авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 9 | 10 || 12 |

«ТОГО ЖЕ АВТОРА: I. Шекспиръ и его критикъ Брандесъ. II. Добро въ ученіи Толстого и Нитше. III. Философія Трагедіи (Достоевскій и ...»

-- [ Страница 11 ] --

20). Такъ иногда умлъ говорить Эпиктетъ, и не только стоики такъ смотрли иа задачи философіи. Основная проблема филосо­ фіи всегда была онтологическая. Въ древности боле открыто, въ наши. дни — тайно, но философы никогда не доволъствова лись ролыо простыхъ «еозерцателей», каковыми они слыли среди непосвященныхъ. Они, какъ Эпиктетъ, хотли творитъ чудеса, т. е. изъ того, что есть самаго непригодная, изъ отбросовъ жиз­ ни, даже изъ абсолютнаго ничто, длать самое лучшее, самое циное. Вс знаютъ, что бдиость, болзни, изгнаніе, смерть — "есть тотъ матеріалъ, изъ котораго ничего сдлать нельзя — это, вдь, самая пепреложная, самая очевидная истина, оспаривать которую могутъ либо глупцы, либо безумцы. А Эпиктетъ, кото­ рому, конечно, отлично извстно, что думаютъ «вс», безбояз ненно говоритъ, что вс заблуждаются, и торжественно заявляетъ, что онъ обладаетъ }кезломъ Меркурія, который своимъ прикосно веніемъ превращаетъ самое безобразное и самое страшное — въ прекрасное, въ «добро»...

Мн ул^е приходилось иа это указывать, но здсь не без полезно будетъ повторять, что историки философіи всегда недо оцнивали значеніе стоицизма. На самомъ дл, вы не укажете ни одной философской системы, которая не была бы въ своей основ и глубочайшихъ корняхъ стоическою. Вс философы, когда говорили объ истин, стремились къ всемогуществу, Вс искали жезла Меркурія, прикосновеніе котораго превращаетъ что угодно — въ чистое золото. И, въ этомъ смысл, Плотинъ гораздо ближе къ Эпиктету, чмъ къ Аристотелю и далш Плато­ ну. И онъ, прежде всего, стремился прорваться сквозь строй са­ моочевидностей на просторъ свободнаго творчества. Вотъ поче въ его сочиненіяхъ, этик и теодице отведено такое выдаю чму щееся мсто. Этика у Плотина, какъ у Эпиктета, какъ и въ но вйшей философіи, есть ученіе о возможности немотивированнаго дйствія, или, лучше сказать, дйствія безъ причины. Оттого этика всегда хотла быть автономной. Она не признаетъ «зако­ на» достаточнаго основанія: у нея собственные «законъ». Обыч­ но, люди въ поступкахъ своихъ соображаются съ условіями сво­ его существованія: человкъ, по природ своей, хочетъ быть здоровымъ и потому выбираетъ себ въ пищу, что для здоровья полезно;

человкъ хочетъ быть богатымъ, поэтому работаетъ въ пот лица, прикапливаетъ на черный день;

человкъ хочетъ дол­ го жить, потому избгаетъ опасностей, ищетъ сильныхъ друзей и союзниковъ и т. п... Стоики, а за ними и Плотинъ, вс такого рода «потому» презираютъ и отвергаготъ. Здоровье, богатство и т. д., т. е. то, чмъ, повторяю, опредляются поступки людей — для нихъ не могутъ служить достаточнымъ «основаніемъ». Дру­ гіе, «безумцы» со всмъ этимъ считаются, видятъ въ этомъ «доб­ ро», потому что сами они не умютъ длатъ добро, а берутъ его готовымъ изъ рукъ природы. Эпиктетъ неустанно твердитъ, что все, сдланное не самимъ человкомъ, для человка совершенно безразлично. Важно только то, что имъ создается и потому на­ ходится въ его власти. И Плотинъ, когда «учитъ», что душа дол­ жна освободиться отъ тла, если хочетъ проснуться къ свобод, говоритъ то-же, что и Эпиктетъ. Онъ тоже отказывается прини­ мать отъ природы или даже изъ рукъ боговъ готовое «добро».

Добро должно самому сдлать, а что не можетъ бытъ сдлано самимъ человкомъ, то ни на что не нулшо. Совсмъ, какъ Эпик­ тетъ, онъ пренебрегаетъ не только богатствомъ, здоровьемъ, по честями, —• но и близкими, друзьями, даже отечествомъ. И, какъ извстно, очень хорошо доказываетъ, что все это — не блага, что все это призрачио и что только безуміе людей могло при­ нять призрачное бытіе за реальность.

И еще любопытная аргументація плотиновской этики, тоже такъ близкая къ аргументаціи стоиковъ — Эпиктета, Марка Ав релія и боле раннихъ. Плотинъ безъ колебанія принимаетъ по­ ложеніе, что цло больше своихъ частей, и отсюда длаетъ вы водъ, что, если мы хотимъ постичь жизнь, мы доллшы глядть на міръ въ его цломъ, и ие считаться съ судьбами отдльныхъ ин дивидуумовъ. И тогда то, что кажется ненужнымъ или дурнымъ, выйдетъ и нужнымъ, и хорошимъ. Какъ на картин нужны не только свтлыя или яркія краски, но тоже и темныя или, какъ въ пьес нужны не только добродтельные и прекрасные герои, но тоже и ничтожные, и смшные. Эта излюбленная аргументацін стоиковъ цликомъ воспринята Плотиномъ и занимаетъ въ его «систем» центральное положеніе. Судьбы отдльныхъ людей не тревожатъ его или, лучше сказать, по его «ученію», никого тре­ вожить ие должны. Шелъ торжественный хоръ къ храму и по пу­ ти раздавилъ череиаху, которая была слишкомъ недогадлива и тяжела на подъемъ, чтобъ во время свернуть въ сторону — есть о чемъ тутъ безпокоитьоя? И, если бы то была не черепаха, а человкъ, скажемъ, библейскій Іовъ, то разв было бы больше «основанія» для безпокойства? Тутъ даже итъ, не можетъ быть вопроса. Наши вопрошанія должны быть направлены въ иную совсмъ сторону. Мы должны глядть не на отдльные случай, а на общее, на цлое. Тогда мы добьемся того, что всего нуж лй, тогда мы добудемъ волшебный жезлъ Меркурія и будемъ творить чудеса — будемъ превращать и бдность, и изгнаніе, и болзни, и даже самое смерть въ добро. Тогда этика станетъ на мсто онтологіи и можно будетъ забыть объ Іов и его «не­ истовыхъ» рчахъ.

YI Теперь, думаю, будетъ умстно вспомнить Паскаля и его размышленія объ Эпиктет. Эпиктетъ былъ любимйшимъ фи­ лософомъ Паскаля. Онъ цнилъ въ немъ человка, который луч­ ше другихъ понималъ идею долга. Посколько Эпиктетъ пропов дывалъ покорность судьб, готовность безропотно" принимать отъ боговъ трудности жизни, Паскаль былъ всецло съ нимъ. Но все­ же что-то отталкивало Паскаля отъ Эпиктета. И это «что-то» онъ назвалъ очень сильиымц словами: superbe d i a b o l i q u e. Нужно думать, что дьявольскую гордыню Паскаль у смотрлъ въ тхъ словахъ, которыя я привелъ выше. Эпиктету казалось, что онъ —• самый скромный человкъ, и что его даръ творить чудеса не только не находится въ противорчіи съ его общимъ ученіемъ о нашихъ обязаниостяхъ предъ богами, но, наоборотъ, логически или естественно выростаетъ изъ его ученія. Обязанность, основ­ ная обязанность наша — жить «сообразно съ природой» и, ра зумется, тотъ, кто лшветъ сообразно съ природой, добивается наибольшихъ результатовъ. Тому-же, на первый взглядъ, училъ и Плотинъ. И у Плотина чудо послдняго единенія съ богомъ было возможно только для тхъ, кто путемъ катарсиса, т. е. безу пречнаго исполненія высшаго долга, приводилъ свою душу въ такое состояніе, при которомъ сами собой падали преграды, от ддяющіе его отъ гориято міра. Чтобъ достичь созерцанія того, что прекрасие всего, душа наша сама должна предлш стать прекрасной. И, совсмъ, какъ у стоиковъ. плотииовскій каиадтс состоялъ въ освобожденія отъ власти «тла». При чемъ — под черкиваю это сейчасъ. ибо это иметъ ршаютцее значеніе — Плотинъ свое ЧУДО послдняго освобожденія и единенія съ бо­ гомъ — млъ восптъ несравненно лучше, чмъ Эпиктетъ свой жезлъ Меркутня. Но -— и тотъ, и другой искали чла. H (спо­ собъ исканія былъ у нихъ одинъ и тотъ-же: оба были убжде ны, что только преодолвъ т очевидиости, которыя внуптены намъ чувотвеинымъ міпомъ. мы -обвтемъ послднюю свободу, свободу творчества изъ ничего, которая называется у Эпиктета добромъ, а у Плотина единеніемъ съ богомъ.

Паскаль Плотина не зналъ, но. я думаю, что. если бы зналъ его, то. впоятно. тоже вспомнилъ бы о s i m e r b e diabofliaue.

И остался бы пой гвоемъ. даже въ томъ олча, если бы его уче­ ные ДРУЗЬЯ изъ Попъ-Руаяль казали ему. что самъ бл. Авгу­ стинъ не могъ ггротивитъся чарамъ послдняго великаго гпече скаго Философа, и что идеями Плотина напоены творенія вели­ чайшихъ отповъ перкви и неоравиенныхъ мистиковъ среднев ковья. Онъ бы — хоть это покажется отранньгмъ на первый взглядъ, — съ ужасомъ и негодованіемъ воскликнулъ, что Т У Т Ъ чувствуется несомннное e n c h a n t e m e n t et a s s o u p i s s e m e n t s u r n a t u r e l Иными словами, что стремленіе поеодолть самооче­ видности У стоиковъ. и у неоплатониковъ, и у поддавшихся влія­ нію греческихъ философовъ. отповъ перкви и мистиковъ, благода­ ря свеохъестсетврнному вмшателъотв. ппевратилосъ въ свою Эпиктетъ, вообпазившій. что онъ овладлъ ПРОТИВУПОЛОЖНОСТЪ.

волшебнымъ жезтомъ М Р Р К У Ш Я. И ПЛОТИНЪ. КОТОРЫЙ думалъ, что вырвавптиоь изъ оковъ тла. онъ в^летитъ къ небесамъ и пріоб щится божественной ощнооти. стали жертвами сноей гордыни.

Они захотли уподобитъся Богу — творитъ изъ ничего. Опи и творили изъ ничего, и думали, что могутъ свое творчество при равиятъ. даже поставить выше творчества Бога... Какъ могла такая безумная мысль прилти въ голову людямъ — да еще та­ кимъ людямъ, какъ Эпиктетъ или Плотинъ? Не ясно-ли, что тутъ замшана сверхъестественная сила? И не ясно-ли тоже, что во всемъ этомъ насъ должны иитересовать не столько необыкновен яыя. «достиженія» Эпиктета и Плотина, сколько та иевдомая и невидимая сверхъестественная сила, которая обрекла на без плодиость величайшій усилія величайшихъ людей. Эпиктетъ и Плотинъ торжествуютъ, имъ кажется, что, наконецъ, они спра вились съ завщаииой имъ Сократомъ тревогой. Что можно уже іте тревожиться, не искать, а — пть и учить. Плотинъ даже, какъ будто забылъ, что ему пришлось отречься отъ разума, и на дется, что ему удается, при посредств все того-же разума, превратить ниспосланныя ему мгновениыя видиія во всеобщія и необходимый, всмъ всегда доступныя сужденіи... Или, быть можетъ, онъ на то никогда не разсчитывалъ — это только его ученики такъ разечитъгвали. ибо только при такомъ условіи они могли у него нему нибудь научитъся? Порфирій — а за нимъ вс. кто изучалъ Плотина по издаинымъ Порфиріемъ его сочи пеніямъ, — это они искали, и находили у Плотина всеобщія и необходимый сужденія. А Плотинъ — мы помнимъ, что Плотинъ.

по свидтельству самого Порфирія. ни разу не перечелъ того, что онъ написалъ. Онъ чуялъ, что, если перечтетъ, если повто­ рять то, что разъ сказалъ, то его «истина» станетъ «сужденіемъ»

— а всякое сужденіе есть то, что истину убиваетъ. И онъ могъ бы спятъ съ себя отвтетвенность за то, что его ученики или «исторія» сдлала съ его постил^еніями. Онъ хотлъ вырваться изъ власти эллинскихъ идей, продиктовапныхъ разумомъ, вн ко­ тораго древній міръ не видлъ спасенія. Онъ, мы помнимъ, зналъ "то emavf\\it\ ч lyo есть —- множественности или, выража­ ясь боле современными и потому понятиыми словами Цел лера, — онъ потерялъ безусловное довріе къ разуму. Онъ ви­ длъ, что разуму дана власть разрутпитъ міръ, что разумъ мо­ жетъ «доказать» иллюзорность и призрачность существующато, но что творить изъ ничего разум не дано, ибо тотъ-же разумъ иметъ надъ собой непреоборимый для него законъ: ex n i h i l o n i h i l f i t. И, стало быть, Плотииу въ его борьб съ самоочевид ностями слдовало бы направлять свои удары не туда, куда онъ направлялъ. Онъ правъ, безконечно правъ былъ, утверждая, что, человческія души находится въ состояніи сна, И тоже былъ правъ, когда такъ безумно стремился къ пробужденію. Жившая въ его душ непрекращавшаяся тревога и сейчасъ слышна намъ сквозь вдохновенный строки его сочиненій. Но Плотинъ, какъ и Эпиктетъ, какъ и вс философы — поскольку имъ приходится говорить съ людьми, принуждены исходитъ изъ предположеніи, что здсъ, на земл. все и начинается, все и кончается. И трево­ га есть только начало — начало, которое должно иа нашихъ глазахъ привести къ какому нибудь концу. Вдь и это — основ­ ной принципъ разума: все, что иметъ начало, иметъ и конецъ, — какъ и ex nihlo n i h i l f i t или цлое всегда больше части своей. Это все самоочевидности, отрицать которыя нтъ никакой возможности. И тоже самоочевидно, — что къ невозможиому стремиться нельзя. Наконецъ, еще одна самоочевидность, здсь для насъ особенно существенная: философія обязаиа учитъ лю­ дей, иначе она не можетъ оправдать свое существованіе. Вдь такъ и Сократъ думалъ. Онъ называлъ себя оводомъ,т. е. утверж далъ какъ будто, что его дло —• только жалитъ людей, иначе говоря, передавать имъ свою неизбывную тревогу. Но и Сократъ не могъ ограничиться этой ролью. И надъ нимъ тяготли само очевидныя истины, на которыя онъ не осмливался поднимать руку. Онъ жалилъ, онъ будилъ людей — но онъ же общалъ людямъ и истину, т. е. новый міръ, въ которомъ никто не будетъ спать, а вс будутъ бодрствовать, — иначе говоря, онъ общалъ розворожить отъ чаръ старый міръ. Вдь это не Эпиктетъ впер­ вые провозгласилъ, что ему дана власть превращать страгаиое и безобразное въ доброе и прекрасное. Это все тотъ-л^е Сократъ, котораго соблазнилъ дельфійскій богъ, признавпіи его мудрй гаимъ изъ людей, былъ первымъ философомъ, возмечтавшимъ о своемъ всемогуществ. Сократа соблазнилъ Аполлонъ, Сократъ же соблазнилъ послдугощія поколнія эллинскихъ философовъ.

Вдь это Сократъ, какъ свидтельствуетъ въ своей «Аполлогіи»

Платонъ, заявилъ въ защитительной рчи, что, вопреки очевид пости, хорошему человку никто пе можетъ причинить зла, Со­ кратъ же требовалъ, чтобъ это его утвержденіе было признано разумнымъ, т. е. всеобщимъ и необходимымъ — боле очевид­ нымъ, чмъ повседневный опытъ, который, выражаясь языкомъ Спинозы, доказываетъ, что удачи и неудачи равно выпадаютъ на долю благочестивыхъ и неблагочестивыхъ. Эпиктетъ въ своей вдохновенной фраз только вдохнулъ новую жизнь въ старую сократовскую мысль. И Плотинъ, когда ему нужно было учитъ людей, искалъ истину у Сократа: ъъ третьей эннеад (II. в.) онъ буквально повторяетъ приведенныя только что слова Сократа.

YII Теперь для насъ пріобртаетъ новый смыслъ плотиновское утвержденіе: посколько душа въ тл, опа спитъ глубокимъ сномъ. Плотинъ чувствовалъ, что нужно отъ чего-то проснуться, преодолть какія-то самоочевидности, какъ чувствовали его ве­ ликіе предшественники — Эпиктетъ, Платонъ, Сократъ. Нужно найти чародя, заворожившаго человческія души. Гд онъ?

Какъ бороться съ нимъ? Казалось бы, что нужно начать борьбу съ лотосомъ, освободиться отъ властвующихъ надъ людьми идей, что тотъ «сонъ души», который грозитъ переходомъ къ небытію, и есть наше довріе къ самоочевиднымъ истинамъ. Но древняя философія — и Плотинъ тутъ не составляетъ исключеиія — никогда не ршалась на отхрытую борьбу съ самоочевидностями.

Новая философія, до сихъ поръ живущая завтами эллиновъ, — даже въ лиц тхъ ея представителей, которые, какъ Плотинъ, не имютъ уже безусловнаго доврія къ разуму, проявляетъ ту же иершительиость. Ибо бороться съ самоочевидиостями — не значитъ ли заране обречь себя иа неудачу?..

Я только что привелъ слова Спинозы: повседневный опытъ доказываетъ намъ, что удачи и неудачи равно выпадаютъ иа долго и благочестивыхъ и нечестивыхъ. Можно возразить что либо иа это? Это объективная истина, которую люди знаютъ уже много тысячелтій. Но можно принять ее? Мы тоже только что слышали отъ Сократа, что хорошему человку пикто не мо­ жетъ сдлатъ зла. Какъ примирить эти два противуположпыхъ утвержденія? Рядомъ жить въ нашемъ мір, гд законъ проти­ ворчія всевластенъ, он не могутъ. Либо истина повседневнаго опыта полфетъ истину Сократа, либо сама ею будетъ пожрапа.

И, наряду съ этой истиной, еще цлый рядъ поддерживающихъ ее истинъ, отъ которыхъ итъ и ие можетъ быть спасенія ни во сн, ни на яву. Проснуться отъ этихъ истинъ —- нельзя. Ои пропитали все наше бытіе: и одушевлениый и неодушевлепный міръ въ ихъ власти. Что же длатъ? Какъ принять иепріемле мое, преодолть непреодолимое? Отвтъ былъ одинъ — подска занный Сократомъ тгииикамъ и возведениый въ теорію стоиками:

непреодолимое, неизблшое должно, такъ или иначе, быть при­ знано пріемлемымъ. Или, какъ выразился Эпиктетъ, дайте мн что угодно — я все превращу въ добро. Философъ превращается, долженъ превратился, въ чудотворца. Основной частью филосо­ фіи пе только у стоиковъ, какъ принято думать, но во всхъ си стемахъ, какъ древности, такъ и новаго времени, становится эти­ ка, которая питаетъ собою все — даже онтологію. Что такое этика? Посл всего сказаннаго выше едва-ли кто станетъ воз­ ражать, что этика есть, была и, очевидно, всегда будетъ искус­ ствомъ творить естественныя чудеса. Именно — естественныя, т. е. согласный съ разумомъ и подчинившіяся необходимости, усмотрнной разумомъ во вселенной. Прочтите діатрибы Эпикте­ та — вы убдитесь въ этомъ, прочтите эинеады Плотина — вы убдитесь въ томъ-H. И тогда вы поймете, почему Паскаль го­ воритъ о superbe d i a b o l i q u e Эпиктета и почувствуете удль ный всъ его восклицанія: «Богъ Авраама, Исаака и Якова — а не Богъ философовъ». Вдь и Паскаль искалъ чуда — но «естественное чудо» возбуждало въ немъ все негодованіе, на ко­ торое онъ былъ сшсобенъ. И не потому, что онъ испугался «про­ тиворчія», заключающагося въ такомъ словосочетаніи. Эппкте ту точно казалось, что противорчіе невыносимо для человческой души (лхша opn/r) Хоутц сріЗаеі оіабебХгггаі J T Q \хахц. D i a t.

— II. 26.),,но Паскаль зналъ, что на свт есть вещи, много боле иестерпимыя для насъ, чмъ противорчія — внутреннія или вншнія. И тоже зналъ онъ, конечно, что чудо сверхъесте ствеиное — не мене противорчивое понятіе, чмъ чудо есте­ ственное. И, если онъ отвергъ чудеса философіи и предпочелъ имъ чудеса Библіи. то у него, нужно полагать, было на то осно­ ваніе. Или, быть можетъ, онъ сдлалъ свой выборъ произвольно, не имя на то никакого основанія? «Вдругъ» открылось ему, что иной разъ отсутствіе основанія, какъ великолпно выразился Вергсонъ, лучше всякаго основанія? И тогда, онъ тоже внезапно, «прозрлъ», убдился, что нс наши основанія, вс наши оче видности только a s s o u p i s s e m e n t e l encrmnteiieni s u r n a ­ turel?..

Тутъ, повидимому, и кроется принципіальная противуполож ность между Паскалемъ и традиціонной философіей, противупо ложность, которую даже п самому Паскалто БЪ дошедшихъ до насъ Penses не удалось выявить съ достаточной оотротой. Когда-то Милль сказалъ, что если бы каждый разъ, когда мы беремъ дна предмета и прибавляемъ къ пимъ еще два, какое-нибутъ суще­ ство подсовыва^то бы намъ еще одинъ предметъ, мы были бы убждены, что 2 X 2 = 5. И. вдь, Милль правъ, или, врне сказать, противъ своей воли, высказалъ глубочайшую мысль.

Сплошь и рядомъ, когда мы беремъ два предмета и прибавляемъ къ нимъ еще два, выходитъ пять: пятый кто-то подоовываетъ.

Но люди «подсовывателя» не замчатотъ, и только «заключаютъ».

что въ извстныхъ случаяхъ 2 X 2 = 5. Въ новйшее время Бергсонъ формулировалъ эт мысль такъ, что научное мышленіе избгаетъ всего «новаго». Каждый разъ, когда кто-то «подсо вываетъ» намъ новое, мы стараемся «объяснить» его, т. е. сд­ лать видъ, что ничего новаго_ не произошло. Ибо, по ученію ра­ зума, исходящаго изъ самоочевидностей, или, что то-же. изъ идеи естественной необходимости, всякое «новое» — есть дерзно­ веніе, есть недолжное, есть ему, разуму, противное или ирра­ ціональное. А, стало быть, — ничего новаго птъ. такъ какъ нтъ того, чего быть не можетъ.

Почему такъ происходитъ? Почему люди такъ боится но­ ваго, какъ будто бы оно было тмъ страшнымъ «ничто», о кото­ ромъ говорилъ Плотинъ? Отвтъ, кажется, возможенъ только одинъ. Возможность «новаго» вырываетъ и?ъ рукъ человка вол­ шебный жезлъ Меркурія, который давалъ ему воображаемую си­ лу творить естественныя чудеса. Новое — значитъ совершенно неожиданное, иепредвидиное и непредвидимое;

новое — это такое, что непохоже ни на что, до сихъ поръ бывшее и, конечно, не подчиняющееся человку и тому воліпебному жезлу, о кото­ ромъ мечталъ Эпиктетъ. Но, вдь, все «старое», т. е. уже из встное людямъ, тоже было когда-то «новымъ», т. е. тоже когда то появилось на свтъ, не испросивъ согласія человка и не ожидая мановеній его жезла ! Стало быть, старое новое, какъ и новое новое, когда-то «дерзновенно» вырвалось на свтъ, не заручившись разршеніемъ разума и держателей разума, людей.

Какъ съ нимъ быть, съ этимъ прежде появлявшимся новымъ?

Если признать старое новое, нужно будетъ признать и новое но­ вое? Разумъ, вдь, не согласится стать въ противорчіе съ са­ мимъ собой, разумъ, вдь, ни за что не откажется отъ посл довательности!

YIII Изъ сказаинаго выше ясно, что въ этик и теодице Пло­ тина нтъ ничего оригинальнаго и значительнаго. И все же «ис­ торическое» значеніе Плотина держалось на его этик и теоди­ це. И средиевковье и новое время — вплоть до нашихъ дней —. упивалось и продолжаетъ упиваться переданными ему черезъ Плотина идеями стоиковъ. Возьмете-ли вы бл. Августина, Мей стера Экгарта, Спинозу, Лейбница, Гегеля или даже кого-либо изъ нын живущихъ философовъ, у всхъ вы найдете боле или мепе ясно выраженное убшденіе, что, разъ сверхъестествен ныя чудеса невозможны, то нужно удовольствоватъся чудесами естественнымъ Конечно, иигд эта мысль такъ не формулирует ся. Обычно, доказательства о невозможности чуда сверхъ-есте ствепнаго вовсе и не связываются съ утвержденіями, что нужно довольствоваться чудесами естественнымъ Дал^е у стоиковъ дри веденное выше изрченіе о жезл Меркурія является въ своемъ род единственнымъ. Теорія познанія, т. е., ученіе объ объек­ тивной истин, разрабатывается обычно совершенно независимо отъ этики и теодицеи, которыя имютъ своимъ заданіемъ оправ­ даніе міра и творца. Но недаромъ столько говорятъ о «едииств»

философскаго міросозерцанія. Этика была всегда неразрывно связана съ теоріей познанія, теоріей познанія обусловливалась и изъ нея вытекали. Когда теорія познанія выставляла свой принципъ естественной необходимости, или невозможности ' чу деснаго, этик и теодице ничего другого не оставалось, какъ предлолшть взампъ невозможныхъ сверхъестественныхъ чудесъ свои возможиыя чудеса, естественныя. Самоочевидность устаиав ливала, что Сократа, лучшаго изъ людей, по признанію Платона, «мудрйшаго изъ людей» по признанію дельфійскаго бога, по губили два. бездлъника — Анитъ и Мелитъ. Измиить это лю­ ди не умютъ, ибо по свидтельству разума^ однажды бывшее нельзя сдлать небывшимъ. Разумъ, одинъ разумъ, вдь, знаетъ, что возможно и что невозможно. И знаетъ, что нужно стремиться къ возможному и пе добиваться иевозможнаго. Этик ничего больше не остается, какъ, принявши отъ разума готовую дй ствительностъ, объявить, что эта дйствительность не существу­ етъ, что она даже не дйствительность, а призракъ, и что иа стоящая дйствителъность эта не та, которая дана человку, а та, которая самимъ человкомъ творится. Ибо, какъ учили стои кн, для насъ цъпио только то, что въ нашей власти, все же, что не въ нашей власти, для насъ безразлично, стало быть, какъ-бы не существуетъ или даже просто не существуетъ.

Остановимся на минуту и спросимъ себя опять: какъ уда­ лось этик захватитъ права оптологіи? Иначе: какъ творитъ она свои естественныя чудеса? Въ чемъ тайна жезла Мерку­ рія? Вдь это не такая тайна, которая не можетъ стать явной:

чудеса стоиковъ — чудеса естественныя и тайны ихъ не боится дня и свта. И точно, у стоиковъ нтъ ничего такого, что при­ ходилось бы скрывать отъ непосвященныхъ. Даже Плотинъ. ко­ торый знаетъ, что тайна никогда не становится истиной, доступ ной всегда для всхъ, даже Плотинъ БЪ СВОЙ этик и теодипе такъ же ясенъ и откровененъ, какъ и стоическіе мудрецы. Чтобъ творить чудеса, учитъ онъ, нужно только отвергнуть тло. И пе только собственное тло, — но и весь тлесиый міръ. Міръ тлъ людямъ не подвластенъ. Мы не можемъ сдлать такъ, чтобы Со­ кратъ былъ сильне. чмъ АниЛ и Мелитъ, со стоявшими за ни­ ми аинянами. Не можемъ тоже превращать слпыхъ въ зря чихъ, глухимъ даровать слухъ, побжденныхъ длать побдите лями, воскрешать умершихъ и т. д. Но мы можемъ, такъ учили стоики, сказать себ: намъ'все равно, что быть слтгыми, что зрячими, что быть побдителями, что бытъ побжденными, намъ все равно — жить или умереть. Все это насъ не касается. — а нашихъ тлъ. Даже, если и отечество погибиетъ — мы можемъ сказать: намъ все равно. Все, что происходитъ въ тлеоиомъ.

чувственномъ мір, — для насъ безразлично. Душа человче ская призвана не къ тому, чтобы повиноваться, а къ тому, что­ бы повелвать. Добро — автономно, самозаконио. Добро добы ваетъ свои принципы не изъ вншняго міра — оно подчиняетъ міръ своимъ принципамъ. Вс впечатлпія извн — только вст иики ( а у у ^ они доноситъ о томъ, что происходитъ, ду­ 8 ша же — царь, (oadeuc). ей дано верховное право распоря жаться всми. А разъ такъ, разъ право вязать и ршать прииад­ лежитъ душ —• кого и чего бояться ей? Ничто во всей вселен­ ной не страшно для того,-чья душа отверпулась отъ тлеснаго міра...

И для стоиковъ, и для Плотина было самоочевидио, что бо­ роться съ «естественной необходимостью», которая породила міръ — безплодно. Необходимость нулшо принять и покориться ей.

Бороться можно только съ человческимъ Я, съ нашими однка ми того, что намъ дано. Мы ропщемъ, негодуемъ, радуемся, пла­ чемъ, торжествуемъ. приходимъ въ отчапіе, надемся и т. д., въ зависимости отъ того, посылаетъ ли намъ судьба удачи или не удачи. Всмъ кажется, что это такъ и быть должно, что этого нельзя и не нужно измнить. Но какъ разъ это и можно и долж­ но измнить. «Стоитъ только» то, что люди цнятъ и чего боят ея, отнести къ области безразличнаго, и мы изъ рабовъ превра щаемся въ царей, изъ людей — въ боговъ. Свободное существо —• царь, богъ: ни отъ кого ничего не принимаетъ и не ждетъ.

Ему не страшиы ни бдность, ни болзни, ни изгнаніе, ни даже смерть. Раздавили черепаху, отравили Сократа, разрушили оте чество, —• все это такъ и быть должно, все это мудреца не ка­ сается и пе тревожитъ его. Волшебный жезлъ Меркурія творитъ свои естественныя чудеса, и разумный человкъ презираетъ ие истовыя рчи библейскаго Іова, вообразившаго, что его скорбь можетъ на какихъ-то сверхъестественныхъ всахъ оказаться тя желе, чмъ песокъ морской. W a s w i r k l i c h ist — ist v e r nflig.

Все время я говорю о Плотин наряду съ Эпиктетомъ, какъ будто бы отожествляю стоинизмъ съ неоплатонизмомъ. И я ду­ маю, что это давно уже нужно было сдлать: не отожествляю, конечно, а сблизить въ гораздо большей степени, чмъ это было до сихъ поръ принято. «Ученія» стоиковъ и неоплатониковъ не сомнино выросли изъ общаго корня. Философія всегда была борьбой и преодолніемъ самоочевидностей. Но, каждый разъ, когда философу приходилось выбирать между самоочевидиостями, которыя пулшо преодолть, и самоочевидиостями, которыя можно принять, сказывыалась основная черта нашей природы — наше недовріе къ творческимъ силамъ, т. е. къ возможности новаго и необычнаго во вселенной. Вотъ почему истина «откровенная»

всегда враждовала съ истиной «научной». И Богъ, какъ училъ св. ома, ие можетъ сдлатъ что-либо, что несогласно съ прии ципами человческаго разума. E x n i l i i l o n i h i l f i t, все, что есть, всегда было, и къ тому, что было, уже никогда ничего не прибавится. Чудеса, стало быть, возможны только естественныя, и самъ Богъ, какъ превосходно доказалъ въ своемъ теолого-по литическомъ трактат Спинюза, долженъ быть только естествен­ нымъ чудомъ, сотворепнымъ людьми. Но, такъ какъ люди могутъ творить только «идеальный» сущности, только принципы, только начала, — то и Богъ, котораго сотворили люди, долженъ быть чисто идеальной сущностью. Надъ міромъ реальностей человкъ не воленъ, онъ не можетъ создать ие только ни одного живого существа, ему не дано вызвать къ бытію и неодушевленный пред­ метъ, даже почти призрачиый атомъ. Значитъ, и Богъ ничего создать не можетъ: міръ существуетъ самъ по себ, существу­ етъ извчно, въ силу все той-же «естественной необходимости».

Да и существуетъ-ли онъ вообще? Не есть-ли онъ только об­ манъ, цавождепіе, отъ котораго мы должны стремиться во что бы то ни стало освободиться? Библейское сказаніе о томъ, что Богъ сотворилъ міръ изъ ничего, для нашего разума совершенно не пріемлемо, оно оскорбляетъ его въ самой его сущности. Это ис­ тина теологическая, предъ которой истина иаучная ex n i h i l o n i h i l f i t ни за что ие согласиться склонитъ свою гордую голову.

И такъ какъ законъ противорчія въ свой черезъ ни за что ие отречется отъ себя, то, стало быть, этимъ двумъ истинамъ рано или поздно иеизбжно было вступить между собою въ послд ній и страшный бой.

Такъ оно и случилось. Въ иовйше время, какъ извстно, полную побду одержала истина иаучная. Изъ всхъ «^оказа­ тельствъ» бытія Божія сохранило силу только одно — доказа тельство онтологическое, и сохранило именно потому, что оно находится въ полномъ согласіи съ самоочевидиостями разума, т. е. что въ немъ этика цликомъ вытсиила оитологію. Богъ есть всесовершеиийшее существо, а идея совершенства, вдь, цликомъ опредляется разумомъ и, стало быть, можно впередъ быть твердо увреинымъ, что въ ней мы ие найдемъ элементовъ, для разума непріемлемыхъ. Даже предикатъ «реальность», всегда доставлявшій разуму наиболыпе всего хлопотъ, въ этомъ доказа тельств иастолько обезвреженъ, или, какъ предпочитаютъ въ такихъ случаяхъ говорить умные люди, настолько «преображенъ», что онъ уже ие враждуетъ и не соперничаетъ съ предикатомъ «реальность». Гегель могъ со спокойиой совстыо защищать он­ тологическое доказательство бытія Божія. Онъ зналъ, что его логосъ при этомъ нисколько не пострадаетъ и что верховные пра­ ва разума не только ие понесутъ ущерба, но будутъ еще лишній разъ подтверждеиы, и жезлъ Меркурія останется въ его рукахъ.

У Бога будетъ отнята возможность творить сверхъестествеиныя чудеса, но человкъ тмъ боле сохранитъ власть творить есте­ ственныя чудеса, которыми похвалялся Эпиктетъ.

IX И все-же исторія философіи, которая хочетъ видть ъъ сл довавшихъ одна за другой системахъ философіи преемственную связь, жестоко ошибается, полагая, что наша современность не только усвоила все, что добыли древніе, но еще ушла далеко впередъ. Гегель изучалъ Плотина, Гегель преклонялся предъ Плотиномъ, но, очевидно, тайна Плотииа, erorpjivr) гудцуодок;

(истинное пробужденіе — III, 6. 6) Гегелю ие открылась. Не открылась она, повидимому, и новйшимъ его коммеитаторамъ — какъ Гартмаиу съ его школой, такъ и другимъ. И не откры­ лась, надо думать, именно потому, что они такъ добросовстно изучали его Плотина, который до 50 лтъ ничего ие писалъ, а написаннаго посл пятидесяти лтъ ие перечитывалъ, нельзя изучать. И еще меньше можно включать его въ цпь историче­ скаго развитія. Насъ не должно соблазнить то обстоятельство, что самъ Плотинъ, воспринявъ въ свою «систему» вс элементы существовавшей до него эллинской философіи, этимъ какъ-бы поднелъ итоги тысячелтней работ духа Эллады. Онъ это сд лалъ, онъ «послужилъ исторіи», какъ служитъ исторіи всякій живущій на земл человкъ. Но, если мы хотимъ постичь истин­ ную задачу философа, то мы, прежде всего, должны вырвать его изъ тхъ историческихъ рамокъ и условій, въ которыя его вста вила капризная случайность бытія. Или, во всякомъ раз, въ этихъ условіяхъ научиться видть если не помху его творчеству, то не больше, чмъ одинъ изъ многочисленныхъ, чисто вншнихъ предлоговъ для размышленія.

Такъ, но поводу Плотина, охотно и много говорятъ о труд ностяхъ политической жизни въ его эпоху. Римскіе императоры произвольно смнялись и, добившись власти, сами сажали на престолъ тотъ отвратительный произволъ, благодаря которому имъ удалось добитьія власти. Этимъ охотно и просто объясняет­ ся стремленіе Плотина бжать изъ нашего міра. Кажется впол н «естественнымъ», что живи Плотинъ въ другую эпоху, онъ бы иначе думалъ и говорилъ. Но опять скажу: такого рода «объ­ ясненія» имютъ своимъ назначеніемъ екрыватъ отъ насъ исти­ ну. Если бы Плотинъ жилъ въ средніе вка, въ эпоху Перикла или при Людовик X I V, онъ говорилъ бы на другомъ язык, но то-же, что говорилъ въ своихъ эн садахъ. Вдь тотъ «произволъ»

и та звриная жестокость, которыя въ III вк по P. X. сидли иа римскомъ трон — разв ихъ пе было въ другія эпохи?

Разв блескъ вка Елизаветы. англійской или царя-солнца за тьмилъ бы настолько взоръ Плотина, чтобъ онъ увровалъ въ благоиолучі человческаго существованія? Порфирій намъ раз сказалъ, что Плотинъ стыдился своего тла, — неужели можно думать, что живи онъ въ эпоху, когда произволъ облачался въ видимость справедливости и законности, ему бы зависимость отъ тла казалась мене иостыдной? И онъ не стремился бы вс­ ми силами тому, чтобы хцtyv%r\v%(Q ХО ощхахос evcu, чтобъ душа его была вн тла У Или не прославлялъ быафобіа той fravdwu (безстрашіе передъ смертью), какъ высшую добродтель vQeia (мужество)У И не видлъ бы свой философски иде­ алъ въ возможности взлетть надъ знаніемъ (тющ\хц), потому что.знаніе — есть логосъ, а логосъ — есть множественностъ? А разъ такъ, значитъ и при Елизавет, и при Людовик X I V, и когда хотите, забота и философскій пафосъ Плотина сводились бы къ тому, чтобъ бжать, бжать безъ оглядки изъ того царства само­ очевидностей, въ которомъ иа престол сидятъ не императоры однодиевки, — какъ бы они ни назывались, а то «вчное», без илотное, идеальное начало, которое съ незапамятныхъ временъ на зываетоя «естественной необходимостью» (цоіщ ааущ). Вотъ съ этой-то естественной необходимостью и съ сопутствующими ей самоочевидиостями и боролся Плотинъ. нихъ онъ и гово­ рилъ, что, пока душа въ тл, она спитъ непробуднымъ сномъ.

Въ этомъ можетъ убдиться всякій, кто съ должнымъ ин­ тересомъ читалъ девятую книгу второй эинеады, въ которой Пло­ тинъ полемизируетъ съ гиостиками. Еще задолго до Плотина — подъ вліяніемъ Платона, и еще боле подъ вліяніемъ циниковъ и стоиковъ, въ древнемъ мір иазрвало убждеиіе, что «тло»

есть источникъ зла на земл. Плотинъ, повидимому, первый изъ язычеекихъ философовъ, принялъ это убждеиіе цликомъ, безъ всякихъ оговорокъ, и передалъ его отъ себя средиевковью, какъ принципъ, не подлежащій ни сомннію, ни пересмотру. Есть вс основанія думать, что этотъ принципъ являелся условіемъ воз­ можности проникновенія христіанства въ культуриый греко-рим скій міръ. Ветхій Завтъ, какъ извстио, начинается словами:

8 UQX\\ 8лоіт]о8 Феос ТО OVQLVOV %ОХ yr\v—въ начал Богъ создалъ небо и землю. Но 4-ое Евангеліе начинается другими словами v aQxfj Л о ^oyo. Ученіе Ветхаго Завта въ такомъ вид, въ какомъ оно излагается въ Еииг Бытія, было аб­ солютно непріемлемо для греко-римскаго міра. И гностики были послдователыіе и выдержание другихъ христіанскихъ сектъ первыхъ вковъ нашей эры. Они ршительно отвергли Ветхій Завтъ. Они отвергли и Бога Ветхаго Завта, творца неба и земли. Если мы спросимъ себя, что побудило ихъ отречься отъ Ветхаго Завта, для насъ станетъ ясно, что они исходили изъ того же желанія, которое вдохновляло Плотина -щ ^/г\ %щ\с evai той opaxo —• освободить душу отъ тла. Гностики то­ же стыдились и боялись «тла», и они были убждены, что все зло въ мір отъ тла, и отсюда выводили, что, если хочешь избавиться отъ зла, нужно избавиться отъ тла. Приведу удиви­ тельный слова Валентина, сохранившіяся въ сочиненіяхъ Кле мента Александрійскаго: «отъ начала (ал асх%) вы без смертны и дти вчной жизни;

вы захотли раздлить смерть межъ собой, чтобъ побдить-ее, истребить, разрушить, уничто жить въ себ и черезъ себя. Если вы разрушите міръ, не давши ему разрушить себя, вы будете господствовать надъ сотворен нымъ и надъ всмъ преходящимъ». Въ этихъ словахъ съ рдкимъ своеобразіемъ и силой выражена ул^е знакомая намъ мысль, дав шая жизнь и содержаніе многимъ главамъ плотиновскихъ энне адъ. Гностики видятъ источникъ зла въ «мір», т. е. въ тлесной сущности. И утверждаютъ, что люди, по своей природ, безсмерт пы и дти вчной жизни и что лишь постольку, поскольку они связаны съ вншиимъ міромъ, они обречены тлпію и смерти.

А стало быть — нужно преодолть міръ и разрушить его: тогда вся власть будетъ въ человческихъ рукахъ, и самое страшное — смерть — перестанетъ быть страшнымъ.

Казалось бы, Плотинъ доллшнъ былъ признать въ гности кахъ друзей и союзниковъ. Онъ же — мы только сейчасъ объ этомъ говорили — училъ, что наша задача освободить душу отъ оковъ тлесности, онъ же проповдывалъ, что нулшо бжать изъ видимаго міра. Но, когда онъ усльгшалъ свои собственная слова изъ устъ гностиковъ, онъ пришелъ въ неописуемое негодованіе:

вся девятая книга второй эннеады есть выраженіе этого иегодо ванія. Плотинъ, словно онъ самъ никогда не утверждалъ ничего и похожаго на это, заявляетъ, что поносить міръ есть величай шее кощунство и еще большее кощунство — поносить Творца міра. Въ противуположность гностикамъ, онъ въ этой книг го­ ворить о видимомъ мір почти тми же вдохновенными слова­ ми, какими онъ въ другихъ книгахъ говоритъ о мір умопостпга емомъ. Историки и этой непослдовательности Плотина нашли, какъ и слдовало ожидать, «простое» объясненіе. Въ Плотин оказался эллинъ и эллинскіе преклонеиіе предъ тлесно пре­ краснымъ. Простое объясненіе! Недаромъ говорятъ, что иная простота хуже воровства. А гд же «азіатскія вліянія», о кото­ рыхъ намъ прежде столько говорили? И разв Плотинъ не былъ грекомъ, когда взывалъ: бжимъ какъ можно скоре изъ этого міра? Или когда училъ, что путь к высшему достиженіто — [яоос угго%аі (оторваться отъ всего, изви пршпедшаго) ?

Или разв Платонъ не былъ грекомъ, когда говорилъ почти то­ же? Ясно, для того, кто хочетъ видть, что «простыя» объясне­ нія здсь совершенно неумстны. Тутъ причины совсмъ друго­ го порядка. Плотинъ, очевидно, не выносилъ логической обра­ ботки своихъ мыслей. Онъ самъ могъ отрекаться отъ видимыхъ, тлесныхъ вещей, онъ могъ стремиться прочь изъ міра, могъ предпочитать смерть лшзни и т. д. Но, когда гностики захотли превратить вс эти измняющіяся душевный состоянія его въ пеизмнпую истину, т. е. во всеобщія и необходимый сужденіи — Плотинъ вышелъ изъ себя. Вдь самъ онъ никогда не перечи­ тывалъ того, что писалъ I Каково же было ему, когда онъ вдругъ увидлъ и услышалъ, что то, что онъ чувствовалъ и говорилъ только иногда и только для себя, вдругъ у гностиковъ было про­ возглашено (тоже при посредств жезла Меркурія!) вчной ис­ тиной, т. е. тмъ, что всегда есть, всегда было и будетъ и инымъ быть ие можетъ? Да, онъ писалъ, что только забывши все и со средоточившись всецло иа самомъ себ, онъ достигалъ той сво­ боды, безъ которой для него невозможно было единеніе съ Бо­ гомъ. И писалъ, конечно, правду. Временами ему нужна была эта великая внутренняя тишина, при которой все, даже «есте ственная необходимость», перестаетъ связывать и давитъ чело­ вка. Но, разв отсюда слдуетъ, что міръ созданъ дурнымъ бо­ гомъ и что міръ нулшо порочить? И что должно удовольство ваться тмъ созданнымъ человческими руками міромъ идеаль­ ныхъ сущностей, который воспвали гностики и стоики? Міръ во зл лежитъ: онъ это говорилъ, онъ такъ думалъ и писал — но опять же такое можно испытать, но изъ этого нельзя и не нужно длать «истину». Мы знаемъ, какъ тщательно избгалъ Плотинъ всякихъ положительнымъ опредлеиій той своей выс­ шей сущности, которую онъ, конечно, умышленно назвалъ ниче­ го не говорящимъ словомъ «Единое». ТЛІЕСЖХАОС, яесауаоос (сверхпрекрасный, сверхдобрый) и т. д., говорилъ онъ о пей. Онъ ее и сущностью не хотлъ называть, онъ утверждалъ, что она Вс эти отрицанія и суперпревосходныя степени имли, оче блехеіа ох5 хаі vorjaeco (но ту сторону разума и знанія), видно, одинъ смыслъ и одно назначеніе, какъ и плотиновскій за­ втъ — «взлетть надъ познаніемъ»: освободиться —'• не отъ тхъ даровъ, которые, намъ принесли боги, а отъ тхъ самооче­ видностей, которыя привносятся нашимъ разумомъ (опять-таки, въ терминахъ Эпиктета, волшебнымъ л^езломъ Меркурія) и при посредств которыхъ разнообразныя противорчивый матеріалъ переживаній превращается въ неподвижную, всегда себ рав ную, а потому, «понятную» идею. Что и говорить: чтобъ вырвать­ ся иа свободу, нужно забыть о томъ, что вн тебя. Но забыть молшо лишь то, что зналъ. И забыть лишь постольку, поскольку знаніе связываетъ, т. е. постольку, поскольку то, что однажды испыталъ, притязаетъ на абсолютную власть ладъ тобой. Плоти новское «забвеніе» нужно понимать не въ томъ смысл, что онъ стремился вытравить изъ своей души все, что ей дано было испытать. Наоборотъ — и объ этомъ свидтельствуютъ его не сдержанныя нападки на гностиковъ — для Плотина уйти отъ вншняго міра значило расколдовать его отъ чаръ разума, по велвающаго человку въ «естественномъ» видтъ предлъ воз молшаго. Плотинъ въ этихъ, устанавливаемыхъ разумомъ, «пре­ длахъ» чувствуетъ то-же e n c h a n t e m e n t, e l a s s o u p i s s e m e n t, о которыхъ намъ впослдствіи разсказывалъ Паскаль. И тоже чувствуетъ, что эта завороженностъ и оцпеніе вовсе не есте ственны, а въ высокой степени противоестественны и даже сверхъ естествеины. Прочтите хотя бы отрывокъ изъ шестой книги пер­ вой эинеады (главая девятая), отрывокъ, который, думаю, можно, ие рискуя, (а то — и рискуя :иной разъ приходится рисковать!) подвергнуться упреку въ произвол, перевести слдующими сло­ вами Достоевскаго изъ братьевъ Карамазовыхъ: «Вдругъ, круто повериувшись, онъ (Алеша) вышелъ изъ кельи (иочившаго стар­ ца). Полная восторга душа его жаждала свободы, мста, широ ты. Надъ нимъ широко, необозримо опрокинулся небесный ку­ полъ, полный тихихъ, сіяющихъ звздъ. Съ зенита до горизонта двоился еще иеясный млечный путь. Свжая и тихая до непо­ движности ночь облегла землю. Блыя башни и золотыя гла­ вы собора сверкали иа яхонтовомъ иеб. Осенніе роскошные цв ты въ клумбахъ около дома заснули доутра. Тишина земная какъ бы сливалась съ небесною, тайна —- земная соприкасаласъ со звздпою. Алеша стоялъ, смотрлъ и вдругъ, какъ подкошенный, повергся на землю... «Облей землю слезами радости твоея и лгоби сіи слезы твои», прозвенло въ его душ. О чемъ плакалъ онъ?

О, онъ плакалъ въ восторг своемъ, даже и объ этихъ звздахъ, которыя сіяли ему изъ бездны и «ие стыдился изступленія сво­ его». Какъ будто нити ото всхъ этихъ безчисленныхъ міровъ Божіихъ сошлись разомъ въ душ его и она вся трепетала, го ирикасаясь мірамъ, инымъ».

X Если все происходило у Плотина такъ, какъ это мн представ­ ляется, если его борьба съ самоочевидиостями была ие отказомъ отъ ниспосланныхъ свыше даровъ, а лишь стремленіемъ преодо лть предпосылки, при помощи которыхъ разумъ превращаетъ полученнуго отъ боговъ жизнь въ научное знаніе —• тогда эннеа ды его иолучаютъ для насъ совсмъ иной смыслъ и иное значе­ ніе. Становится понятнымъ тогда, отчего его теодицея и его эти­ ка такъ наскоро и небрежно построены по готовому стоическому образцу, зачмъ онъ старался примирить Платона съ Аристоте лемъ, почему онъ иной разъ не брезгалъ никакими подъ руку по падавшимися «доказательствами» — и почему опъ до 50 лтъ ничего не писалъ, а когда началъ писать, ие перечитывалъ напи саннаго. Тоже понятно будетъ, отчего онъ такъ старательно ис­ полнилъ свои гражданской обязанности и даже его странное чув­ ство стыда (можетъ — страха!), что онъ живетъ въ тл. И эти­ ка, и теодицея ему ие нужны были — это онъ только исполнилъ предназначенную ему роль въ исторической драм — такъ же, какъ не нужны были ему имущества опекаемыхъ сиротъ. Что ему могли дать богатства? И что ему могла дать этика? Слова нтъ —• чтобъ существовать, нужно имущество. Нужны тоже житей скія правила и нравственныя устои: безъ этого совмстная жизнь людей здсь, на отмели временъ, становится невыносимой. Нуж­ на тоже людямъ и теодицея — спокойная увренность, что въ мір все обстоитъ благополучпо. Но, вдь, Плотина больше всего пугали спокойствіе и увренность. И спокойствіе и увреииость предполагаютъ тотъ глубокій сонъ души, который для Плотина былъ какъ бы началомъ и предверіемъ смерти и небытіи. Но это­ го никому нельзя разсказать: не только непосвященнымъ, но и освященнымъ. Нельзя даже и себ самому этого больше, чмъ разъ сказать, и сказавши, нужно забыть сказанное, п. ч. на при вычномъ для насъ язык это ие иметъ никакого смысла. Это — та теологическая истина, которая искони враждовала съ исти­ ной научной, уже въ силу своей «логической» коиструкціи. Исти на научная облекается въ форму сужденія, т. е. утвержденія все­ гда, везд и для всхъ пріемлемаго и обязательнаго. Но, какъ выразить, въ форм сужденія, владвшую душой Плотина, тре вогу? «Поскольку душа въ тл, она спитъ глубокимъ сномъ», говоритъ онъ намъ. Но ему можно возразить: а эта истина есть истина души, отъ тла освободившейся? Вдь, чтобъ освобо­ диться отъ тла — нулшо умереть. И пока ты живъ — ты отъ тла не освободился. И стало быть твое утвержденіе — «посколь­ ку душа въ тл, она спитъ глубокимъ сномъ» — есть тоже исти­ на не бодрствующаго, а спящаго человка. Плотинъ не хуже насъ зналъ, что ему такъ можно возразить, равно, какъ онъ зналъ, что вс этики и теодицеи придуманы его предшественниками'для не­ посвященныхъ, т. е. для людей, которые даже не подозрваютъ, что они спятъ и что задача философіи не въ томъ, чтобъ обере гать сонъ, а въ томъ, чтобъ сдлать продолженіе сна невозмож­ нымъ. То вншнее «спокойствіе», котораго онъ добивался сво­ ими «теодицеями» и которое такъ импонировало его неискушеп нымъ ученикамъ, ие только пе исключало величайшей напряжен­ ности и внутренней тревоги, но ей предполагалось. Плотинъ от бивался отъ заботъ и тревогъ дня лишь затмъ, чтобъ отдаться всецло одной великой и послдней тревог, которой онъ уже пе могъ «р&здлить» ни съ кмъ и которая ни съ кмъ разд лена уже быть пе можетъ. Онъ не хочетъ тратить силы свои на разршеніе вояросовъ, подсказываемыхъ ему повседневности и разршаетъ ихъ* наскоро, какъ придется, какъ Богъ иа душу по ложитъ. И только, когда онъ видитъ и слышитъ, что его собствен­ ные отвты превращаются у другихъ людей въ вчныя истины, онъ иногда, какъ это было у него съ гиостиками, теряетъ свое «философское самообладаніе» и разражается гнвными рчами.

Какъ можно назвать міръ дурнымъ? И бога, создавшаго міръ, злымъ? Я думаю, что, если бы кто нибудь въ его присуствіи ска­ залъ, что нечего плакать по поводу гибели отечества, онъ тоже возмутился бы и изъ глубины души своей'воззвалъ: пусть прилип нетъ языкъ мой къ гортани, пусть отсохнетъ моя правая рука, если я забуду тебя, Іерусалимъ. Я думаю, что Плотинъ умлъ, почти такъ-же, какъ псалмопвецъ, произиести de p r o f o n d i s ad te, D o m i n e, c l a m a v i. И, что въ его душ были и великій радости и великій плачъ по поводу тхъ «повседневныхъ» событій, о кото­ рыхъ онъ, по указк стоиковъ, училъ непосвященныхъ, что они — didcpoQa (безразличны) и что о.нихъ и вспоминать нельзя.

Можетъ быть онъ допрашивалъ судьбу и Творца не только о смер­ ти великаго Сократа, но и о той раздавлеиной черепах (библей скомъ, никому не извстномъ Іов), для которой не нашлось м­ ста въ его теодице. И ужъ навриое самъ смялся ііадъ своими разсужденіями о томъ, что каждый человкъ долженъ быть дово ленъ той ролью, которая выпала на его долю, ибо въ пьес, къ которой онъ приравпивалъ мірозданіе, однимъ людямъ назначе­ нія высокія, другимъ — низкій роли и дло не въ томъ. какая роль вамъ назначена, а въ томъ, насколько старательно вы ее ис­ полнитъ: цльго является вдь, пьеса. а не актеры и исполиите ли. Наврное, говорю, смялся Плотинъ надъ такими своими разсужденіями и тоже, наврное, вышелъ бы изъ себя, если бы услышалъ ихъ изъ устъ гностиковъ или другихъ, далекихъ для него, людей, если бы, напримръ, довелось ему прочесть теоди цею Лейбница, въ которой такъ обстоятельно и подробно развито его мысли. Все свое вдохновеніе Плотинъ черпалъ въ сознаніи высокаго назначенія человка. Вдь не убждалъ онъ злодя до бросовстио исполнить свои злодйскія дла или дурака — свои драцкія по тмъ ооображеиіямъ, что в'ъ ньес нужны ие только благородный и умттыя, по тоже подлыя и глупьтя лина ! Филосо­ фія Плотипа, которую онъ самъ опредлялъ однимъ словомъ — то тірлсотато (единое на потребу) — имла своей задачей осво­ бодиться отъ кошмара видимой дйствительности. Но, въ чемъ кошмаръ? Въ чемъ ужасъ? Откуда они? Гностики говорили: міръ самъ по себ безобразенъ. Для Плотина это было непріемлемо.

Онъ зналъ, что не гъ «мір» •— зло и не «міръ» закрываетъ отъ насъ то тіцісотато то «еамоо важное», чего онъ искалъ. И что пробудиться отъ кошмара — можно только «вдругъ» -— по чувствовавъ, что наши самоочевидныя истины —- есть лишь п кое e n c h a n t e m e n t e l a s s o u p i s s e m e n t. И не «случайное» это навожденіе. Плотинъ въ свое время, какъ Паскаль въ свое, ви длъ и чувствовалъ всей душой ту «сверхъестествениую» ( s u r ­ n a t u r e l ) силу, котрая околдовала людей, внушивъ умъ убжде­ ніе о «естественной необходимости» и о непогршимости разу­ ма, дающаго людямъ вчныя и для всхъ обязательный истины Плотинъ боролся съ доставшейоя ему отъ предшественниковъ «теоріей познанія», т. е. теоріей о самоочевидпыхъ для всхъ истинахъ. Онъ, какъ мы помнимъ, противоставлялъ теоріи по­ знанія теорію о «двоякой истин», которую Паскаль такъ смло выразилъ въ иепризнанттыхъ исторіей словахъ: on n ' e n t e n d rien aux ouvrages de D i e u si on ne p r e n d p o u r p r i n c i p e (fu'il a v o u l u a v e u g l e r Iles uns et clairer les autres.

И, я думаю, можно безбоязненно сказать, что подобно тому, какъ Паскаль въ S u m m u m b o n u m философовъ, такъ и Плотинъ въ эпикетовскихъ притязаніяхъ на волшебный жезлъ видлъ толь­ ко superbe d i a b o l i q u e, а въ естественныхъ чудесахъ, которы­ ми похвалялась стоическая этика — видлъ не чудеса, а только безсилы-тое подражаніе или даже каррикатуру на чудеса. Пожа­ луй — superbe d i a b o l i q u e въ устахъ Плотина не звучало бы осужденіемъ — хотя, кто знаетъ? — можетъ и Паскаль въ глу­ бин души Эпиктета не осуждалъ. Можетъ Паскаль понималъ, что Эпиктетъ предался своему естественному колдовству только f a u l e de m i e u x : разумъ, которому онъ вслдъ за своими вели­ кими вллинскими учителями, такъ беззавтно вврился, усыпилъ въ немъ способность даже въ рдкія мгновенія душевнаго подъе­ ма видть ту «теологическую» истину, которую, въ состояніи «выхожденія», экстаза видли Паскаль и Плотинъ. Эпиктетъ, какъ и другіе стоики, какъ и вся оффиціальная эллинская фило­ софія, наслдниками которой противъ воли оказываемся и мы, ие допускалъ возможности дйствительныхъ чудесъ. Для него за­ конъ противорчія былъ высшимъ послднимъ закономъ, равно обязателыгымъ и для людей, и для боговъ. Ему показалось |бы безуміемъ, если бы Паскаль сказалъ ему, что законъ противо­ рчія —• это тотъ ангелъ съ огненнымъ мечемъ, котораго Богъ поставилъ у вратъ Эдема посл грхопадеиія нашего праотца, Адама-. По убжденію Эпиктета, путь къ высшему достиженій) — опять таки. и для людей и для боговъ — въ безусловномъ по­ виновеніи закону. Законъ «былъ въ начал» — и тоже будетъ въ конц. Изъ закона онъ сотворилъ себ кумира, которому по­ клонился, какъ богу, ибо законъ, какъ и Богъ есть «духъ», иде­ альная сущность, не знающая ни yvsoi'a, ни cpod. Ученіе Эпиктета, до сихъ поръ такъ чарующее людей, и ие только про стецовъ, но и философовъ, сводилось къ тому, чтобъ убдить ближ­ нихъ, что созданный имъ.кумиръ —- есть Богъ, что вн этого ку­ мира —• боговъ нтъ, и что въ служеній этому кумиру смыслъ и назначеніе человка. Онъ отвергъ кумировъ, которые длали его предки — изъ золота, серебра, слоновой кости или мрамо­ ра.


Но кумиру идеальному онъ поклонился — и даже не при­ зналъ въ немъ кумира. И такъ поптло посл него, что даже т лю­ ди, которые знали принесенную съ Синая заповдь, пе догады вались, что кумиръ, сдланный изъ идеи такъ же мало похожъ на Бога, какъ кумиръ, сдланный изъ какой хотите грубой тлес ности. Истина перестала быть для людей живымъ существомъ и превратилась въ идеальную сущность (математическую функцію, этическій идеализмъ: понятія почти равнозначущія). Сейчасъ для насъ «естественныя необходимость» — нредлыіое понятіе, знаменующее собой окончательное торжество «разума». Сейчасъ и въ Плотин т, которые особенно усердно изучаютъ и перечи тываютъ его эннеады, видятъ и циятъ философа, зачарованнаго самоочевидиостями разума. И, повторяю, сочиненія Плотина да­ ютъ для того достаточно поводовъ. Но — папомню въ послдній разъ —- Плотинъ своихъ писаній никогда не перечитывалъ и не только не озаботился о томъ, чтобъ освободить ихъ отъ противо­ рчій, но сдлать все отъ отъ него зависящее, чтобъ сохранить противорчія во всемъ ихъ дерзновенномъ'безстыдств. Ему эти противорчія были необходимъ!. Онъ, какъ и дальній его духов ный предокъ, Сократъ, чувствовалъ, что ему нужно пе усыпить въ себ безпокойство н душевную тревогу. а довести ихъ до той степени напряженія, при которой сонъ станетъ невозможнымъ.

Оттого, надо полагать, онъ такъ настойчиво отрывалъ душу отъ тла. Онъ узналъ, что въ отрыв души отъ тла — величайшая боль, и что только великая боль можетъ привести съ собой то «истинное пробужденіе», о которомъ онъ мечталъ всю жизнь. Отъ людей онъ требовалъ отреченія отъ всего, что для нихъ наиболе дорого и постоянно твердилъ имъ, что самое дорогое можетъ быть у нихъ отпято. Самое нужное, самое важное, самое цнное — то тцайтато — всегда, во всякое время можетъ быть у насъ о нято, напоминаетъ онъ самъ при всякомъ случа. А т чудеса человчоскія, которыя общалъ намъ стоицизмъ и вслдъ за сто измомъ гноетицизмъ, никогда не замняетъ этого то ті[хісотато Нельзя мнять дары боговъ на дары людей...

И временами (не часто, не пбкЫшс скажу еще разъ — а рдко, очень рдко), когда душ удается проснуться отъ само­ очевидностей разума, она убждается, что она хсеіттоос JIOKX ( p r a e s l a n l i o r i s sortis, какъ перевелъ Марсиліо Фичино) — что ее ждетъ иное назначеніе, чмъ думаютъ вс. Она рождена не затмъ, чтобъ «покориться». Покорности и возвеличеніе по коригістей есть результатъ навяиныхъ свыше чаръ. Плотину.

который и самъ ие разъ воспвалъ покорности, иногда начинаетъ казаться, что столь опорочеиное имъ «дерзновеніе» — тб^ш есть высшій даръ боговъ. На земл существуютъ законы. Зем­ ные властители — и помазанники нари и тираны узурпаторы — они вс приказываютъ и превыше всего ттнятъ повиновеніе. На земл иначе нельзя. На земл законы — и законы природы и за­ коны общежитія — суть условія возможности человческаго су­ ществованія. Но «въ начал» — законовъ не было, законъ «при­ шелъ посл». И въ конн законовъ не будетъ. Богъ ничего отъ людей пе требуетъ, Вотъ только одаряетъ. И въ Его царств, въ томъ парств, о которомъ въ порывахъ вдохновенія поетъ намъ Плотинъ, слово «принужденіе» теряетъ всякій смыслъ. Тамъ. за вратами, охраняемыми аигеломъ съ огненнымъ мечемъ, даже истина, которая, по нашему, иметъ безспорнйшія права тре­ бовать себ повиновенія — и она откажется принуждалъ кого бы то ни было и радостно признаетъ, на ряду съ собой, истину, ей ш)отивуположную. Тамъ и жалкая черепаха, которой здсь пола галось либо свернуть съ дороги, либо быть раздавленной, не свер­ гнетъ съ дороги, и не будетъ раздавленной. Тамъ будутъ реальныя чудеса боговъ, а не идеальный чудеса Сократа и Эпиктета. Тамъ будетъ и Творецъ реальныхъ земныхъ чудесъ, тотъ «Единый», который навелъ сонъ и оцпненіе иа людей и заворожилъ ихъ самоочевидиостями разума. Къ нему, къ этому Единому, создав шему нашъ дивный видимый міръ, и обращается душа Плотина въ рдкія мгновенія вдохновеній и подъема. Тогда видитъ онъ, что иа новыхъ, невдомыхъ досел людямъ всахъ, скорбь Іова и въ самомъ дл перевшиваетъ тяжелый песокъ морской, тогда рчи его становятся «неистовыми», въ философ рождается псал мопвецъ: — риут] \iovov кдод р-бо (бгство единаго къ еди­ ному).

ЧТО ТАКОЕ ИСТИНА? *) (Объ этик и онтологіи) Nullo enim indiget fundamento, quasi se sustinere non possit 1).

Plot. VI. 9. 6.

Credendum vero est, tune demum nos vitiisse illud, quando animus repente lumen aC'Ceperit 2).

Plot V. 3. 17.

I Статъю свою H e r i n g озаглавилъ: S u b specie a e t e r n i t a t i s.

Въ этихъ словахъ сказано много, очень много. Въ извстиомъ смысл они подводитъ итогъ философскому мышленію если не человчества, то Европы. Вчность всегда была предметомъ фи­ лософскаго размышленія и о твердыни вчности тоже всегда раз бивались доводы, которые придумывали противники философіи.

И все же для того, кто знаетъ произведенія Гуссерля, неизбж но возпикаетъ вопросъ, можно ли ставить автора « L o g i s c h e U n t e r s u c h u n g e n » подъ защиту этой хотя древней и почтепной, и даже вполн опредленной, но, во всякомъ раз, не «науч­ ной» идеи?

S u b specie a e t e r n i t a t i s - — это, вдь, квиитъ эссенція той мудрости и того глубокомыслія, иа которыя съ такой силой и страстью обрушился Гуссерль въ своей стать « P h i l o s o p h i e als strenge W i s s e n s c h a f t ». Ho H e r i n g считаться съ этимъ не хочетъ. Онъ ищетъ помощи даже въ Св. Писаніи и ссылается на Мт. X 39. Онъ пишетъ: «Произведетъ ли впечатлніе на *) Настоящая глава есть мой отвтъ проф. Герингу, помстнв шему въ журнал «Phil. Anzeiger» за 1927 г. разборъ той главы изъ моей книги «Власть ключей», которая посвящена обсужденію теоріи 'познанія пр. Гуссерля и которая называется «Mmento mori».

!) Оно не нуждается ни въ какомъ основаніи: разв оно само се­ бя не можетъ держать?

) Тогда нужно врить, что мы Е г о увидли, когда душу внезап­ но озаритъ свтъ.

представителей научной философіи шестовское mmento m o г і ? Не отвтятъ ли они на его предостереженіе ие риоковатъ жизнью въ поискахъ за лотосомъ ссылкой на слова провозвстни ка логоса ( L o g o s - M e s s i a s ) : сберегающій душу свою, потеря­ етъ ее;

а потерявшій душу свою ради меня сбережетъ ее». Готовъ допустить, что мое m m e n t o m o r i не произведетъ впечатлнія на представителей научной философіи. Но уже никакъ не могу допустить, что они станутъ ссылаться на слова Евангелія. Прав­ да, въ Евангеліи Богъ называется лотосомъ, но разв логосъ Евангелія можно отождествлять съ лотосомъ ф'илософовъ? И раз­ в философія Гуссерля, отвергающая глубокомысліе и мудрость, согласится когда нибудь признать, что въ своихъ изыскаттіяхъ она не можетъ обойтись безъ сомнительной поддержки молодого еврея, дв тысячи лтъ тому назадъ невинно погибшаго смертью злодя? Аргументапія Гуссерля ігокоится на самоочевидностяхъ — вправ ли она опираться на евангельскія заповди? Досто­ евскій могъ взять эпиграфомъ къ «Братьямъ Карамазовымъ»

Іоанна XII, 24 — но врядъ-ли Достоевскій годится въ поптчи ки Гуссерлю. Во всемъ, что Гуссерль до сихъ поръ писалъ, онъ никогда не прибгалъ къ авторитету Св. Писаиія, и я увренъ, что онъ не одобритъ придуманиый Негіп'омъ способъ защиты феноменологіи.

Посл приведенныхъ словъ H e r i n g ' a понятно, что онъ счи­ таетъ мое изложеніе взглядовъ Гуссерля неправильнымъ. Я ста­ ра лся показать, чтоN Гуссерль самымъ ршительнымъ образомъ отмежевывается и отъ глубокомыслія, и отъ мудрости. H e r i n g настаиваетъ, что я преувеличиваю, что Гуссерль не такъ уже по рываетъ съ глубокомьтсліемъ и мудростью, и даже признаетъ, что они могутъ быть практически полезными. Но, вдь этого я и самъ не скрывалъ, объ этомъ я въ своей стать говорю. Зачмъ же H e r i n g ' y настаивать? А вотъ прочтите, что онъ пишетъ: «Фи­ лософъ отнюдь ие стоитъ предъ необходимостью сдлать вы­ боръ... Никто не можетъ принудить человка. забыть о своей ду­ ш потому, что его спетгіальность, будетъ ли то химія или иауч пая философія, ничего объ этомъ ие говоритъ». Такого, прав­ да, я не говорилъ, но беру на себя смлость заявить, что Гус­ серль ни одного слова изъ того, что написалъ Герингъ, не пой­ метъ. Такого рода мысли, были въ обращеніи въ копц прошлаго и иачал ныншняго столтія. Да и теперь иайдется ие мало фи­ лософовъ, которые такъ думаютъ. Но въ нихъ нтъ ничего гус серлевскаго, и он Гуссерлю такъ-же чужды, какъ и специфиче скій релативизмъ, которымъ тоже многіе довольствовались и до вольствуготся... «Нтъ необходимости сдлать выборъ»,' утвер­ ждаетъ H e r i n g. Какъ нтъ У Есть необходимость. Вся сила, все огромное значеніе Гуссерля именно Б Ъ ТОМЪ, ЧТО ОНЪ имлъ до­ статочно пронщательности, чтобъ эту необходимость увидть, и достаточно смлости, чтобъ выборъ сдлать. До него философы относилнсь терпимо и даже благосклонно къ мудрости. Никто не дерзалъ усомниться въ освященнымъ тысячелтіями правахъ ея Всмъ казалось это величайшимъ кощунствомъ — но Гуссерль не побоялся сказать вслухъ то, что другіе не смли даже самимъ себ говорить, чего они не смли видтъ... А H e r i n g, точно кон фузясь за Гуссерля, старается оправдать его. Я не могу еще разъ приводитъ уже однажды приведенныя мною цитаты изъ « P h i l o s o p h i e als strenge W i s s e n s c h a f t » и другихъ работъ Гуссерля. Если кто изъ читателей интересуется этимъ — пусть обратится къ моей кпиг « D i e S c h l s s e l g e w a l t », недавно вы шедшей въ пмецкомъ перевод. И, если онъ прочтетъ « m m e n ­ to m o r i », то убдится легко, что Гуссерль именно такъ и ста­ вилъ вопросъ: нтъ иного выхода, нужно избрать либо филосо­ фію, либо глубокомыоліе и мудрость, и что глубокомысліе и муд­ рость такъ-лсе отжили свой вкъ, какъ астрологія и алхимія.


Теперь дальше: «потому что его спетгіальность, будетъ ли то химія или научная философія, ничего объ этомъ не говоритъ».

H e r i n g считаетъ, что вопросы, которые трактовались до сихъ поръ мудрецами, философа не касаются, какъ они пе касаются химика, ибо выходитъ за предлы его спеціальности (въ дру­ гомъ мст онъ даже выражается «скромной спеціальности»). И такое же мнпіе приписываетъ Гуссерлю! Но вдь Гуссерль утверлдаетъ нчто прямо противоположное. Онъ говоритъ, что философія есть «наука объ истинныхъ началахъ, объ источии кахъ, о корняхъ всего». И еще: «Die W i s s e n s c h a f t hat g e ­ s p r o c h e n, die W e i s h e i t hat v o n n u n ab z u l e r n e n » ). Я опять ие могу вновь повторять цитаты, которыя я приводилъ въ своей стать, но изъ этихъ выписокъ разв не совершенно очевидно, что Гуссерль никакъ не согласится иа ту скромную роль спеціалиста, которую ему отводитъ H e r i n g (да когда это было, чтобъ большой философъ блисталъ добродтелыо огромно­ сти?), и мене всего расположенъ сохранить за глубокомыслі емъ и мудростью ихъ старый права? Многихъ ршительность и вызывающая смлостъ Гуссерля отпугиваютъ. Имъ кажется, что худой миръ лучше доброй ссоры, и они стараются, насколько возможно, смягчитъ или перетолковать слова Гуссерля. Но самъ онъ мене всего склопепъ къ миру. « V i e l l e i c h t g i e b t es i m ganzen n e u z e i t l i c h e n L e b e n k e i n e m c h t i g e n, u n a u f ­ h a l t s a m e r v o r d r i n g e n d e Idee als die der W i s s e n s c h a f t.

I h r e n Siegeislauf w i r d n i c h t s h e m m e n. S i e ist i n der T a t ihrem rechtmssigen Zielen nach allumspannend. In ide­ a l l e r V o l l e n d u n g g e d a c h t, w r e sie die V e r n u f t selbst, die neben sich u n d b e r s i c h k e i n e Autoritt h a b e n kn !) Наука сказала свое слово — мудрость у нея должна учиться.

n e n ». ) Нужно ли еще что нибудь прибавлять къ этому? И да­ ютъ ли писаиія Гуссерля основаніе видть въ немъ «скромиаго»

спеціалиста? Вправ ли Герингъ утверждать, что Гуссерль го­ товъ жить въ мир и добромъ согласіи съ мудростью, и что я не­ достаточно точно изложилъ мысли создателя феноменологіи?

II И все таки, въ какомъ-то смысл H e r i n g былъ правъ, оза главивши свою статыо S u b specie a e t e r n i t a t i s. И даже правъ былъ, ссылаясь на Св. Писапіе. Есть какая-то связь между фе­ номенологіи и отвергпутой феттомеиологіей мудростью. Гд-то, въ конечномъ счет, феноменологіи теряетъ вру въ себя и свои самоочевидности и обращается за поддержкой и благословеньемъ къ мудрости. Пока мы имли дло съ сочиненіями Гуссерля, связь эта ие обнаруживалась, по за говорили его ученики — и она оказалась. Отчего ученики отступаютъ, оказываются отъ учи­ теля? Отчего учитель говорилъ: S c h r a n k e n i o ' s i g k e i t der V e r n u f t, а ученики хотятъ быть только скромными спетгіалистами и укрываются подъ снь «sub specie a e l e r n i t a l i s » (въ перспек­ тив вчности)?

Я думаю, что тутъ мы нащупываемъ основной вопросъ и что, если намъ удается освтить его, то получится • отвтъ на вс представленный Hering'oMb возраженія.

• S u b specie a e t e r n i t a t i s, какъ извстно. основная тема спинозовской философіи. De n a t u r a r a t i o n i s est res sub q u a d a m a e l e r n i t a l i s specie p r e e i p e r e ( E t b. II, X L I V, cor.

I I ) ). И еще: Q u i s q u i d M e n s, d u e e n l e r a t i o n i, c o n e i p i t, id o m n e sub eadem a e t e r n i t n l i s seu n e c e s s i t a l i s specie c o n ­ e i p i t ). И въ другихъ мстахъ этого и иныхъ своихъ сочиненій онъ много говоритъ о томъ-же. Конецъ же 5-й части этики — на стоящая симфоніи на тему sub specie a e t e r n i t a t i s : M e n s n o stra, q u a t e n u s se et c o r p u s sub a e l e r n i t a l i s specie c o g n o s c i t, eateTius Dei Cognitionen) necessario b a b e L s c i t (jue se i n Den esse el per D e u m c o n e i p i ). ( E l b. V, P r o p.

XXX).

Можетъ быть, ізо всей современной жизни нтъ другой, столь могучей и неудержимо рвущейся впередъ идеи, какъ идея науки. Ни­ что не остановитъ ея побдоноскаго шествія. И въ самомъ д л она, по своимъ задачамъ, всеобъемлюща. Мысл-имая въ своей идеальной законченности, она является самиъ разумомъ, который на ряду съ соібой и надъ собой не знаеіъ никакой власти.

) Въ природ разума воспринимать вещи въ перспектив вч­ ности.

) Все это нашъ духъ, руководимый разумомъ, постигаетъ въ перспектив вчности или 'необходимости.

) Д у х ъ нашъ, по сколько онъ познаетъ себя и тло въ ттерспек Йо вмст съ тмъ Спиноза въ L X X V I письм своемъ o вчая B u r g h ' y заявляетъ: ego n o n p r a e s u m o, m e o p t i m a m * i n v e n i s s e p h i i l o s o p h i a m, secl v e r a m m e i n t e l l i g e r e s c i o.

Q u o m o d o a u t e m i d s c i a r a, si r o g e s ;

r e s p o n d e b o, e o d e m m o d o ac tu sois 1res a n g u l o s I r i a n g u l i aequales esse d u o bus r e d i s ;

et h o c s u f f i c e r e n e g a b i l n e m o, c u i s a n u m est cerebrum ). На первый взглядъ приведенныя положенія кажутся впол и согласованными другъ съ другомъ и со всей тенденціей спи нозовской философіи. На самомъ дл, они до такой степени иепохожи, что должны почитатся взаимно исключающими. Въ своемъ письм, Спиноза утверждаетъ, что его философія вовсе не «лучшая», а только истинная. И знаетъ онъ, что она истин­ ная потому же, почему его корреспоидентъ знаетъ, что сумма угловъ въ треугольник равна двумъ прямымъ. Такимъ образомъ, задача философіи искать не «лучшее», а «истинное». И искать тамъ же философскую истину, гд мы ищемъ отвта на вопросъ, чему равна сумма угловъ въ треугольник. Можно привести сколь­ ко угодно мстъ изъ сочиненій Спинозы, гд эта мысль выраже на съ такою же остротой и ясностью. Всякую попытку увидть въ человк и его запросахъ нчто большое, чмъ явленіе среди прочихъ явленій природы онъ презрительно отвергаетъ:

i m o h o m i n e m in N a t u r a veluti I m p e r i u m i n i m p e r i o c o n c i p e r e v i d e n t u r ). ( P a r s TU, начало). Онъ говоритъ о « p r a e j u d i c i a de bono et m a l o, m e r i t o et p e c c a t o, l a u d e et v i l u p e r i o, ordino el c o n f u s i o n e, p u l c h r i t u d i n e et d e f o r m i late el de aliis h u j u s g e n e r i s ). (I, A p p e n d. ). И о томъ, что n эти предразсудки навки бы скрыли отъ людей истину, «nisi M a t h e s i s, quae n o n c i r c a f i n e s, sed l a m e n c i r c a f i g u r a r u m essen lias et p r o p r i e t a t e s v e r s a t u r, aJliam v e r i t a t i s t i o r m a m h o m i n i b u s o s l e n d i s s e l » ). И онъ увряетъ, что de ff ее t u u m n a l u r a et v i r i b u s, ac M e n t i s i n e o s d e m, p o tentia, eadem M e t h o d o a g a m, q u a in p r a e c e d e n t i b u s de тив вчности, постолько онъ необходимо иметъ познаніе Бога и знаетъ, что онъ находится въ Бог и черезъ Бога постигается.

!) Я не предполагаю, что изобрлъ лучшую философію, но знаю, (что обладаю философіей истинной. Если же ты спросишь отку­ да я это знаю —• я отвчу: оттуда же, откуда ты знаешь, что сумма угловъ въ треуголыгик равна двумъ прямымъ;

и, что этого доста­ точно, признаетъ вся кій, у кого мозги въ лорядк.

і ) Они, повидимому, считаютъ человка въ Природ какъ бы го сударствомъ въ государств.

3) Предразсудки о добр и зл, о засліугахъ и грхахъ, о похва л и презрніи, порядк и безпорядк, красот и безобразіи и о дру­ гомъ въ такомъ же род.

) Если бы математика, которая занимается не цлями, а сущ­ ностями и свойствами фигуръ, не показала бы людямъ иного масшта ба для истины.

Deo et m e n t e e g i, et h u m a n a s a c t i o n e s atque a p p e t i t u s c o n s i d e r a b o p e r i n d e, ac si questio de llineis, p l a n i s aut de* corporibus e s s e t » ). Какъ же примирить мысль Спинозы, что образцомъ для фи­ лософіи должна быть наука математика, съ его страстными гим нами на тему sub specie a e t e r n i t a t i s ? Отвчу прямо: прими­ рить никакъ нельзя. Это основное и, если хотите, заране обду маниое, предумышлеииое противорчіе спинозовской системы.

Когда онъ говоритъ о своихъ методахъ исканія, онъ ув­ ряетъ, что ему нтъ никакого дла до живого человка съ его желаиіями, страхами, упованіями. Когда онъ пы­ тается показать свою послднюю истину, онъ о матема­ тик забываетъ, забываетъ и о данныхъ имъ торжественныхъ обтахъ n o n r i d e r e, n o n l u g e r e, neque d e t e s t a r i ). Ему нужно знать, a n ailiquid d a r e l u r, quo i n v e n t o et a c q u i s i t o c o n t i n u a ac s u m m a i n a e l e r n o f r u e r e r l l a e t i t i a ). Матема­ тик, конечно, нтъ дла до человческихъ радостей, будутъ ли он вчными и высокими или преходящими и низкими. Тоже для математика не имютъ смысла такія слова.-sed a m o r e r g a r e m a e t e r n a m et i n f l n i t a m s o l a l a e t i t i a p a s c i t a n i m u m, i p s a que o m n i s t r i s t i t i a e est e x p e r s ;

q u o d valde est d e s i d e r a n d u m, totisque v i r i b u s q u a e r e n d u m (De i n teil, e m e n d. ) ). Математикъ устанавливаетъ, что сумма угловъ въ треугольник равняется двумъ прямымъ, или что отношеніе окружности къ діа метру постоянная величина — этимъ дло его и кончается. И, если Спиноза нашелъ что-то такое, что дало ему возможность воз­ нестись въ т области, гд нтъ печали и воздыханія и есть лишь одн непрерывныя радости, то, конечно, не потому, что онъ въ математик обрлъ n o r m a m v e r i t a l i s. И, наконецъ, — это самое главиое —- уже совершенно безспорно, что философія, ко­ торая даетъ чистую радость и освобождаетъ отъ печалей, никакъ уже ие можетъ сказать про себя, что она только v e r a p h i l o s o p h i a (истинная философія): она есть o p t i m a phiilosophia (лучшая философія) въ самомъ строгомъ смысл этого слова.

) Природу и силы аффектовъ и ихъ власть надъ Духомъ буду х изслдовать тми же методами, какими въ предыдущихъ частяхъ я изслдовалъ (вопросы) о Бог и Д у х, и человческія дйствія и вожделнія буду разсматривать такъ, какъ если бы дло шло о ли­ ніяхъ, плоскостяхъ или тлахъ.

) Не смяться, не плакать, не проклинать.

) Есть-ли что нибудь (во вселенной) такое, что, если его д о быть, человкъ, будетъ испытывать непрерывную радость во вки вковъ.

) Но любовь къ вчному и безконечному питаетъ душу чистой радостью, свободной отъ всякой печали — и это есть самое желан­ ное, такое, чего мы всми силами должны искать.

Она приноситъ s u m m u m b o n u m — q u o d est v a l d e cleside rudum et l o t i s q u e v i r i b u s q u a e r e n d u m.

Но тутъ то и возникаетъ трудный, можно сказать роковой вопросъ, обойти который философія никакъ не можетъ. Каково отношеніе между v e r u m и o p t i m u m ? Должно ли v e r u m рав няться но o p t i m u m или наоборотъ — o p t i m u m по v e r u m ? И это даже не одинъ вопросъ, а цлый рядъ вопросовъ. Нужно, от­ втить себ: 1) что есть «истина»? 2) что есть «лучшее»? и 3) кому дана власть опредлять отношенія между лучшимъ и истин­ нымъ? Спиноза заявляетъ, что математика должна быть образ­ цомъ для философскаго мышленія и даетъ намъ n o r m a m е ri La Li s, и что тотъ, кто ршаетъ, что сумма угловъ въ треуголь­ ник равняется двумъ прямымъ, отвчаетъ на вс вопросы, ко­ торые могутъ возникнуть въ душ человка — но разв тутъ заявлеиія достаточно? Явно, что заявленія недостаточно — и это ие смотря иа то, что нтъ ни надобности, ни возможности истол­ ковывать обращенныя ими къ Бургу слова въ томъ смьтсл, что онъ считаетъ методы изысканія, примняемые математиками, единственно врными и всегда примнимыми. Когда онъ утвер­ ждаетъ, что удачи и неудачи равно выпадаготъ на долю благоче етивыхъ и печестивыхъ, или что блага, за которыми гонится толпа —• d i v i t i a e, h o n o r e s, l i b i d i n e s (богатство, почести, удовольствія), непостоянны и обманчивы, онъ конечно, пре­ восходно понимаетъ, что для «обоснованія» своихъ утвержденіи ему нтъ нужды длать вычитанія или умноженія, вычерчивать круги или треугольника Если же онъ все же говоритъ, что ма­ тематика должна дать намъ n o r m a m v e r i t a t i s, то это обозиача етъ только, что истины философіи такъ-же принудительны и иеот вратимы въ своей прииудительиости, какъ и истины математики.

Стало быть —- «лучшее» должно равняться по истинному. А истин­ ное находится въ исключительиомъ вдиіи разума. Такъ назы­ ваемый эмпирическій истины въ этомъ отношеніи нисколько не отличаются отъ истинъ апріорныхъ. И он иавязываются чело­ вку съ пеумолимой принудительностыо. Конечно наше знаніе находится еще иа низкой ступени развитія и c o g n i t i o i n t u i t i а, l e r t i u m genus c o g n i t i o n i s (истуитивиое познаніе, третій родъ познанія) является только идеаломъ человческихъ дости­ женій. Но это нисколько не оставляетъ и не уменьшаетъ суверен ныхъ правъ научнаго познанія. « I n i d e a l e r V o l l e n d u n g g e ­ dacht,, wre sie die V e r n u n f t selbst, die n e b e n u n d b e r s i c h keine Autoritt m e h r h a b e n k o n n t e ». Послдиія сло­ ва принадлежатъ Гуссерлю, но являются почти дословнымъ пе реводомъ приведеннаго мною отрывка изъ L X X V I письма Спи­ нозы. И это не значитъ, что «лучшее» отдано въ полную власть и расноряженіе «истиннаго»! Герингъ этого не замчаетъ. Онъ, повидимому, совершенно искренно спрашиваетъ: « w a r u m also n i c h t r u h i g z u g e b e n, dass u n t e r U m s t n d e n a u c h der w i s ­ s e n s c h a f t i s c h e P h i l o s o p h i n religiser O f f e n b a r u n g, E r ­ f a h r u n g u n d T r a d i t i o n d i ntige S e e l e n n a h r u n g f i n d e n k a n n ? ). Почему не допустить? Да, потому что это значило бы уклониться отъ основного вопроса. И я опять повторю, что Гус­ серль, творецъ основанной на самоочевидностяхъ феноменоло­ гіи, никогда не пойдетъ на предлагаемый H e r i n g ' o M b компро миссъ, ибо это было бы для него равносильно отказу отъ поетав ленной имъ себ задачи. Чтобы не быть голословнымъ, приведу еще одну цитату изъ Гуссерля: «Evidenz ist i n d e r T a t n i c h t irgendein Bewusstseinindex, der, an ein U r t h e i l ange­ h e f t e t, uns w i e eine m y s t i s c h e S t i m m e aus e i n e r b e s s e r n W e l t z u r u f t : h i e r ist die W a h r h e i t, als ob s o l c h eine S t i m m e u n s f r e i e n G e i s t e r n etwas z u sagen u n d i h r e n Rechtstiteil n i c h t a n z u w e i s e n h t t e » ). Такъ отвчаетъ Гус­ серль на всякую попытку вмшаться въ сужденія, въ судъ разу­ ма. И, если традиція, церковная или иная, частный «опытъ» или то, что называютъ Сокровенной Истиной, попытаются возвыоить СБОЙ голосъ, разв онъ не потребуетъ отъ нихъ оправдательныхъ документовъ, того, что онъ называетъ R e c h t s t i t e l и что рим скіе юристы называли Justus t i t u l u s ? И разв не совершенно ясно, что на суд разума дло откровенія должно считаться без надежно проиграннымъ? Можетъ быть, не такъ ясно, но тшке не­ сомннно, что задача Гуссерля, какъ и Спинозы, въ томъ имен­ но и заключается, чтобъ окончательно выкорчевать изъ челов ческаго сознанія остатки и пережитки вры въ то, что, кром ра­ зума, могутъ быть какіе-либо иные закономрные источники по­ знанія. Въ этомъ онъ видитъ необходимое условіе свободы изсл дованія ( « u n s f r e i e n G e i s t e r n » ). Это убждеиіе, конечно, не новое. Оно придумано не Гуссерлемъ, и не Спинозой, а сущест­ вуетъ столько времени, сколько существуетъ философія, ибо все­ гда философія хотла быть разумной философіей, и всегда ра­ зумное изслдованіе считалось свободнымъ изслдованіемъ. От­ кровеніе должно оправдаться предъ разумомъ — иначе никто съ нимъ считаться не будетъ. Даже самъ Богъ, если онъ хочетъ по лучить предикатъ бытія, долженъ обратиться за нимъ къ разу­ му. И разумъ, бытъ можетъ, ему этотъ предикатъ и пожалуетъ, а можетъ быть и даже врие всего откажетъ.

!) Отчего не признать спокойно, что ученый философъ можетъ найти, при извстныхъ обстоятельствахъ, необходимую духовную пищу въ релиціозномъ Откровеніи, въ опыт и въ традиціи?

) Очевидность не есть нкій указатель сознанію, который, при вшенпый къ сужденію, возвщаетъ намъ, какъ нкій мистическій голосъ изъ лучшаго міра: вотъ тутъ истина, словно мы, свободные мыс;

.иіели, пьслушались бы его и не потребовали отъ него доказа тельсівъ его правъ.

Если признать, что въ философіи самое существенное умть поставить вопросъ — а это врядъ-ли кто станетъ оспаривать — то становится совершенно яснымъ, что основная и огромная за­ слуга Гуссерля въ томъ, что онъ имлъ смлость противопоста­ вить философію мудрости. Философія должна бытъ и можетъ быть строгой наукой, а строгая наука такъ же ршительно от­ вергаетъ, мудрость, какъ и вс виды релативизма, тайнаго и от­ крытаго. Выражаясь языкомъ Спинозы, философія хочетъ быть истинной, а не лучшей, а между «истиннымъ» и «лучшимъ»

итъ никакой внутренней связи. Библейскія Іовъ говоритъ: ес­ ли бы мою горесть и мои страданія на всы положили, то он были бы тяжеле пеока морского. Онъ думаетъ, что есть такіе всы, на которыхъ можно взвшивать и страданія человческія, и песокъ морской, и что бываютъ случай, когда человческія страданія перевшиваютъ своей тяжестыо морской песокъ. Но Гуссерль, конечно, даже не станетъ обсуждать слова Іова: они явно «безсмыслеины». Нтъ такихъ всовъ, иа которыхъ то, что испытываетъ человкъ, перевшивало бы тяжесть физическихъ тлъ. То, что мы считаемъ o p t i m u m — важнымъ, значитель­ нымъ, совершенно несоизмримо съ тмъ, что есть v e r u m.

Сколько бы ни сылали на одну чашку всовъ че^овческаго «optimum», если иа другой чашк всовъ есть хоть горсточка песку, она всегда перетянетъ. Это —• основное и самое очевид яое положеніе философіи, которая хочетъ быть строгой наукой.

И если вы спросите философа — откуда онъ это знаетъ, — онъ, вслдъ за Спинозой, отвтитъ вамъ: c o d e m m o d o ac tu scis.

trs a n g u l o s t r i a n g u l i aequales esse d u o b u s r e c t i s (от­ туда, откуда ты знаешь, что сумма угловъ въ треугольник рав­ няется двумъ прямымъ), Іова же, который будетъ продоллтть вопить, онързко оборветътоп r i d e r e, n o n ilugere, n e q u e d e testari. И ие только Іову, но и тому, кого H e r i n g называетъ L o g o s - M e s s i a s, когда онъ «возопилъ»: Господи, отчего ты ме­ ня покинулъ, — философъ могъ бы твердо заявить: i n t e l l e c t u s et v o l u n t a s, q u i D e i e s s e n t i a m c o n s t i t u r e n t, a n o s t r o intelllectii et volluntate toto coeilo d i f f e r r e d e b e r e n t... n o n a l i t e r s c i l i c e t, q u a m i n t e r se c o n v e n i u m t c a n i s, s i g n u m coeleste, et canis a n i m a l l a l r a n s ). Отвты, какъ видите, со­ вершенно исчерпывающіе. И Іовъ, и L o g o s - M e s s i a s поставлены иа свое мсто: они должны преклониться предъ истиной и умолк ) Разумъ и воля Бога безконечно отличаются отъ нашей воли г и нашего разума — не иначе, чмъ созвздіе Пса отличается отъ пса, лающаго животнаго.



Pages:     | 1 |   ...   | 9 | 10 || 12 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.