ sibles n o u s - m m e s. L e n u d de n o t r e c o n d i t i o n p r e n d ses r e p l i s dans cet abme;

de sorte que l ' h o m m e est p l u s i n c o n c e v a b l e sans ce mystre que ce mystre n'est i n ­ c o n c e v a b l e l ' h o m m e. Совершенно очевидно, что мысль, ле­ жащая въ осиов этого отрывка, никогда не будетъ причтена людьми къ тмъ вчнымъ истинамъ, которыя открываются всмъ и каждому при свт разума. И Паскаль это превосходно знаетъ.

Онъ самъ подчеркиваетъ, что ничто не можетъ такъ возмутитъ нашъ разумъ и нашу совсть, которымъ дано ршать, что есть истина и что есть справедливость, какъ тайна грхопаденія и наслдственнаго грха. Наслдственный грхъ представляется намъ какъ бы нарочитымъ воплощеніемъ всего, что мы считаемъ безиравственнымъ, постыднымъ, безсмысленнымъ, невозможнымъ.

И, все-таки, говоритъ Паскаль, —. здсь величайшая истина.

Какъ и Тертулліанъ, и какъ Лютеръ, онъ ясно видитъ вс pudet, i n e p t u m и i m p o s s i b i l e, изъ которыхъ составлено биб леское сказаніе о грхопаденіи — и все же заявляетъ: n o n p u ­ det, p r o r s u m c r e d i b i l e est и даже послднее, торжествующее c e r t u m. Въ этомъ и было «обращеніе» Паскаля, какъ видно изъ сохранившейся записки, которую онъ носилъ зашитой подъ подкладкой своего платьи. Въ ней онъ ршительно отрывается отъ эллинской истины. D i e u d ' A b r a h a m, D i e u d'Isaac, D i e u de J a c o b — N o n des p h i l o s o p h e s et des savants, такъ фор мулируетъ онъ въ краткихъ, наскоро набросанныхъ словахъ то, къ чему онъ пришелъ. И тутъ — все та же «пропасть», тотъ-же запутаиный клубокъ непримиримыхъ противорчій. Тутъ и страш­ ная фраза — Господи, отчего ты меня покинулъ, и слезы радо­ сти, и сомннія, и увренность. И надъ этимъ одно безумное, страстное желаніе: забыть весь міръ, забыть все, — кром Бога.

Забыть вс правила, вс законы, вс вчныя и нематеріальныя истины, въ подчиненіи которымъ философія видла наше назна­ ченіе. Вынести вс муки —- не только физическія, но и нрав­ ственныя, чтобъ достичь посл дней пли: ternellement en j o i e p o u r u n j o u r d ' e x e r c i c e s u r l a t e r r e. «Ненавистному Я» должна быть возвращена утерянная Адамомъ свобода и пер­ вое благословеніе Творца. И что, сравнительно съ этими вели­ кими дарами Творца, наши «вчныя» земныя истины и высокія добродтели!

X Мы видимъ, какъ радикально измнилось все въ Паскал.

Преледе онъ боялся больше всего «разума» съ его приговорами, и совсти съ ея «безпощаднымъ» судомъ. Теперь и приговоры разума и судъ совсти для него перестали существовать. Пожа луй, можно выразиться сильне. Повидимому, онъ чувствуетъ, что все, что запрещено разумомъ и совстью, намъ больше всего нужно. Только, пожалуй, нужно сдлать одну оговорку къ это­ му, чтобъ не дать повода къ ложнымъ истолкованіямъ.

Паскаль, мы помнимъ, въ противоположность Декарту и дру­ гимъ философамъ, подъ истиной разумлъ не то, что можетъ всякій увидть, если ее показать ему. Онъ утверждалъ, что Богъ такъ устроилъ міръ, что одни люди осуждены быть зрячими, другіе — слпыми. И что слпота и зрячесть вовсе не въ нашей вол: кого хочетъ, Богъ обманываетъ, а кого не хочетъ — не обманываетъ, и принудить Бога всмъ показывать истину у насъ нтъ никакой возможности. И потому, истин нтъ нужды пря татъся отъ людей. Она ходитъ межъ ними, пичмъ не прикрытая — и, кому не полагается, тотъ все-равно ея не увидитъ: нтъ у него соотвтствующихъ глазъ.

Можетъ быть, кстати, умстно здсь будетъ замтить, что паскалевская теорія познанія не такая уже небывалая, какъ это можетъ показаться съ перваго взгляда. Т. е. не то, чтобы Па­ скаль ее у кого нибудь позаимствовалъ. Это онъ самъ ее выду­ малъ, или, лучше сказать, нашелъ тамъ, гд никто теоріи позна­ нія никогда не ищетъ — въ Св. Писаніи. Но и другіе философы, даже языческіе, уже кой о чемъ догадывались. Платонъ говорилъ Діогену, что у него нтъ «органа», чтобы видть «идеи». И Пло­ тинъ зналъ, что истина не есть «общеобязатсльное сужденіе».

Чтобъ увидть истину, училъ онъ, нужно «взлетть» надъ всми общеобязательностями, нужно выйти за предлы («по ту сто­ рону») разума и совсти. Все это Платонъ и Плотинъ говорили, но исторія сохранила намъ изъ Платона и Плотина другое: изъ Платона, какъ мы помнимъ, что величайшее несчастье стать }шт6Аоуос"омъ (т. е. ненавистникомъ разума), изъ Плотина:

-QW] lyo xcd jtdvta oyo (начало — разумъ, и все — зумъ). Остальное," какъ для людей безполезное, исторія отбро сила, и современный теоріи познанія, хотя он вс почти опи раются на Платона и очень считаются съ Плотипомъ, исходятъ изъ сужденія Аристотеля, что истина есть то, чему всегда вся­ каго научить можно. Паскаль, мы знаемъ, утверждалъ, что ни­ чего нельзя разобрать въ длахъ Бога, если не помнить твердо, что Онъ однихъ хочетъ a v e u g l e r, а дргугихъ — eilairer. Но, повидимому, и Паскаль не договорилъ до конца. Повидимому, Богъ даже одного и того же человка то claire, то aveugle.

И потому человкъ то видитъ истину, то не видитъ ея. И (даже такъ сплошь и рядомъ бываетъ, что человкъ одновременно и ви­ дитъ, и не видитъ.

Оттого въ «послднихъ» вопросахъ нтъ, не можетъ и не должно быть, какъ намъ разсказывалъ Паскаль, ни­ чего прочнаго и несомнннаго. Оттого самъ Паскаль точно со тканъ изъ противорчій. «Мысли», какъ онъ передаетъ, случай но къ нему приходятъ и случайно отъ него уходятъ. Въ строй ные ряды трезвыхъ разсужденій, изъ которыхъ составлено его пари, внезапно врывается пьяное и безсмысленное « s ' a b ­ tir». На одной страниц онъ восхваляетъ разумъ, на другой онъ его грубо и презрительно осаживаетъ. И Не m o i, о которомъ говорится, что оно hassable и что l a v r a i e et u n i q u e v e r t u est d o n c de se har, становится самымъ драгоцннымъ изъ всего, что есть въ мір, много драгоцнне, чмъ вс доброд­ тели, которыя Паскаль предоставляетъ пелагіагщамъ и обита телямъ конюшенъ. L e c u r а ses r a i s o n s, que l a r a i s o n ne connat pas вмшивается повсюду и производитъ самыя не­ ожиданныя, самыя чудесный превращенія. Правда, можно это положеніе обернуть. Молшо «съ такимъ же правомъ» провозгла­ сить: l a r a i s o n а ses r a i s o n s que le c u r ne connat pas.

Такъ оно и есть на самомъ дл. Разумъ предъявляетъ свои требованія, не справляясь съ сердцемъ, какъ и сердце предъ­ являетъ свои, не справляясь съ разумомъ. «Сердце» — что это за таинственное сердце? — говоритъ съ Іовомъ: если бы мою печаль положили на всы, она была бы песку морского тяжеле.

Разумъ отвчаетъ: печаль дал^е всего міра ие можетъ перев сить одной песчинки. Опять споръ и опять неизвстно, кто споръ разрпіитъ. Разумъ продолжаетъ настаивать: человкъ есть тон­ кій тростникъ, затерявшійся въ безконечныхъ пространствахъ;

слабое дуновепіе втра, капля воды можетъ убить его — какъ очевидно всякому. Да, возражаетъ Паскаль, — это очевидно;

но и втеръ, и капля, и даже весь огромный міръ, они не чув­ ствуютъ ни своей силы, ни слабости человка, стало быть ихъ сила — призрачна и ничтожна. Аргументъ это? Можно такъ спорить, такъ бороться съ очевидностыо? Конечно, разумъ такой аргументъ отвергаетъ. Разумъ признаетъ доказательную силу только за тми нематеріальными истинами, которыхъ ни капля воды, ни втеръ, ни весь огромный міръ пе могутъ уничтожитъ.

Для разума «уничтолшиіе» есть то, предъ чмъ онъ самъ благо говйно преклоняется и предъ чмъ, по его законамъ, и вс должны благоговйно преклоиятъся. Вдь это онъ, разумъ, вы училъ Паскаля — а до Паскаля и древнихъ философовъ, — что le m o i est hassable, ибо оно не вчпо, ибо оно знаетъ ysveaic и (pog, рожденіе и смерть. И онъ же внушилъ Паскалю основ ную заповдь: «il f a u t tendre a u gnral» — нужно стре­ миться къ общему, загіовдь, на которой выросла и которой дер лшлась древняя и новая философія, безъ которой немыслима ни этика, ни теорія познанія. Но «сердце» ненавидитъ «общее» и не хочетъ, сколько бы ни грозилъ и какъ бы ни соблазнялъ его /разумъ, тяготтъ къ «общему», какъ не хочетъ оно въ разум признать высшаго законодателя. Паскаль призываетъ почерп путыя имъ изъ Библіи «истины», чтобъ при ихъ помощи свадить и разумъ и его требованія. Вамъ очевидно, что то, что иметъ начало, должно имть и конецъ, вы считаете смерть такимъ же «естественнымъ» явленіемъ, какъ и вс прочія естественныя яв­ ленія. Но ваша «очевидность» — есть ваша слпота. Декартъ, въ своей ученой наивности, увровалъ, что Богъ не хочетъ и не можетъ обманывать людей, такъ какъ этого ему не разршаетъ языческая теорія познанія и этика. Но мы уже знаемъ, что есть другая теорія познанія и другая этика, и что Богъ и можетъ, и хочетъ обманывать людей. И величайшій обманъ (его не избгъ даже божественный Платонъ), что все, что иметъ начало им­ етъ и конецъ, должно имть конецъ, и что смерть есть, стало быть, естественное явленіе въ ряду прочихъ естественныхъ явле­ ній. Еонечпо, многое, что иметъ начало, иметъ конецъ. Но не все. Смерть-же, которую разумъ «понимаетъ» какъ необходимое слдствіе изъ установленныхъ имъ принциповъ, на самомъ дл есть самое непонятное, самое «неестествепное» изъ всего, что мы наблюдаемъ въ мір. И еще боле «неестественно», что люди могли поврить въ истины разума, возлюбить «общее», «зако­ ны» и возненавидть свое Я, что они могли такъ заинтересовать ся «нематеріальными» истинами, что совсмъ забыли и своихъ судьбахъ. «L'immortallit de l ' m e est une chose, q u i nous i m p o r t e si f o r t, q u i n o u s t o u c h e s i profondment, q u ' i l f a u t a v o i r p e r d u tout s e n t i m e n t p o u r tre dans l'indiff­ r e n c e de s a v o i r ce q u i en e s t ». И еще разъ: « R i e n n'est si i m p o r t a n t l ' h o m m e que s o n tat;

r i e n ne l u i est r e ­ d o u t a b l e que l'ternit. E t a i n s i qu-iil se trouve des h o m m e s indiffrents l a perte de l e u r t r e, et au pril d'une elernt des misres, c e l a n ' e s t p o i n t n a t u r e l. Ils sont tout autres l'gard de toutes les autres c h o s e s :

ills c r a i g n e n t j u s q u ' a u x p l u s lgres, ils les prvoient, ils l e s s e n t e n t ;

et ce mime h o m m e q u i passe tant de j o u r s et de n u i t s dans l a rage et l e dsespoir p o u r la perte d ' u n e c h a r g e, ou p o u r q u e l q u e offense i m a g i n a i r e son h o n n e u r, c'est c e l u i - l m m e q u i sait q u ' i l v a tout p e r d r e par l a m o r t, sans inquitude et sans motion. C'est une c h o s e m o n s t r u e u s e de v o i r dans u n m m e c u r et en m m e t e m p s cette sensibilit p o u r les m o i n d r e s choses et cette trange insensibilit p o u r l e s p l u s g r a n d e s. C'est u n e n c h a n t e m e n t i n c o m p r h e n s i b l e et un a s s o u p i s s e m e n t s u r n a t u r e l q u i m a r q u e u n e f o r c e toute p u i s s a n t e q u i l e cause».

Вы видите, какъ все обернулось для Паскаля. Эллинская этика и эллинская теорія познанія, съ ихъ отвращеніемъ ко все­ му ирраціональному, съ ихъ le m o i est hassable, съ ихъ тя готніемъ къ «общему», съ ихъ врой въ «естественность» смер­ ти, теряютъ всякую власть надъ нимъ. Тамъ, гд «философія»

находитъ истину и усматриваетъ самоочевидность, тамъ Паскаль видитъ « e n c h a n t e m e n t » и « a s s o u p i s s e m e n t surnaturell».

И теперь мы уже, пожалуі, не ршимся отвергнуть его закли­ наніе: « h u m i l i e z - v o u s, r a i s o n i m p u i s s a n t e ». Вдь если «вчныя истины» приводитъ только къ e n c h a n t e m e n t и a s s o u ­ p i s s e m e n t, если мы живемъ въ завороженномъ царств, то какъ освободиться человку отъ сверхъестествениыхъ чаръ? Мы пре зираемъ суевріе, мы убждены, что «заклинаній» безсмыслен ны — это тоже одна изъ нашихъ вчныхъ истинъ. Но такъ бы­ ло до тхъ поръ, пока наша теорія познанія и наша этика ис ходили изъ предположенія, что Богъ долженъ быть правдивымъ и, какъ люди, подчиниться стоящему надъ нимъ закону. Но разъ мы узнали, что Богъ хочетъ, чтобы одни были слпыми, а дру­ гіе —• зрячими, — тогда дло совершенно мняется. Тогда «за­ клинаніе» является единственнымъ, хотя и «сверхъестествен нымъ» способомъ вырваться изъ навянныхъ сверхъестествен ной же силой очевидностей — заблужденіи. Тогда розыскаиіе истины уже не можетъ быть спокойнымъ и "безстрастнымъ из слдованіемъ. Тогда приходится признать правильно ишущими лишь тхъ, кто c h e r c h e n t en gmissant. Тогда и пропасть, отъ которой не могъ избавиться Паскаль, и его безумный страхъ предъ проиастью л^еланнй, чмъ твердая почва и спокойствіе духа. Только ужасъ, который испытываетъ человкъ, когда онъ чувствуетъ, что почва исчезла подъ его ногами, что онъ онъ про валивается въ бездонную глубину, можетъ привести его къ «без умиому» ршепію отвергнуть «законъ» и пойти наперекоръ вс­ ми призваннымъ истинамъ. Оттого въ своихъ Penses Паскаль такъ много говоритъ объ улгасныхъ условіяхъ нашего земного су­ ществованія. Разумъ твердитъ свои истины: А = А, часть мень­ ше цлаго, дв величины равныя порознь третьей равны межъ собой, что иметъ начало должно имть и конецъ и т. д.;

мораль требуетъ, чтобъ добродтель была довольна собой, чтобъ чело вческое Я, по существу враждебное всякимъ законамъ, было приведено къ покорности, чтобъ самъ Богъ покорился закону.

Паскаль все это слышитъ и знаетъ: онъ былъ въ свтскомъ и ду­ ховномъ Рим, учился у Эпиктета съ Монтенемъ и у своихъ роб­ кихъ поръ-руяльскихъ друзей. И тамъ и здсь онъ усвоилъ себ вс нематеріадышя и вчныя истины и научился приводитъ ихъ къ единой истин, которую люди называютъ Богомъ. Онъ узналъ, что среди людей другого Бога не бывало, и что «власть ключей»

передана была самимъ Богомъ тому, кто трижды за одну ночь отъ Бога отрекся.

Но на послднемъ суд, Паскаль узналъ другое. Въ отвтъ на его молитву: faites ( S e i g n e u r ) que j e m e considre en cette m a l a d i e c o m m e en u n e espce de m o r t, spar d u m o n d e, dnu de tous les objets de mes attachements, s e u l en v o t r e p r s e n c e, Богъ послал ему c o n v e r s i o n de son c o e u r, о которомъ онъ мечталъ. S e u l en v o i r e prsence, изъ этого стремленія стать лицомъ къ лицу предъ Богомъ (у П л о т и н а — сриут] [хбои O T Q O jxdvov), и выросла ршимость Па­ скаля призвать къ отвту предъ Господомъ міръ и Римъ. Это и вытолкало его изъ общей колеи, это дало ему силу и смлость такъ властно разговариватъ съ незнающимъ надъ собой господи­ на разумомъ, это научило его противоставлять здравымъ разсуж деніямъ свое магическое «разсыпься» ( h u m i l i e z - v o u s, r a i s o n i m p u i s s a n t e ). Всмъ можно пожертвовать, чтобъ найти Бога.

И прежде всего нашими вчными и нематеріальными истинами, которыя «положительная философія» за ихъ дйствительиую не матеріальность и мнимую вчность поставила на мсто Бога. Это­ го нельзя «проститъ» никогда нельзя «проститъ» Декарту. Черезъ Декарта люди вновь были ослплены, приведены къ тому чудес ному e n c h a n t e m e n t и a s s o u p i s s e m e n t, о которомъ намъ раз сказалъ Паскаль. Какъ пробудить міръ отъ оцпеннія? Какъ вырвать людей изъ власти смерти? Кто вдохнетъ дйственную силу въ зачинательное слово «разсыпься»? Кто поможетъ намъ сдлать изъ « m a n q u e de clart» наше « p r o f e s s i o n » ? Кто дастъ намъ великое дерзновеніе отказаться отъ даровъ разума, nous a b t i r ? Кто сдлаетъ, чтобъ скорбь Іова оказалась тялш ле песка морского?

Отвтъ Паскаля: J s u s sera en agonie j u s q u ' l a f i n du m o n d e : самъ Богъ прибавилъ свои безконечный страданія къ страданіямъ Іова, и къ концу міра боэкеская и человческая скорбь перевсятъ песокъ морской. А пока — и въ этомъ сущ­ ность филосфіи Паскаля, такъ непохожей на то, что обычно фи­ лософіей называется —- ne c h e r c h o n s pas assurance e l f e r m e t въ нашемъ сверхъестественномъ зачарованномъ мір.

Нельзя быть спокойнымъ, нельзя спать. Не всмъ нельзя •— а лишь нкоторымъ, рдкимъ «избранникамъ» — или «мучепи камъ». Ибо, если и они уснутъ, какъ уснулъ въ достопамятную ночь великій апостолъ, то жертва Бога окал^ется напрасной и въ мір окончательно и навсегда восторжествуетъ смерть.

НЕИСТОВЫЯ РЪЧИ (Объ экстазахъ Плоппина) «Если бы взвшена была горесть моя, и вм­ ст страданіе мое на всы положили, то нын было бы оно неска морского тяжеле;

оттого, слова мои неистовы».

Книга Іова, VI. 2. 3.

I «Пока душа въ тл, говоритъ Плотинъ СІИ. 6. б,) она спитъ глубокимъ сномъ?».

Вотъ уже цлое столтіе, какъ вниманіе философовъ нее больше и больше привлекаетъ къ себ ученіе Плотина. Каждый разъ появляются новыя изслдованія о немъ и каждое новое из слдованіе есть новый гимнъ Плотину. Нкоторые изъ его ком ментаторовъ пе боится ставитъ его наряду съ божественнымъ Платономъ. И почти никто не оомнвается въ томъ, что «ученіе»

Плотина есть то, что на современномъ язык принято называть философіей, т.-е. прежде всего наука, такъ же какъ никто не со мнгается, что «ученіе» Платона тоже есть нака. ' Но вотъ приведенныя выше слова Плотина: «посколъко ду­ ша въ тл, она спитъ глубокимъ сномъ». Въ этихъ словахъ ключъ къ философіи Плотина. Можно въ нихъ видть научное утвержденіе, т. е. можно ихъ примирить со всми прочими утвер жденіями, которыя добываются другими многочисленными наука­ ми? Иными словами — согласится ли «законъ противорчія». ко­ торому дано, какъ извстно, верховное право проврять зако номрность человческихъ сужденій, признать это сужденіе истиннымъ и разршить ему, наряду съ другими истинами, сво­ бодное обращеніе среди людей?

Я сказалъ, что приведенныя слова Плотина являются клго чемъ къ его философіи. И точно, Плотина совсмъ нельзя понять, если постоянно, при чтеніи его эннеадъ, не вспоминать, что, по сколько душа связана съ тломъ, она спитъ глубокимъ сномъ.

Но, съ другой стороны, вдь вся жизнь всхъ людей, какъ объ этомъ свидтельствуетъ нашъ повседневный опытъ, есть жизнь не душъ, отъ тлъ освободившихся, а душъ, неразрывно съ т лами связанныхъ. И тмъ не мене эти связанный съ тлами души размышляютъ, ищутъ, и находятъ истины ни мало не по хожія на сновиднія и этимъ истинамъ законъ противорчія и вс законы ему сподручньте, безъ колебанія даютъ свою послд нюю санкцію. Самъ собою возникаетъ вопросъ: въ какомъ от­ ношеніи другъ къ другу стоятъ истины, добытыя душой отъ т­ ла освободившейся, къ истинамъ, добытымъ душой отъ тла не освободившейся? Есть ли межъ ними, можетъ быть жежь ними какая либо связь? Видятъ ли он и признаютъ одна другую?

Средневковье, какъ извстно, подняло вопросъ о двоякаго рода истинахъ — истинахъ теологическихъ и истинахъ философ­ скихъ. И разршило его или, по крайней мр, въ нкоторыхъ случаяхъ разршало, въ томъ смысл, что то, что можетъ быть истиной съ точки зрнія теологической, можетъ бытъ ложью съ точки зрнія философской — и наборотъ. Но «норіГальный те ологъ» средневковья такой противуположности не допускалъ.

ома Аквинскій строго стоялъ иа томъ, что истина — божест­ венная ли, человческая ли, всегда одна и таже. « Р г і п е і р і о r u m n a t u m l i t e r n o l o r u m c o g n i t i o n o b i s d i v i n i t u s est i n d i t a, q u u m ipse Deuis sit a u c t o r n o s t r a e n a t u r a e. H a e c e r ­ go p r i n c i p i a e t i a m d i v i n a s a p i e n t i a c o n t i n e t. Q u i d q u i d i g i t u r p r i n c i p i i s h u j u s m o d i c o n t r a r i u m est, est d i v i n a e sapientiae c o n t r a r i u m : n o n i g i t u r a Deo esse p o t e s l E a i g i t u r quae ex r e v e l a t i o n e d i v i n a p e r f i d e m tenetur n o n p o s s u n t n a t u r a l i C o g n i t i o n e esse c o n t r a r i a ». Иными слова­ ми: основпые приндипы нашего познанія и познанія божескаго одни и т-же. Это положеніе доказывается посредствомъ іглаго ряда i g i t u r, т. е. сиособомъ или методомъ того же c o g n i t i o n a ­ t u r a l i s, правомрность котораго какъ будто подлелшіа соми нію и требовала оправданія. Такъ что выходитъ, что безупреч ный діалектикъ допустилъ на этотъ разъ p e l i t i o p r i n c i p i i — и при томъ столь плохо скрытое, что его можетъ замтитъ даже то ропливый и поверхностный читатель.

Правда и то, что ученіе о двоякой истин не меие уязви мо. Для всякаго очевидно, что одинъ и тотъ же человкъ одно­ временно не можетъ принять два взаимно исключающихъ поло­ женія. Если истина теологическая гласитъ, что Богъ создалъ міръ въ шесть дней, а истина философская утверждаетъ, что міръ всегда существовала то не "можетъ бытъ, чтобы и философія, и теологія говорили правду. Либо философія заблуждается, либо теологія. Ибо, конечно, уже совершенно немыслимо, чтобъ законъ противорчія. самый незыблемый изъ всхъ законовъ, допускалъ хоть единое исключеніе. А тутъ рчь идетъ дал^е не объ одномъ, а о безконечно большомъ количеств исішоченій. Библія, основ пой источникъ теологическихъ познаній, заключаетъ въ себ одинъ непрерьгвиый разсказъ о событіяхъ, которыя съ точки зрпія разумнаго человка, должны быть признаны безсмыслен пыми и противоестественными.

Стало быть, нужно отвергнуть ученіе о двоякой истин и верпуться къ ученію нормальнаго теолога? Е а quae ex rvla l i o n e d i v i n a p e r f i d e m tenetur, n o n p o s s u n t naturaJli c o g n i l i o n e esse c o n t r a r i a : истина откровенія и истина позна ваемая естественнымъ путемъ не могутъ противорчить одна дру­ гой. И еще меньше допустимо, чтобъ передъ лицомъ какого бы то ни было откровенія, самъ законъ противорчія, этотъ верховпый судья надъ живыми и мертвыми, согласился бы, въ какомъ бы то ни было смысл, поступиться присвоенными имъ себ — не извстпо когда и за что — суверенными правами.

Но, обратимся опять къ Плотпну. Для Плотина, хотя онъ и жилъ въ сравнительно иозднюю эпоху, когда «свтъ съ Востока»

сталъ доступенъ всему греко-римскому міру, Библія была, ко­ нечно, такая же книга, какъ и вс другія книги: откровенія онъ въ пей видть ие могъ. Значитъ это, что для него вопросъ о дво­ якой истин ие существовалъ? Иначе говоря, что онъ не чувст­ вовалъ возможности такихъ источниковъ познанія, которые не до­ ступны «естественному» разуму и даютъ истины, не мирящіяся съ истинами, добываемыми нами «естественнымъ» путемъ?

Уже приведенныя въ начал слова его говорятъ намъ о дру­ гомъ. Плотинъ зпалъ истины, которыя —. хотимъ мы того или пе хотимъ — приходится назвать откровениыми, словомъ, такъ мало говорящимъ современному сознанію и даже возбуждатощимъ въ немъ крайпгою степень негодованія. И — главное — когда ему приходилось выбирать между истинами «откровениыми» и истинами «естествепными», онъ, ни мало пе коіеблясь, бралъ сторону первыхъ : а y r\yeiml n evai цсШста, тсшта цакюха от Sera — т.-е. то, что обыкновенному сознанію кажется наибо­ ле существующихъ — наимене существуетъ (Т. 5. 11.). При­ чемъ «обыкновенное сознаніе» — вовсе не есть сознаніе, свойст­ венное другимъ людямъ, толп. TO Kollo такъ же какъ и исти­ ны, добываемыя обыкновеннымъ сознаніемъ тоже не суть исти­ ны, призиаваемыя лишь толпой. Нтъ, самъ Плотинъ, какъ и вс прочіе люди, обычно находится во власти этихъ истинъ и только временами чувствуетъ въ себ силы освободиться отъ нихъ. «Ча­ сто, просыпаяоь къ самому себ изъ тла (JCOCXXL еуеіро|іеос et е[лапт6 Ы ton ac&fxaro) и отрывая свое вниманіе отъ внш иихъ вещей, чтобъ сосредоточиться на себ самомъ, я вижу див ную и великую красоту и убждаюсь твердо въ томъ, что судьба предпазначила меня къ чему то высшему (rfj xpeirrovo una svai );

тогда я живу лучшей жизнью, отождествляюсьсъ богомъ и, погружаясь въ него, достигаю того, что возвышаюсь надъ всмъ упомостигаемымъ...» (IT. 8. 1.). Совсмъ, какъ у Пушкина, ко торый, конечно, Плотина ие зналъ. Пока не требуетъ поэта къ священной жертв Аполлонъ — онъ, какъ и вс прочіе люди, по груженъ въ заботы суетнаго свта и является (Пушкинъ выра­ жается сильне и, нужно думать, боле адекватно, чмъ Пло­ тинъ) самымъ ничтожнымъ существомъ между прочими ничтож­ ными сунгествами нашего міра. И только въ т рдкія мгновенія, когда Божественный глаголъ касается чуткаго слуха поэта, ду­ ша его, отяжелвшая въ забавахъ и заботалъ міра, вдругъ, какъ пробудившійся орелъ, срывается съ мста и устремляется къ той дивной и непостижимой красот, которую обыкновенное созна­ ніе считаетъ «по преимуществу не существующей».

Когда такъ говоритъ Пушкинъ, мы принимаемъ его слова за метафору. Или даже, вслдъ за Аристотелемъ, повторяемъ про себя: много лгутъ поэты. Но, Плотинъ, вдъ, не поэта. Пло­ тинъ — философъ и, какъ мы уже знаемъ, философъ, которому даже наша современность отводитъ лучшее мсто въ Пантеон великихъ искателей послднихъ истинъ. Что же, и о немъ ска­ зать —• «много лгутъ»? Или сдлать, какъ это пердко длаютъ съ Платономъ, — выкорчевать изъ него вс такого рода призна­ ніи и сохранить только «обосноваыныя», доказанныя положенія?

И пробужденіе, о которомъ онъ такъ часто и такъ вдохновенно го­ воритъ, замнить какимъ либо другимъ, мепе рискованпымъ словомъ?

TT Несомннно одно: у Плотина. какъ и у нкоторыхъ замча тельныхъ представителей оредневковья, истина теологическая или истина откровенія находится въ непримиримой вражд съ истиной философское т.' е. научной въ обычпомъ значепіи это­ го слова. Но тоже несомннно: въ противуположность среднев ковымъ мыслителямъ Плотинъ ни разу не формулировалъ съ же лательной ясностью и опредлепностыо свои мысли о взаимо­ отношеніи этихъ двухъ истинъ. Онъ говоритъ объ этомъ такъ.


какъ будто тутъ птъ и пе можетъ быть никакого вопроса или какъ будто бы этотъ вопросъ самъ собой разршался. Въ ТІ-й Эннеад (9, гл. III и I T ) онъ пишетъ: «каждый разъ, когда ду­ ша приближается къ безформенному (аеСбео) она, не будучи въ состояніи постичь его, т. к. оно не иметъ опредленности и не получило точнаго выраженія въ отличающемъ его тип — бжитъ отъ него и боится, что она стоитъ передъ «ничто»

(фобешхі \щ оЬг еуы). Въ присутствіи такихъ вещей она смущается и охотно спускаются долу... Главная причина на­ шей неувренности (происходитъ) отъ того, что постиженіе еди­ наго (т. е. истина откровенія) дается намъ ие научнымъ знаніемъ (ежібщщ) и не размышлеяіемъ (6т)біс) какъ знаніе, другихъ идеальныхъ предметовъ (та акіа огіта)но причастіемъ(ладооіа) чмъ то высшимъ, чмъ знаніе. Когда душа пріобртаетъ науч­ ное знаніе предмета, она удаляется отъ единаго (т. е. опять же отъ истины откровенной) и перестаетъ бытъ единымъ: ибо вся­ кое научное знаніе предполагаетъ основаніе, а всякое основаніе — предполагаетъ множественность (кбуос;

yg етотгщт], жокіа Se lyo)»: Это значитъ, что Плотинъ измняетъ основному завту его божественнаго учителя, онъ отрекаетъ отъ Myo 'а, ста­ новится, въ терминахъ Платона що61оуос 'ож% ненавистникомъ разума. - • Платонъ, вдь, училъ, что стать мисологосомъ — ве — личайшее песчастье, какое мол^етъ приключиться человку. Да и самъ Плотинъ говорилъ — и эти слова постоянно повторяли его ученики и поолдователи: ад%і\ от5 lyo ш\ шхтаАоуос —• въ пачал разумъ, и все разумъ (I. 2. 15.).

Какъ же, если разумъ есть пачало всего и все — есть ра­ зумъ, и. если величайшее несчастъе — отречься отъ разума и возненавидть его, какъ л^е, спрантивается, могъ Плотипъ столь восторжеипо воспвать свое «Единое» и послднее съ нимъ со прикосповеніе? И гд быль, чего смотрлъ законъ противорчія, тожеархл? даже бебтсотсітт] TJCDV адх&,— самое непоколебимое начало?

Думаю, что обойти этотъ вопросъ никакъ нельзя. И тоже ду­ маю, что новйшіе коментаторы Плотина напрасно такъ усилен но отараютоя доказать, что Плотинъ никогда отъ разума не отре кался и все время, когда размышлялъ и записывалъ свои раз­ мышленія, не сводилъ глазъ съ закона противорчія. Повидимо­ му, прозорливе молодыхъ и ближе къ истин былъ старикъ Цел леръ. Онъ не побялся сказать: es s i e h t m i t der g a n z e n R i c h ­ tung des k l a s s i s c h e n D e n k e n s i m W i d e r s p r u c h u n d es ist eine e n t s c h i e d e n e A n n a e h e r i m g an die o r i e n t a l i s c h e G e i s t e s w e i s e, w e n n P l o t i n n a c h d e m V o r g a n g e eines P h i l o das lezle Z i e l der P h i l o s o p h i e n u r in einer s o l c h e n A n s c h a u n g des G o e l r i e h e n zu f i n d e n w e i s s, b e i w e l c h e r alle B e s t i m m t h e i t des D e n k e n s u n d alle K l a r h e i t des Sellbstbewustseins in m y s t i s c h e r E k s t a s e v e r s c h w i n d e t (Y, 611). Въ другомъ мст Целлеръ выражается еще сильне:

dem P h i l o s o p h e n (т.-е. Плотииу) ist das u n b e d i n g t e V e r ­ trauen z u s e i n e m D e n k e n v e r l o r e n g e g a n g e n ( V, 4 7 2 ).

Целлеръ правъ, безусловно правъ. Плотинъ, тотъ Плотинъ, ко­ торый столько разъ и такъ страстно превозпосилъ разумъ и мы шленіе, потерялъ довріе къ разуму, сталъ, вопреки завту Пла­ тона мисологосомъ — ненавистникомъ разума...

Фактъ значенія необычайнаго. И жаль, страшно жаль, что Целлеръ, умвшій подмтитъ, не захотлъ вдуматься или повни мательнй всмотртъся въ такое исключительное явленіе и да­ етъ ему шаблониое объясненіе ссылкой на вліяніе Филона и во сточныхъ умонастроеній ! Я не стану здсъ касатъся вопроса, зналъ ли Плотинъ Филона и былъ ли онъ посвященъ въ тайны восточной мудрости. И не потому что не располагаю достаточ нымъ мстомъ, а единственно потому, что считаю этотъ вопросъ празднымъ и безразличнымъ. Мжеть бытъ и зналъ — но, вдъ.

зналъ онъ тоже и классическую философію. И еще многое «зналъ».

И зналъ, конечно, какъ никто другой, что говорилъ Платонъ о що61оуос'Ь и Аристотель о закон противорчія, которымъ од­ нимъ только и держится всякая ясность и опредленность и власть котораго, въ свою очередь, только и держится отчетливостью и ясностыо. Что же могло внушить ему дерзновенную мысль от казать въ повиновеніи величайшему изъ самодержцевъ — бебаісотсхтт] тй ад%(Ь? Какъ ршился онъ, забывъ предостере­ женія Платона, обречь себя на жалкое существованіещобіоуос* а?

Неужели Писанія Филона или дошедшія до него изрчепія во­ сточныхъ мудрецовъ?

Въ исторіи философіи такія объясненія очень въ ходу. Но.

по мн, они были бы умстньт только въ томъ случа, если бы исторія философіи ставила себ цлыо изучать творенія без дарныхъ и посредственньтхъ философовъ. У такихъ, въ лйстви тельности, прочитанная книга опредляетъ собой многое, дал^е все. Но говорить по поводу Плотнпа объ идейныхъ вліяніяхъ — совершенно иедопустимо. «Идеи» Плотина выросли непосредст­ венно изъ его собственныхъ душевныхъ переживаній, изъ того.

что онъ своими глазами видлъ, своими ушами слышалъ. И, если онъ дерзнулъ вступить въ борьбу съ «закономъ противорчія»

или обречь себя на участь щобіоуос -а, то вовсе не потому, что до него кто то уже такое дерзновеніе проявилъ. Тутъ причины были боле глубокія и несравненно боле важныя.

Порфирій, біографъ и ученикъ Плотина, озабоченный — какъ и вс біографы и преданные ченики, больше всего тмъ.

чтобъ обе*шечитъ своему учителго благоговйное удивлепіе по том^тва. га^рка^ыгаетъ намъ мно^о пирныхъ подробностей о его жи^ни. Птптинъ былъ о^рнь. бе^коныстнымъ, очень чеотнымъ, очень мнымъ и наблтотатрлънымъ человкомъ. Онъ полъзовал ся исключитс ;

тмъ довріемъ и любовью въ той сред, къ ко­ торой онъ пі.длржалъ — и ПОТОМУ его охотно назначали опе­ куномъ натъ малолтними сиротами, выбирали въ третейскіе сдъи, опраші'Г»ати ^° трудныхъ случаяхъ совтовъ и т. д.

не БЪ И всегла обрашаршіеся къ нему оставались имъ довольны. Иму щество малолтнихъ сохранялось, отрад&втій подагрой сенаторъ излчился отъ своей болзни и дике важная дама, у которой пропали драгоцнности, благодаря Плотину, узнала, кто эти дра гоцнности похитилъ. Нужно думать, что все, разсказанное Пор фиріемъ, правда. Наврное, Плотинъ не соблазнялся ввряв шимся ему чужимъ богатствомъ, вроятно ш к е его совты по шли на пользу и оенатору и дам. И, несомн*шо, что вс знав­ шіе его люди, какъ и его иаивный біографъ, думали, что эти практическія добродтели Плотина находились въ непосредст­ венной связи съ его философіей. Даже больше того — вполн вроятно, что потому именно и цнили такъ его философію, что опа, какъ говорятъ, оправдывалась жизнью философа. Въ новое время то-лсе повторилось и со Спинозой. И его философія мно­ гимъ имионируетъ прежде всего въ виду того, что Спиноза былъ человкомъ образцовой жизни. Но, вдь, наврное среди совре­ менниковъ Плотина въ Рим можно было найти — не скажу много, но десятки людей, которые такъ же добросовстио управ ляли чулшмъ имуществомЪ, такъ же хорошо давали совты и бы­ ли такъ же наблгодательны, какъ и Плотинъ. И въ Голландіи въ Х Т І І столтіи тоже мы могли бы найти людей столь же безко рыстныхъ, нетребовательныхъ и «спокойныхъ», какъ Спиноза.

Но философами они ие были. Можетъ лучше было бы, если бы •намъ поменыпе разсказывали о добродтеляхъ Плотина и Спи­ нозы. Добродтели ихъ ушли вмст съ ними въ могилу — а остались ихъ сочиненія, которыя нужно распгифровать и кото­ рыя не становятся меие загадочными благодаря сообщаемымъ ихъ біографами свдніямъ. Эти свднія такъ же мало годятся р я насъ, какъ и соображеній о вліяніи Филона Іудейскато или восточныхъ мудрецовъ.

Тотъ л{е Порфирій сообщаетъ намъ, правда, —. между про­ чимъ, какъ будто бы объ этомъ и говорить не стоило, что его учи­ тель никогда не перечитьгвалъ того, что писалъ. И опять таки, словно затмъ. чтобъ будущіе читатели Плотина не слишкомъ за думьгвались надъ этой странностыо — тутъ же прибавляетъ и объ­ ясненіе: ие перечтгтывалъ — потому, что глаза у него были сла бьх. Не знаю, какъ такое объясненіе могло кого бы то ни было удовлетворить. Слабые глаза — но, вдь, у Плотина было не ма­ ло учениковъ и друзей со здоровыми глазами. Тотъ же Порфирій —• да и другіе, во время отлучекъ Порфирія —- могли 'бы предо­ ставить въ распоряжепіе учителя свои глаза. Но, видно, Плоти­ иу глаза — ни свои, ни чужіе — не были нужны. И не нужно было, нельзя было перечитывая однажды написанное. Такое не приходило въ голову добросовстному Порфирію? А межъ тмъ, это — единственно допустимое объясненіе. Плотинъ не перечи­ тьгвалъ того, что писалъ, такъ какъ два раза одно и тоже ему нельзя было ни передумывать, ни повторять. И, вдь, въ самомъ дл — мы только что слышали отъ Плотина, что то «главное», что служитъ предметомъ философіи ие выноситъ опредленно сти, какъ и, наоборотъ, наше обыкновеиное мышленіе не выно­ ситъ безформенность Когда душа приближается къ настоящей реальности — ею овладваетъ ужасъ, ей калштся, что она погру­ жается въ ничто, что она гибнетъ. И, наоборотъ, тогда послд нюю, высшую реальность мы пытаемся захватить въ сти нашихъ точныхъ и ясныхъ высказываній, готовыхъ и привычныхъ кате­ горій, она вытекаетъ изъ нихъ, какъ вода изъ рыбачьяго нево да, когда его извлекаютъ изъ воды, — она превращается иа на­ шихъ глазахъ въ страшное «ничто». Плотинъ не перечитывалъ своихъ писаиій — это, конечно, такъ. Но не глаза ему міпа ли. Плотинъ могъ писать то, что писалъ только при томъ условіи, что ему самому никогда не придется перечйтывать написанное Ибо, если бы онъ ршился или былъ почему либо принужденъ перечесть написанное, то онъ самъ долженъ былъ бы ироизиести надъ собой тотъ приговоръ, который ему выпесъ черезъ иолто ры тысячи лтъ Целлеръ. сказать себ, что онъ потерялъ дов ріе къ разуму.


III Скажутъ — мое предположеніе ие только ие разргааетъ трудности постиженія Плотина, но, паобортъ, какъ бы подчерк киваетъ невозможность какого бы то ни было разргаенія. Пло­ тинъ могъ писать то, что онъ писалъ только въ томъ случа, ес­ ли онъ не перечитывалъ написаннаго имъ. — но какъ же тогда быть намъ, его отдаленнымъ читателямъ? Вдь чтобъ узнать мысль Плотина — приходится изучать его писаттія, т. е. иеречй­ тывать ихъ ие разъ, и не два — а очень много разъ, и искать у него какъ разъ той опредленности, которой онъ всячески ста рался избгать. Иначе выражаясь, изучать Плотина — значитъ убивать его. Но не изучать — значитъ отказаться отъ него. Что же длать, какъ выйти изъ создавшагося безсмысленнаго поло­ женія? Повидимому, выходъ только одинъ — тотъ, который на­ шелъ самъ Плотинъ: хоть у насъ глаза здоровые, нужно читать, но нельзя перечйтывать его сочиненія. Т. е. не нужно искать у него единства мысли. Не нужно искать и убдительности, дока зательности. Нужно сказать себ, что вс «доказательства», при водимыя имъ въ его писаніяхъ, только неизбжная дань школь ной традиціи., Плотинъ былъ «профессоромъ», Плотинъ былъ «пи сателемъ» и, стало быть, этимъ самымъ обязывался говорить толь­ ко то, что можетъ бытъ и должно бытъ признано всми, кто у не­ го учится, т. е. слушаетъ его или читаетъ его книги. И Плотинъ былъ великимъ философомъ — стало быть, тоже, мысль его дол­ жна черезъ йка и даже тысячелтія сохранить свою силу и при­ нуждалъ всхъ къ покорности. Въ этомъ, только въ этомъ — т. е.

въ сил и способности припудить, подчинить, покорить себ вс видятъ основной признакъ истинности мысли. Оттого всякая мысль ищетъ и добивается опредленпости. Ибо подчиниться можно только строгимъ и опредлеинымъ требованіямъ;

и наобо­ ротъ — тамъ, гд нтъ точности и опредленности, тамъ не мо Жегъ быть рчи о принужденіи, там начинается то царство сво­ боды, которое уже совсмъ ие отличается отъ неыавистнаго лю­ дямъ произвола. Тамъ нтъ уже никакой надобности перечйты­ вать однажды написанное, ибо тамъ нтъ тоже никакой надобно­ сти ие только другихъ, но и самого себя принуждатъ повторять то, что было уже однажды сказано и сглаживать «противор­ чія» въ своихъ высказываніяхъ. Тамъ «знаніе» т. е. гтохгціу] — есть Xyo, а oyo— есть та предательская множественности которая преслдовала Илотина во всю его жизнь.

Конечно, и слово «миожественность» не иметъ у Плотина той опредленности, которую навязываютъ ему т, кто вопреки его примру или, если хотите, завту непрерывно «перечитыва ютъ» (изучаютъ филологически) его сочиненія и стремятся сд­ лать его философію достояніемъ всего человчества. Какъ вс почти плотиновскія слова и это слово, «допускаетъ» разныя тол кованія или, лучше сказать, заключаетъ въ себ много смысловъ.

Да какъ могло быть иначе, когда, съ одной стороны ему надо бы­ ло сказать «несказанное», а съ другой стороны, его «система»

хотла впитать въ себя вс элементы, изъ которыхъ слагалась греческая философія въ теченіе своего уже тысячелтняго су­ ществованія? «Несказанное» для тхъ, кто его вообще прини­ маетъ въ серьезъ, молитъ быть выражено только въ томъ случа, если слова, въ которыя его облекаютъ, такъ же измнчивы, мно госмьхсленны и мимолетны, какъ и оно само. А «примирить» Ари­ стотеля съ Платономъ или Платона со стоиками (какъ это д лалось въ школ Плотина) не значитъ-ли * заране отказаться отъ всякаго «ученія»? И не правъ-ли былъ учитель Плотина, м шечникъ Аммоній, запретившій ученикамъ оглашать свое уче­ ніе? И самъ Плотинъ, ослушавшійся учителя, не внушалъ ли намъ, чю правило элевзинскихъ мудрецовъ — открывать тайны только посвященнымъ, имло глубочайшій смыслъ? И все же онъ разршилъ своимъ ученикамъ опубликовать свои сочиненія, ко­ торыхъ онъ никогда не перечитывалъ, которыя онъ, быть можетъ не написалъ бы, если бы остался вренъ самому себ — вдь и въ самомъ дл онъ началъ писать, когда ему уже исполнилось пятьдесятъ лтъ.

Какъ распутать вс эти противорчія? Но вотъ вопросъ:

необходимо-ли ихъ во что бы то ни стало распутывать? Конеч­ но, если хотть видть въ Плотин «учителя» — какимъ онъ и былъ на самъ дл — то, ничего не подлаепгь: придется распу­ тывать, кщ хоть притвориться, что распутываешь. Но, если за­ быть объ его учительств, какъ и о тхъ его добродтеляхъ и та лантахъ, о которыхъ намъ разсказалъ преданный ему Порфи­ рій? Вдь иной разъ забыть не мене полезно, чмъ припом­ нить. Сказать себ, что, вопреки всмъ, дошедшимъ до насъ св дніямъ, Плотинъ никого не обучалъ, иикого ие опекалъ, ника кими имуществами не управлялъ,, никакихъ сенаторвъ не изл чивалъ и т. д. И что онъ вовсе не такъ былъ озабоченъ тмъ, чтобъ мирить Платона съ Аристотелемъ. Что вся эта область — есть область «множественности» — ему, Плотииу, чуждая и да­ лекая. Что это сонъ души, еще всецло погружениой въ тло и что настоящая жизненная задача Плотина состояла совсмъ не въ томъ, чтобъ самому спать и другимъ давать спать, но что' иа стоящему своему длу онъ могъ отдаваться только въ тв рдкія мгновенія (а вовсе не часто — л;

оШхіс« — какъ онъ самъ го­ воритъ), когда, неизвстно почему и какъ, онъ «вдругъ» прибли жался къ чему то такому, о чемъ вс наши знанія говорятъ, что это есть только чистое «ничто»!

Конечно, — ни съ «ученіемъ» Платона, ни съ философіей Аристотеля и еще мене стоиковъ все это ие иметъ ничего об­ щаго. Ибо все это есть прежде всего не ученіе, т. е. знаніе, дер жащееся на достаточномъ основаніи. И, стало быть, посколько пслдующія поколнія усвоили себ Плотина, они усвоили то, чего у Плотина не было. Можно, конечно, повторять слова, фра зы —• можно дал^е цлыя страницы или главы изъ эннеадъ по­ вторять или воспроизводить, какъ длали прославленные отцы церкви и мистики. Историки могутъ по этому поводу разсуждать объ историческомъ значеніи Плотина, а насмшливые люди мо­ гутъ поддразнивать, что элевзинскія и иныя тайны иерестали бытъ тайнами...

Но, все это не должно насъ смущать. Сущность тайны въ томъ, что ее «открытъ» никакъ нельзя или, лучше сказать, сколько не открывай ее, она все останется тайной. И историческое значе­ ніе Плотина — призрачно. Онъ вліялъ и могъ вліять лишь въ той мр, въ какой его слова истолковывались согласно преходя щимъ нуждамъ и запросамъ той или иной исторической полосы.

А вдь нужды и'запросы человческія вовсе не въ томъ, чтобъ пробудиться отъ сна. Наоборотъ, люди хотятъ спать и всячески устраняютъ то, что мшаетъ спокойиому сну. Нужно устранить и противорчія между ученіемъ Платона, Аристотеля и стоиковъ.

Ибо противорчія безпокоятъ, будятъ, напоминаютъ о томъ, что хочется позабыть... Оттого столько говорятъ о «положительиыхъ задачахъ философіи»,оттого всякій философъ, ие только само­ званецъ, который длаетъ изъ философіи профессію, но и на­ стоящій, какъ Плотинъ, принужденъ являться на люди, какъ учитель: иначе онъ не можетъ оправдать себя предъ ближними и даже предъ дальними.

Но вотъ — Сократъ, котораго самъ Богъ призналъ мудрй шимъ изъ людей —- Сократъ называлъ себя оводомъ или шпорой (іхтЗшгр) — т. е. видлъ свое назначеніе не въ томъ, чтобъ успо каивать ближнихъ, давая имъ готовыя ршенія всхъ тайнъ, и загадокъ жизни, а въ томъ, чтобъ отниматъ спокойствіе у тхъ, кто собственпыми силами научился не видть въ лшзни ни тайнъ, ни загадокъ. Сократовское «я знаю, что ничего не знаю», вовсе не было «ироніей», какъ насъ пріучили думать. И завтъ дель фійскаго бога — «познай самого себя» тоже не значитъ, что че­ ловку надо познать самого себя. Въ Дельфахъ людямъ были уго товлены не разгадки старыхъ загадокъ, а новыя загадки. Это всмъ было извстно, и все таки въ трудныхъ случаяхъ жизни люди сапраптивали оракула, словно какая то непонятная сила толкала ихъ какъ разъ. туда, гд имъ суждено было запутатъся.

Въ довершеніе всего — Сократовскій демонъ, который, конечно, былъ живымъ воплощеніемъ «ирраціональнаго остатка» и дол­ женъ былъ бы тмъ, кто видлъ въ Сократъ всезнающаго учи­ теля, служить свидтельствомъ, что философія иметъ не только своимъ началомъ, но тоже и концомъ не спокойствіе, а безпокой ство. Судьи, разбиравшіе дло Сократа, очевидно, догадались, кого они судили и въ этомъ смысл оказались куда боле чут кими, чмъ наши современники, старающіеся оправдать Сокра­ та отъ взведенныхъ на него обвиненій или, на худой конецъ, по примру Гегеля, видть въ «судьб Сократа» діалектическій, неизбжиый моментъ развитія идеи. Все это не такъ, какъ оіэъ ясняютъ историки. Все это, съ одной стороны, много прище, а съ другой — много иепостижиме. Проще — ибо Сократъ дй ствителы-ю былъ повиненъ въ томъ, за что его преслдовали, — т. к. онъ дйствительно развраЩалъ юношей и на самомъ дл не призпавалъ боговъ, которыхъ чтпли греки. Развращаетъ юно­ шей не только тотъ, кто пріучаетъ ихъ къ праздности, пьяиству и т. п... Есть видъ «разврата» много боле раздрал^ающій, чмъ пьянотво и. праздиость. И непочтеніе къ принятымъ богамъ сов мстимо съ глубокимъ и искреннимъ устремлепіемъ къ тайнамъ иного міра. Сократъ, въ своей защитительной рчи нисколько не оправдывался отъ предъявленпыхъ ему обвиненій: онъ откро венно самъ называлъ себя оводомъ, онъ ссылался на своего де мона, а не иа тхъ боговъ, которымъ приносили жертвы его со граждане. Но, вдь, Лиитъ съ Мелитомъ ни о чемъ другомъ и не говорили. Такъ что, если бы намъ пришлось теперь пересмо трть дло Сократа и, если бы, къ тому, мы знали, что оправда тельиый приговоръ воскреситъ его къ жизни и дастъ ему воз­ можность такъ же отравлять наше существованіе, какъ онъ от равлялъ существованіе своихъ современниковъ, мы бы, не ко леблясь, вынесли ему тотъ же приговоръ, который ему былъ вы несенъ 2.500 лтъ тому назадъ. И убдились бы, что вопреки Гегелю, «духъ» нисколько за этотъ огромный промежутокъ вре­ мени не развился и не нодвинулся впередъ. «Безпокойство» было и осталось по настоящій день тмъ, чего люди больше всего бо­ ится. И демоновъ и оводовъ люди истребляли и всегда будутъ истреблять со всей безпощадностью, на которую они способны.

Думаю, что теперь намъ не будетъ казаться такъ страннымъ, что Плотинъ до пятидесяти лтъ ничего не писалъ, а, когда на­ чалъ писать, ие перечитывалъ написаниаго. И то же, думаю, бу­ детъ понятно, почему Порфирій, такъ близко стоявшій къ Пло­ тииу, его другъ и ученикъ, въ этихъ странностяхъ учителя не могъ и не хотлъ видть ничего загадочнаго. Тайна философіи ('открывается только «освященнымъ». И главная, самая непости ^жимая тайпа, о которой разсказалъ намъ Плотинъ, повидимому;

) в ъ томъ именно и заключается, что послдняя, а, можетъ бытъ, \и предтіослдняя истина дается намъ не какъ результатъ мето (дическаго размышленія, а приходитъ извн, неожиданно — какъ (мгновенное просвтлніе (V, III, 17, конецъ). Но, если это такъ, если правъ Плотинъ, и философская истина не дается размышле ніемъ, то вдь ей и «научитъся» никакъ нельзя. Нельзя ее и про врить. Больше того: нельзя быть увреннымъ, что она, такъ же, какъ и т истины, которыя даются размышлепіемъ, всегда и для всхъ равна и даже всегда равна для одного и того же чело­ вка. Можетъ быть, Плотинъ, «прикасаясь» или «причащаясь»

истин, то видлъ-одпо, то видлъ другое. Правда, объ этомъ Плотинъ ничего не разсказываетъ. Дал;

е, наоборотъ, онъ гово­ ритъ такъ, что можно думать, что дло обстоитъ совсмъ иначе, что непостоянство есть признакъ явленій міра эмпирическаго, а въ мір надъэмпирическомъ все всегда себ равно и перемны тамъ невозможны и недопустимы. Но, если бы было такъ, то по­ чему вс слова, вс понятія, какія мы имемъ въ нашемъ распо ряженіи, совершенно непримнимы къ міру истинпо дйстви тельному? Вдь, посл Сократа, наши понятія такъ именно и,создавались, какъ если бы имъ суждено было выразить собой не измнное, а не измняющееся. Даже Парменидъ въ знаніи ( гтахціу] ) цнилъ возможность видть подъ измняющимися явленіями неизмнную сущность. Платонъ, какъ извстно, училъ тому же. И Плотинъ, въ этомъ отношеніи прочпо державшійся традиціи Парменида и Платона, все измняющееся считалъ пе существующимъ, а существующее — неизмнпымъ. Даже то об стоятельство, что онъ послднее, высшее начало называетъ «еди­ нымъ», какъ будто, свидтельствуетъ, что измнчивость въ гла­ захъ Плотина есть порокъ, дефектъ бытія. Какъ же можно утвер­ ждать, что онъ, постигая или сливаясь со своимъ «единымъ», могъ въ разыое время испытывать разное? Не зиачитъ-ли это извращать «систему» Плотина?

Спору нтъ: съ системой Плотина все, что я здсь говорю, ладится плохо. Но, вдь, задача наша вовсе не въ томъ, чтобъ Найти у Плотина систему. Система — есть moTfpr] (наука), а moT|ur) — есть lyo. (разумъ). Мы же помнимъ, что послд пее устремленіе Плотина въ томъ именно и состояло, чтобъ вырваться изъ власти логоса. И, бытъ можетъ, въ его писаніяхъ это самая поразительная черта — причемъ, вопреки Целлеру, въ этомъ его устремленія нужно видть не разрывъ его съ древ­ ней философіей, а, скоре, наиболе полное и смлое выраженіе заданій, которыя ставила себ философія грековъ и, которыя, въ силу вышеупомянутаго закона судьбы или исторіи, осуще­ ствить ей не было дано. И Парменидъ, и Сократъ, и Платонъ — такъ же, какъ и Плотинъ, не добивались ни еяютгцхг) ни oyo' а.

Самъ Платонъ, который такъ ирославлялъ разумъ — былъ, по своей природ, мисологосомъ. Ибо, что такое oyo, что такое 8ліотгір,у]У Что такое та научная философія, въ измн которой укоряетъ Плотина Целлеръ?

Припомнимъ опять то, что было сказано раньше о теологи ческой и философской истин. Нкоторые думаютъ, что средне вковье, устанавливая такое раздленіе, имло тайную мысль —• отдлатъся отъ теологической истины, чтобъ открыть путь «свободному изслдованію». Несомннно, между философами средневковья были попытки такъ использовать ученіе о двоякой истин. Но, по существу, здсь шло дло объ иномъ. Можно, ко­ нечно, тяготиться рамками, въ которыя тебя ставитъ принадлеж­ ность къ опредленному исповданію. Это, однако, вовсе не зна­ читъ, что свобода отъ теологической истины приводитъ человка къ свобод изслдоваиія. Я думаю, что ученіе о двухъ истинахъ имло своимъ источникомъ мечту о совсмъ иной свобод, — о той, которую воспвалъ Плотинъ.

Теологія стсняетъ человка, она иасильно навязываетъ ему неприкосдбветіпые догмата. Ну, а наука — она разв не связы­ ваетъ? Она отъ своихъ догматовъ (нредпосылокъ) откажется?

Она добровольно согласится освободить васъ отъ «закона» про­ тиворчія? Она признаетъ, что часть равна цлому? Она по-сту пится принципомъ, что ex n i l i i l o n i l i i l f i t ? Или, что однажды бывшее можно сдлать пе бывшимъ? Нормальный теологъ, такъ увренно утверждавшій, что не можетъ быть столкновенія меж­ ду божескимъ и человческимъ разумомъ, осуждалъ людей на двойное рабство —• и передъ догматами католичества, и предъ «истинами» Аристотеля. И т, которые въ настоящее время, ис ходя изъ мысли о единств философіи и пауки, стремятся при­ мирить ихъ межъ собой, длаютъ то-же, что длалъ ома Ак винскій, т. е. служатъ не длу освобожденія, а длу порабоще­ нія человчества. Наша задача, повидимому, не въ томъ, чтобъ мирить философію съ наукой, а ссорить ихъ. И чмъ напряжен ие, чмъ ожесточенне будетъ вражда философіи съ "наукой, тмъ боле выгадаетъ человчество. Я думаю, что, если бы Со кратъ сейчасъ воскресъ, то онъ почувствовалъ бы, что ему опять нузчн-о превратиться въ «овода», и на этотъ разъ онъ всю силу своей ироніи прежде всего направилъ бы на тхъ, которые до биваются мира и добраго лада между философіей и наукой. И еще думаю, что его тревога, въ виду госиодствующихъ въ наше время тенденцій, была 'бы еще боле неизбывной, чмъ въ его первую жизнь. И наврное пришлось бы ему припомнить ученіе о двоякой истин, только не затмъ, чтобы дать «свободу» науч ному изслдованію, а чтобъ освободиться отъ научнаго изслдо ванія. Его демонъ, которому была дана власть приказывать, ни­ чмъ не мотивируя свои приказанія, потребовалъ бы отъ него прежде всего открытаго разрыва съ научной философіей.

У Конечно, уже первымъ шагомъ къ разрыву была бы р шимость Сократа поставить на мсто логоса и увіщ ааущ (естественной необходимости) своего демона, съ его загадочнымъ «вдругъ». Ему сказали бы, что, если каждый человкъ станетъ ссылатъся на своего демона, то люди никогда межъ собой не сго ворятся и вмсто принудительнаго единства и обязательной гар­ моніи, о которыхъ' онъ хлопоталъ въ свою первую жизнь, полу чится нелпый хаосъ и невыносимая дисгармонія. Это возраже­ ніе 2.500 лтъ тому назадъ показалось бы Сократу совершенно неотразимымъ. Можетъ быть, тогда онъ согласился бы даже от речься отъ своего демона, или хоть припрятать его подальгае.

Вдь демонъ и есть та «тревога», которая такъ отличала Сократа отъ его современниковъ, да и потомковъ. Но за дв съ половиной тысячи лтъ своего потусторонняго, внисторическаго существо­ ванія, Сократъ, нужно полагать, многому научился. Можетъ стать.ся, въ иномъ мір открылось ему и ученіе о двоякой истин и еще о томъ, что даже. въ нашемъ эмпирическомъ бытіи истина.

не можетъ и не хочетъ бытъ единой. Или, иначе, что истина не выноситъ единства — такъ-же, какъ она не выноситъ неизмн ности. Основной предикатъ потусторонней, т. е. метафизической дстины въ нашемъ мір есть то, чего люди больше всего нзб гаютъ и боится — есть пзмнчивость и связанная съ измнчи востъю непрерывная тревога. Вотъ почему — опять скажу — философія никогда не лримирится съ наукой. Наука добивается «самоочевидности» и въ самоочевидностяхъ отыскиваетъ ту есте­ ственную необходимость, которая, провозгласилъ себя премір ной, хочетъ служить основой всякаго знанія и господствовать надъ самовластными «вдругъ». Философія же всегда была и бу­ детъ борьбой, преодолніемъ самоочевидностей. Она вовсе не ищетъ «естественной необходимости» — она к въ естественно сти, и въ необходимости видитъ злые чары, которые нужно, если не совсмъ стряхнуть съ себя — что, повидимому, еще ни одному изъ смертныхъ никогда не удавалось, то хоть назвать ихъ на стоящимъ именемъ. (Это тоже уже кой-что значило б ы ! ). Соот втственно этому,теорія познанія, поскольку она является фило­ софіей, если не явно, то втайн стремилась не къ оправданію, а къ обличенію положительнаго знанія. На худшій конецъ, вс почти философы приберегали хоть какого-нибудь, хоть самаго маленькаго, но самовластная deus ex m a c h i n a. Даже безпеч­ ный Эпикуръ, (какъ иногда мн кажется, съ плохо скрытымъ злорадствомъ), говорилъ о чуть-чуть замтномъ, но произволь номъ, ни на чемъ не основанномъ отклоненіи атомовъ отъ «есте­ ственнаго» направленія. И чмъ глубже и отвалше былъ фило­ софъ, тмъ щедре прибавлялъ онъ къ сладкому меду понятна го знанія дегтя проблематичности и загадочности. И стоики, которыхъ вс привыкли считать матеріалистами и раціоналиста ми, не только никогда не отказывались отъ «чудесиаго», но такъ же искали чудесъ и даже творили чудеса, какъ и другія фило софскія школы.

Я приведу здсь неболыпой отрывокъ изъ эпиктетовскихъ діатрибъ, въ которомъ сущность стоицизма выражается гораздо полне, чмъ въ безконечныхъ писаніяхъ Сенеки и во всхъ дошедшихъ до насъ стоическихъ разсужденіяхъ. «Вотъ, по истин, говоритъ онъ, жезлъ Меркурія: къ чему ты ни прикоснешься имъ, нее обратится въ золото. Дай мп чт о хочешь — л все превращу въ добро (о r88i фб^е, мауо) ахо ауаФо jioirjoa)). Дай мн бо лзни, смерть, бдность, обиды, смертные приговоры — все обра тися въ полезное, посредствомъ жезла Меркурія». ( D i a t r TIT.



Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 | 12 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.