авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 12 |

«ТОГО ЖЕ АВТОРА: I. Шекспиръ и его критикъ Брандесъ. II. Добро въ ученіи Толстого и Нитше. III. Философія Трагедіи (Достоевскій и ...»

-- [ Страница 3 ] --

естественные глаза уже вліяютъ на замыселъ романа. Въ «Идіо т» еще рзче обозначается стремленіе Достоевскаго переманить на свою* сторону т самоочевидности, которыя онъ съ такимъ остервенніемъ и безудержностыо гналъ отъ себя. И чмъ даль­ ше, тмъ явственне проявляется эта тенденція примирить межъ собою оба «зрнія», точне, подчинить второе первому. Этимъ, і;

,іроятно, и объясняется то странное обстоятельство (я уже об­ ращалъ на него вниманіе), что романы Достоевскаго такъ изо оилуютъ вставками и что эти эпизодическія вставки составляютъ въ нихъ главную цнность. Даже въ «Дневник писателя» нтъ птъ да и появятся среди публицистическихъ статей небольшія вещицы — какъ «Кроткая», «Сонъ смшного человка», «Бо бокъ» и другія — все вещи необыкновенной силы и глубины, іП) которыхъ онъ тоже пе своимъ голосомъ выкрикиваетъ о ви днномъ не своими глазами. Каждый такой разсказъ и каждый «эпизодъ» въ роман совершенно разбиваетъ вс попытки внести переживанія, связанный со вторымъ зрніемъ, въ тотъ «опытъ», которымъ живетъ и держится человчество. Въ «Идіот» вдругъ неизвстно зачмъ, т. е. какъ будто бы нарочно затмъ, чтобы лишній разъ толкнуть бднаго кн. Мышкина, который и безъ того спотыкается и падаетъ на каждомъ шагу, —- Достоевскій заставляетъ молодого, чахоточнаго мальчика Ипполита, дни, даже часы котораго сочтены, читать въ теченіе длой ночи свою «ис іговдь» — одну изъ самыхъ потрясающихъ исповдей, когда либо, посл книги іова, которую она имла своимъ образцомъ, написанныхъ людьми. Кто внушилъ эти пламенныя и вщія рчи умирающему мальчикуУ. Между прочимъ, Достоевскій, врный древнему завту, сдлалъ все, чтобъ оградить себя отъ празд наго любопытства, непосвященныхъ. Исповдь Ипполита иметъ своимъ эпиграфомъ слова: aprs m o i l e dluge. Этого, ко­ нечно, боле, чмъ достаточно для того, чтобы отпугнуть «всм стъо». Но намъ не слдуетъ забывать, что Достоевскій возлагалъ, въ глубин души своей, лучшій надежды только на гадкаго утен ка. Повидимому, онъ былъ убжденъ, что безобразіе и ужасъ именно для того и существуютъ въ мір, чтобы скрыть отъ тхъ, кому еще не пришелъ срокъ знать, послднюю и великую тайну мірозданія. Послушайте, что говоритъ Ипполитъ о картин, ко­ торую онъ видлъ у Рогожина. На ней былъ изображенъ Хри­ стосъ, только что снятый съ креста.

«Лицо Христа страшно разбито ударами, вспухшее, со страшными, вспухшими, окро вавленными синяками, глаза открыты, зрачки скосились, боль шіе, открытые блки глазъ блещутъ какимъ-то мертвеннымъ, ст?екляннымъ отблескомъ. Но странно, когда глядишь на этотъ трупъ измученааго человка, то рождается одинъ особенный и любопытный вопросъ: если точно такой трупъ ( а онъ непремн но долженъ быть точно такой) видли вс ученики Его, Его главны будущіе апостолы, видли женщины, ходившія за нимъ, и стоявшія у Креста, вс, вровавпііе въ Него и обожавшіе Его, то какимъ образомъ могли они поврить, смотря на такой трупъ, что этотъ мученикъ можетъ воскреснуть. Тутъ невольно прихо­ дитъ мысль, что, если такъ ужасна смерть и такъ сильны законы природы, то какъ одолть ихъ? Какъ одолть ихъ, когда не до бдилъ ихъ теперь Тотъ, Который побждалъ природу при жизни своей, Которому она подчинялась, Который воскликнулъ «Талифа Куми» и двица встала, «Лазарь, гряди вонъ» и вышелъ умер шій? Природа мерещится при взглядъ на эту картину въ вид какого-то огромнаго, неумолимаго и нмого звря, или, гораздо врне, хоть и сказать странно', въ вид какой-то громадной машияы новйшаго устройства, которая безсмысленно поглотила и захватила, раздробила и поглотила въ себя, глухо и безчув ственно, великое и безцнное Существо, Которое одно стоило всей природы и всхъ ея законовъ, которая и создавалась, мо­ жетъ быть, единственно для одного только появленіи этого Су­ щества»...

Не знаю, нужно-ли, посл всего вышесказаннаго, еще дока зывать, что въ этихъ словахъ вылилась самая глубокая, самая завтная и, вмст съ тмъ, самая трепетная и тревожная мысль Достоевскаго. Въ который уже разъ стоитъ онъ, забывъ и себя, и все на свт предъ чашками страшныхъ всовъ: на одной огромная, безмрно тяжелая природа съ ея принципами и зако­ нами, глухая, слпая, нмая;

на другую онъ бросаетъ свое не всомое, ничмъ не защищенное и ие охраненное то ті[лісотато и съ затаеннымъ дыханіемъ ждетъ: какая перетянетъ. И это свое дло онъ вврилъ не кн. Мышкину, которому вс поклоня ются, которому онъ и самъ поклоняется. Достоевскій знаетъ, что кн. Мышкинъ выдержитъ лощечину и даже подставитъ другую щеку, но отъ страшныхъ всовъ онъ отвернется. Смиреніе не есть та одобродтель, котой ищетъ Достоевскій. Да и не доброд тели онъ ищетъ. У добродтели вдь нтъ своей жизни. Она жи­ ветъ «признаніемъ», она вс свои силы черпаетъ изъ «призна­ ніи». Она родная сестра все того л^е стараго дважды два четыре:

об родились отъ одного отпа — закона. А пока есть законы, пока законы гудятъ -— Смерть остается властелиномъ міра. И кто посметъ вызвать смерть на поединокъ — когда за нее стоятъ вс самоочевидности, такъ мучительно вырисованньія Достоев­ скимъ, и оправданныя теоріей познанія и «эикой»? Конечно, не кн. Мышкинъ. Онъ еще съ «эикой», онъ еще самъ хочетъ, чтобъ «принципъ» похвалилъ его. Вдь и святые не могутъ жить безъ иохвалы закона. Св. Іеронимъ училъ и, за нимъ, послдній като лическій докторъ Лигуори повторялъ, обращаясь къ отрекшимся отъ міра обитательницамъ монастыря:Disce s u p e r b i a m s a n c t a m —• научись святой гордости, s c i t o, te Ullis esse m e l i o r e m — знай, что ты лучше другихъ. Монахъ еще ие готовъ для лослд ней борьбы, даже самый добросовстный и искренній монахъ.





Онъ еще вритъ въ свои «дла», лсдетъ себ похвалы, онъ еще можетъ гордиться похвалой. И кн. Мышкинъ «священной гор дослъю» не поступится, а, сталобыть, не пойдетъ до конца съ Достоевскимъ. На это способны, это удлъ только лишенныхъ всхъ правъ и охранъ, подпольныхъ людей. Такіе, только такіе позволяютъ себ усомниться въ правомрности суда природы и этики, въ правомрности суда вообще, и ядать, что вотъ-вотъ «невсомое» окажется тяжеле всомаго, вопреки самоочевидно стямъ и опирающимся на самоочевидность сужденіямъ разума, который на свою чашку всовъ бросилъ уже ие только «законы природы», но и законы морали. Ипполитъ уже и морали съ ея санкціей не боится. Онъ лрезираетъ гордость, даже священную.

Онъ не хочетъ быть лучше другихъ, не хочетъ быть хорошимъ, отвергаетъ похвалы самой морали.

«Какому суду тутъ дло? — спрашиваетъ онъ. — Кому нуж­ но, чтобъ я былъ не только приговоренъ, но и благонравно вы держалъ срокъ приговора? Неужели въ самомъ дл кому нибудь нужно?». И дальше: «для чего потребовалось смиреніе мое?

Неужто нельзя меня просто състь, не требуя отъ меня похвалъ тому, что меня съло?». Такъ научился спрашивать Ипполитъ:

Кантъ такъ спрашивать не умлъ. Такъ спрашивали за все время исторического существованія человчества только рдкіе, исклю чительные люди. Въ наше время Нитше: «по ту сторону добра и зла». Его предшественникъ — Лютеръ — въ ученіи, что добрый дла ие спасаютъ. Лютеръ услышалъ, умлъ услышать это отъ бл. Августина, который, въ свою очередь, только развилъ ученіе ап. Павла, иочерпнутое этимъ послднимъ у пророка Исаіи и въ величайшемъ и загадочнйшемъ библейскомъ сказаніи о грхо паденіи. Конечно, въ отвтъ на исповдь умирающаго Ипполита «всмство», дредставленное огромной толпой чуть-ли не всхъ дйствующихъ лицъ «Идіота», включая сюда и «святого» князя Мышкина, отвчаетъ насмшками, гиканьемъ, свистомъ, кри­ ками. Всмство горой стоитъ за свой идеалъ — законъ. И свя­ тые не отдадутъ закона. Черезъ нсколько дней посл страшной ночи, когда Ипполитъ такъ безрезультатно и неудачно пытался вымолить сб сочувствіе у «всмства», онъ пробуетъ поговоритъ наедин со' святымъ, надясь, что безъ людей, съ глазу на глазъ, тотъ перестанетъ трепетать и заискивать у закона. Но надежда оказалась напрасной. Законъ, quo nos l a u d a b i l e s v e l v i t i p e rabiles s u m u s, такъ же ирочно сидитъ въ княз Мьнпкин, какъ и «дважды два четыре»: въ этомъ святой ничмъ не отли­ чается отъ рядового человка. Вотъ финалъ ихъ разговора.

Ипполитъ спрашиваетъ князя: «Ну, хорошо;

ну скажите мн сами, ну какъ по вашему: какъ мн лучше всего умереть? Чтобъ вышло какъ можно... добродтельне? Ну, говорите!» Князь, вцпившійся зубами въ свою священную гордость и больше всего.боящійся потерять право на похвалу закона, принимаетъ вы­ зовъ. «Пройдите мимо насъ и простите намъ наше счастье, ти химъ голосомъ проговорилъ онъ». Нечего говорить — испытаніе выдержалъ: дальше идти некуда. Ишюлиту только и осталось, что разразиться хохотомъ: «а, ха, ха. Такъ я думалъ I Непре мнно ждалъ чего-нибудь въ этомъ род ! Однако-же, в ы...

одяако-же в ы !.. Ну, ну! Краснорчивые люди!». Зачмъ До­ стоевскій довелъ князя Мышкина до такого признаніи? Вдь это не Ракитинъ, не Клодъ Бернаръ, вдь это «по замыслу» по ложительный типъ! Но «второе зрніе», очевидно, видитъ иное.

Очевидно, предъ Достоевскимъ, въ этотъ моментъ возникъ еще боле трудный и страшный вопросъ, чмъ тотъ, который онъ об суждалъ въ написанной Раскольпиковымъ стать. Раскольниковъ разсуждалъ: есть люди, которые разршали себ проливать кровь, — напримръ, Наполеонъ, — и пользовались всеобщимъ одо бреніемъ. Значитъ, можно кровь проливать, можно, съ согласія и одобренія закона, убиватъ тло ближняго. Мышкинъ, въ своемъ смиреніи («смиреніе есть сила», говоритъ, не даромъ, Достоев­ скій) этимъ не удовлетворяется. Онъ считаетъ, что въ награду за 'свое послушаніе онъ получилъ отъ закона больше правъ, боль­ ше силы, чмъ было у Наполеона, — право и силу убивать не тло, а душу человка. «Простите намъ наше счастье и пройдите мимо». Тогда, —• что будетъ тогда, если Ипполитъ продётъ мимо и проститъ «имъ» ихъ счастье? Ничего не будетъ, ничего и бытъ не должно. Получится идеальное «равновсіе» — большаго нашъ «разумъ» не добивается...

Мы отмтили у Достоевскаго все боле и боле ршительныя попытки ввести свои изступленныя виднія въ «предлы воз­ можнаго опыта», т. е. превратить «капризъ» и то единственное, не повторяющееся «внутреннее», о которомъ онъ намъ разска залъ столько новаго, во всеобщее и необходимо^. Такъ трудно было слдитъ за невыявлявшимся вторымъ измреніемъ време­ ни, куда уходили в е то ті|гісошто, такъ соблазиительна бы­ ла мысль о возможности уже здсь, въ исторіи, въ первомъ изм рніи времени, получить «награду свою», добыть гарантію и санк цію для «каприза» ! Первые, естествеиные глаза, какъ и разумъ, родившійся съ первыми глазами, неустанно твердили ему, что время иметъ только одно измреніе, и что безъ гарантій, безъ санкній закона, ничто не можетъ существовать въ этомъ мір.

«Человкъ любитъ страданіе» открыло второе зрніе, но разумъ усматриваетъ въ этомъ «противорчіе». Страданіе должно что нибудь «дать», если хочетъ, чтобы его любили. И Достоевскій, усмотрвшій въ «двалэды два четыре» нахалъство, не ршается на этотъ разъ спорить противъ закона противорчія. Что-то «по купается» страданіемъ и что-то такое, что для всхъ, для всм­ ства иметъ цнность: страданіемъ покупается «право судить».

И ему даже кажется, что этотъ судъ есть тотъ послдній, страш­ ный судъ, о которомъ онъ читалъ въ Св. Писаніи. И что судъ дано творить ему. И такъ вдохновляетъ порой его это верховное право, право говорить, какъ власть имющій, что многимъ, и ему самому, порой казалось, что въ этомъ сущность его, его жизненное призваніе. И кого только Достоевскій не судилъ!

Въ «Бсахъ» — Грановскаго и Тургенева, современную мо лодежь, въ «Дневник писателя» — Стасюлевича и Грановскаго, въ Пушкинской рчи —• все русское общество. И въ «Братъяхъ Карамазовыхъ» судилъ. И судилъ смло, ршительно, безпощад­ но. Но, страннымъ образомъ, чмъ больше онъ судилъ, и чмъ больше убждался, что люди боится его суда и врятъ въ его пра­ во судить, тмъ сильне повидимому въ глубин его души росло старое сомнніе въ прав человка судить. И даже больше того:

онъ это «верховное», «суверенное» право все ясне и опредлен не начинаетъ воспринимать не какъ право, а какъ P r i v i l e g i u m o d i o s u m, какъ позорящее, мучительное, невыносимое бремя.

И собственно говоря вс «эпизоды», которыхъ такъ много въ романахъ Достоевскаго, только объ этомъ и свидтельствуютъ.

Мы сейчасъ говорили объ «исповди» Ипполита и о послднемъ его разговор съ княземъ Мышкинымъ. Такой же «эпизодъ»

встрчается и въ «Бсахъ». Настоящій герой «Бсовъ» — то не Верховенскій, не Ставрогинъ, а великій и загадочный мол чальникъ и столдникъ Кирилловъ. Онъ, косноязычный, точно кле щами изъ себя вырывающій слово, онъ, «ничего не длающій»

и длатъ не желающій — есть «душа» романа. Эпизодъ съ Ки рилловымъ, но сил, глубин и выразительности того, что на на­ шемъ язык называетоя неизрченнымъ, можетъ быть отнесенъ къ шедеврамъ міровой литературы. «Заявить своеволіе»! Вдь искони сущность столнничества и молчальничества въ томъ толь­ ко и состояла, чтобъ «заявить своеволіе», чтобы среди бсную щихся и законно бснующихся людей — ибо въ нещер только мертвецы не бсиуются — остановимся и поставить, наконецъ, вопросъ: да точно-ли нашъ человческій міръ, тотъ міръ, кото рому «разумъ продиктовалъ законы» тотъ міръ, который созданъ «коллективнымъ» опытомъ есть единственно возможный міръ и точно ли разумъ съ его законами властвуетъ надъ живыми. Един­ ственный удрекъ можно было бы сдлать Достоевскому. У него Кирилловъ кончаетъ самоубійствомъ. Это — неправильно. Столп ники и молчальники въ самоубійств не иуждаются. Они «свое­ воліе заявляютъ» иными спосо^ми. Но, повидимому, Достоевскій умышленно допустилъ такую неправильность, умышленно прину 'дилъ Кириллова поступить не такъ, какъ ему нужно было посту­ пить. Ибо, иначе пришлось бы длать дримчаніе въ род того, какое сдлано было къ «Запискамъ изъ подполья»...

Нельзя мииоватъ здсь неболыной разсказъ «Сонъ смш яого человка», не попавшій, въ качеств эпизода въ одинъ изъ романовъ Достоевскаго и нашедшій себ пріютъ на страницахъ «Дневника писателя». Разсказъ, почти никому неизветный, какъ и другой, непосредственно съ нимъ связанный и тоже появив щійся на. страницахъ «Дневника писателя», разсказъ «Кроткая».

Оба разсказа написаны также вдохновенно я съ тмъ же подъ­ емомъ, какъ и «Записки изъ подполья», «Исповдь» Ипполита»

и другіе мнгоочисленные шедевры, которыми, точно безцнными алмазами, сверкаетъ худол^ественный внецъ Достоевскаго. «Сонъ смшного человка» является продолженіемъ за долгода до того написанното разсказа «Кроткая». Этотъ послдній Достоевскій на­ шелъ нужнымъ какъ и «Записки изъ подполья» оправдать въ «примчаніи». И точпо онъ нуждается въ оправданіи, хотя и не можетъ быть оправданъ тми соображеніями, которыя приводитъ Достоевскій.

Вотъ вкратц его содержаніе. Герой, отставной офицеръ, человкъ безмрно и несправедливо отэиженный въ прошломъ, какъ и вс «истинные» герои Достоевскаго. Обиженный не такъ, какъ князь Мышкинъ — эпилепсіей и т. п., а обиженный такъ, что ничего за душой не осталось кром «идеи», воплотившейся въ ссудной касс. И вотъ онъ встрчается и женится на двушк — она то и есть кроткая — первомъ существ, которое онъ по­ любилъ отъ всей души. До того полюбилъ, что готовъ съ ней да­ же своей «идеей» подлиться. И уже собрался длитъся, но на день, на часъ задержался: все проврялъ себя, ее. Но въ этотъ же день доведеиная до отчаянія женщина выбрасывается съ ико­ ной въ рукахъ изъ окна и разбивается на смерть. Хорошо при думано: такой человкъ подготовленъ къ «вопросамъ». Послу шайте ихъ въ передач самого Достоевскаго. «Что мн теперь ваши законы? Къ чему ваши обычай, ваша вра? Пусть судитъ меня вашъ судья, пусть приведутъ меня въ судъ, вашъ гласный судъ и я скажу, что не признаю ничего. Судья крикнетъ: «молчн те, офицеръ». А я закричу ему: гд у тебя такая сила, чтобъ я послушался? Зачмъ мрачная косность разбила то, что всего дороже. Я отдляюсь. О, мн все равно!.. Косность! О природа!

Люди на земл одни — вотъ бда! «Есть ли въ пол живъ чело­ вкъ?» кричитъ русскій богатырь. Кричу и я, не богатырь и ни­ кто не откликается... Все мертво и всюду мертвецы. Одни толь­ ко люди, а кругомъ нихъ — молчаніе». Такимъ вопросомъ кон­ чается разсказъ. Нтъ такой силы у «судьи»;

которая заставила бы офицера, содержателя ссудноШ кассы, поелушаться его... Про­ долженіе «Кроткой» — «Сонъ смшпого человка» знакомитъ насъ съ «психолотіей» человка, которому «все равно». Скажутъ, что и знакомитъ тутъ нечего, и что никакой «психологіи» у чело­ вка, которому все равно, быть не можетъ. Но, какъ значится у Достоевскаго въ подзаголовк, «Сонъ смшного человка» — «фантастическій разсказъ». А сущность фантастическаго ндь и состоитъ въ самыхъ неожиданнымъ метаморфозахъ, когда «ни­ что» на нашихъ глазахъ какимъ то непонятнымъ, чудеснымъ обра­ зомъ превращается въ самое важное, то ті[лкотато. Такъ было у Плотина, который нашелъ Бога тамъ, гд вс видли ничто. Такъ было у Достоевскаго. Вдь онъ и для «каілриза» требовалъ гаран­ тій, вдь онъ добивался второго измренія времени именно пото­ му, что хотлъ «узаконитъ» фантастическое, поставить е*го на то мсто, которое въ общемъ сознаніи заиимало до сихъ поръ «естест­ венное». Разсказъ начинается такъ: «я смшной человкъ. Они меня теперь называютъ сумасшедшимъ. Это было 'бы тговышені емъ въ чин, если бы я еще не оставался для нихъ такимъ же смшнымъ, каіъ и прежде». Вы видите, что въ 1877 году, т.-е.

черезъ пятнадцать лтъ посл «Записокъ изъ подполья» Достоев­ скій все еще продолл{аетъ досказывать недосказаниуго повсть объ отвергнутомъ всмствомъ человк. Для всхъ этотъ смш­ ной, отвратительный человкъ — гадкій утеиокъ, которому бы луч­ ше и не родиться на свтъ, а если онъ уже родился, то лучше всего было ему спрятаться подалыпе, ноглубже отъ всхъ. Даже не отъ другихъ, а отъ самого себя спрятаться, ибо всмство и въ немъ самомъ живетъ — и «судитъ» его, возмущается его уродст вомъ. Это смшный человкъ и самъ знаетъ: онъ такъ же невы иосимъ для себя, какъ н для другихъ. Но вотъ ни всть откуда пришло къ нему это странное «все равно» — Достоевскаго боль­ ше всего, какъ мы знаемъ, заиимаетъ ни всть' откуда являюще еся и весь онъ превращается во вниманіе. Что это за «все равно», зачмъ оно? «Я хоть узпавалъ съ каждымъ годомъ все больше и больше о моемъ ужасномъ качеств (о томъ, что я смшонъ), но иочему-то сталъ немного спокойнй. Именно «почему-то, по­ тому что я и до сихъ поръ не могу опредлитъ, почему. Можетъ быть потому, что въ душ моей наростала страшная тоска по од­ ному обстоятельству, которое уже было безконечно выше меня:

именно это было постигшее меня убжденіе въ томъ, что на св­ т везд все равно. Я очень давно предчувствовалъ это, но пол­ ное убжденіе явилось въ послдній годъ какъ то вдругъ. Я вдругъ почувствовала что мн все равно было бы, существовалъ ли бы міръ или если бы иигд ничего ие было. Я сталъ слышать и чув­ ствовать всмъ существомъ своимъ, что ничего при мн не бы­ ло. Сначала мн казалось, что за то было многое прежде, но по­ томъ я догадался, что и прежде ничего не было, а только почему то казалось. Мало по малу я убдился, что никогда ничего не бу­ детъ». —• Остановимся и спросимъ себя! Что это за фантастиче скія «вдругъ», которыя приводитъ за собой еще боле фаитасти ческія «все равно», «ничего при мн не было», «ничего до меня не было», «ничего никогда не будетъ», такъ настойчиво выдви гаемыя или вызываемыя Богъ всть откуда Достоевскимъ? Не вправ ли, не обязаны-т мы тутъ повторить вслдъ за Аристо телемъ, то, что онъ сказалъ объ Гераклитъ, отрицавшемъ законъ противорчія: такое можно говорить, но такого нельзя думать?

Вдь если не унять смшиого человка, то повалится ие только законъ противорчія, незыблемйшій изъ принциповъ, но и вс вообще прииципы, начала, все «всмство» повалится. И отъ «каприза» человка да еще такого, для котораго, по собствен ному признанію, сумасшествіе было бы повышеніемъ въ чин!

Это нужно сказать себ открыто, но токе нужно сказать откры­ то, что «приведя къ молчанію» смшного человка, мы бы заста влли замолчать самого Достоевскаго. И не одного Достоевскаго, а и Платона съ его пещерой, Плотина съ его единымъ. Эврипида, не знающаго, что такое жизнь и что такое смерть... Соблазняетъ васъ это? СЬблазняетъ васъ мысль остаться при одномъ [ISTQIO s ujteQoriv (до крайности умренномъ) Аристотел?Спорить тутъ нельзя: можно только спроситъ и пойти дальше...

Такъ вотъ, смшной человкъ, которому все равно, при ко­ торомъ ничего не было и который убдился, что и вообще никогда ничего не было и никогда ничего не будетъ, принялъ ршеніе:

покоячитъ съ собой. Если хотите, вы можете иодразнитъ Достоев­ скаго, благо есть готовая аргументація уже дв съ половиного тысячи лтъ тому назадъ придмаиная: если ничего нтъ и ие было, то нтъ и смптного человка. нтъ ртпенія покончитъ съ собой, нтъ и всхъ его «вдругъ», нтъ и разсказа о томъ. что смптной человкъ ршилъ и т. д. Все это, конечно, вы можете одлатъ и Достоевскій зналъ, что вы можете такъ дразнитъ его и будете дразнитъ, будете смятъся и не захотите го^да,же сума сшелптимъ признать — чина пожалете. И все таки Продолжалъ разсказъ, нагроможлая безсмьтслицу на безсмыслиду, противо рчіе на противорчіе. которыя бы стоили того, чтобъ ихъ цли комъ привести, если бы позволило мсто. Кто хочетъ подойти ближе къ Достоевскому, тотъ долженъ производить особаго пода o x e r c i t i a s p i r i l u a l i a : проводитъ часы, дни. годы въ атмосфер взаимно другъ друга исключающихъ самоочевидностей — дру­ гого сттособа нтъ. Такимъ, только такимъ образомъ можно «уви дть», что время иметъ не одно. а два и боле измреній, что «законы» не существуютъ отъ вчности, а «даны» и даны толь­ ко затмъ, чтобы проявился «грхъ», что спасаготъ не дла, а в.ра, что смерть Сократа можетъ разбудитъ окаменлое дважды р а четыре, что Богъ всегда требуетъ иевозможнаго, что гадкій ут нокъ можетъ превратиться въ красавпа лебедя, что здсъ все на­ чинается и ничего не кончается, что капризъ иметъ право на гарантій, что фантастическое реальне естественнаго, что жизнь есть смерть, а смерть есть жизнь и вс прочія «истины», ко­ торыя глядятъ на насъ своими страиными и страшными глазами со страницъ сочиненій Достоевскаго...

И смшному человку пришлось Богъ знаетъ до чего до смотртъся, додуматься — хотите знать до чего, перечтите этотъ небольЩой, всми забытый, по замчательный разсказъ — что бы добытъ «новую» истину, добытъ и потерять въ тотъ же мигъ, какъ онъ ее нашелъ. Придемъ пора^ительпе всего, что истина эта вовсе и не новая, а самая старая истина, старая почти какъ міръ, ибо она была открыта человку чутъ-ли не на другой день посл сотворенія міра. Открылась, была вписаиа въ Книгу Книгъ и тотчасъ же всми была по^абыта. Вы догадались, конечно, что я имю въ виду сказаніе о грхопадепіи. Смшной человкъ, р шившій уже покончить съ собой, т. к. ему было «все равно» ус нулъ и во сн увидлъ то, о чемъ разсказано въ Библіи. Ему при снилось, что онъ попалъ къ людямъ, не вкусившимъ плодовъ отъ дерева познанія добра и зла, не знавшимъ еще стада, не имв шимъ знанія и не умвшимъ и не хотвшимъ судитъ. «Дти солнца, дти своего солнпа — о какъ они были прекрасны. Ни­ когда я не видалъ на нашей земл такой красоты!». «Мн каза­ лось неразршимымъ. что они, зная такъ много, не знаютъ нашей науки. Но я скоро понялъ, что знаніе ихъ восполнялось и пита лосъ иными проникиовеніями, чмъ у насъ на земл и что стре­ мленіе ихъ были тоже совсмъ иныя. Они не стремились къ по знанію жизни такъ, какъ мы стремимся сознать ее, потому что жизнь ихъ была восполнена. Но знаніе ихъ было глубже и вы­ ше, чмъ у нашей науки, ибо наука наша ищетъ объяснить, что такое жизнь, сама стремится сознать ее, чтобы научить другихъ жить;

они те и безъ науки знали, и я это понялъ, но не могъ по­ нятъ ихъ знанія. Они указывали мн на деревья свои... и я не могъ понятъ той степени любви, съ которой они смотрли на нихъ... и знаете, можетъ быть я не ошибусь, если скажу, что они говорили съ ними ! Да они нашли ихъ языкъ и я убжденъ, т по­ нимали ихъ». Ни въ одной изъ современныхъ теоріи познанія во­ просъ о сущности и назначеніи научною знанія не поставленъ съ такой глубиной и остротой. Только въ древности — ясновидящіе Шатонъ и Плотинъ (о нихъ, конечно, Достоевскій и представле­ нія не имлъ) подходили и, по сколько дано смертнымъ, осущест­ вляли поставленню себ Достоевскимъ задачу: отказаться отъ научнаго знанія, чтобы постичь Истину. Истина и научное зна­ ніе непримиримый Истина не выноситъ оковъ знанія, она зады хается въ тяжкихъ объятіяхъ «самоочевидностей», дающихъ до стоврность нашему знанію. Наука, продолжаетъ смшной чело­ вкъ, «открываетъ законы» и ставитъ «законы счастья выше счастья», наука хочетъ «научить жить». А Истина надъ зако­ нами, и законы для нея тоже, что для Достоевскаго были когда то стны тюрьмы и каторжныя кандалы. Достоевскій самъ пора женъ и ослпленъ своимъ вщимъ прозрніемъ, самъ не знаетъ, принять ли его или не принять, сонъ это или явь, бредъ или от­ кровеніе. «Но какъ же мн не врить что это было? спрашиваетъ онъ. Было, можетъ бытъ, въ тысячу разъ лучше, чмъ я разска­ зывали Пусть TO сонъ но в(*е это не могло не бытъ. Знаете, я скажу вамъ секретъ: все это, быть можетъ, было вовсе не сонъ!

ибо тутъ случилось нчто такое, нчто до такого ужаса истинное, что это не могло бы пригрезитъся во сн. Пустъ мой сонъ поро­ дило мое сердце, но разв одно сердце мое могло породитъ эту уліасную правду, которая потомъ случилась со мной? Какъ бы могъ я ее одинъ выцумать или пригрез.ить сердцемъ? Неужели мелкое сердце мое и канризньтй умъ мой могли возвыеиться до такого откровенія правды. О судите сами: я до сихъ поръ скры ш ъ, но теперь доскажу и эту правду. Дло въ томъ, что я... раз вратилъ ихъ всхъ». Чмъ развратилъ этотъ человкъ земли оби тателей рая? Онъ далъ имъ наше «знаніе» или, говоря словами Св. Писанія. убдилъ ихъ вкусить плодовъ отъ запретнаго дере­ ва, И вмст съ знаніемъ пришли вс земные ужасы, пришла смерть. «Они узнали стыдъ и стыдъ возвели въ добродтель», продолжаетъ Достоевскій излагать и комментировать краткое биб лейское сказаніе. Тутъ науки одной недостаточно было, вмст съ наукой^ыросла — отъ того же корни — и «эика»;

міръ пре­ вратился въ завороженное «законами» царство, люди — изъ сво бдныхъ существъ въ безвольнымъ автоматовъ.... И только у н которыхъ изъ нихъ въ рдкія минуты просыпается страшная то ска по настоящей жизни и вмст съ этой тоской смутное со­ знаніе, что та сила, которая владетъ ими и направляетъ ихъ, и которую они обоготворили, есть сила вчнаго сна, смерти, небы­ тіе. Это и есть «анамнезиіг» Платона, пробужденіе Плотина. Это то, что людямъ дается, но чего люди не могутъ добыть своими силами, своей заслугой. своими «длами». Читатель видитъ, что ту «правду» Достоевскій не самъ выдумалъ, пе могъ самъ вы­ думалъ. Онъ оттого и говоритъ объ «откровенія» правды, что прав­ да ему открылась.'Это — та правда, которая — хотя она всмъ извстна, ибо записана въ книг, наиболе читавшейся людьми, все же остается правдой сокрытой. Но поразительнй всего, по разительнй, чмъ все то, что Достовскій до сихъ поръ намъ.раз сказывалъ — это конецъ «Она смшного человка»! Мысль о са моубійств, посл того, какъ открылась Истина, отброшена. «О, теперь лшзни, жизни! Я поднялъ руки и воззвалъ къ вчной Исти и;

не воззвалъ, а заплакалъ;

восторгъ, пеизмримый восторгъ поднималъ все существо мое. Да жизнь и проповдь! О пропов да я поршилъ въ т же минуты и, ужъ, конечно, на всю жизнь !

Я иду проповдывать, я хочу проповдыватъ — что? Истину, ибо я видлъ ее, видлъ своими глазами, видлъ всю ея славу!». Про­ повдыватъ истину! Иду проповдывастъ истину — т.-е. отдаю ее «всмству», которое, конечно, прежде, чмъ принять ее, по требуетъ, чтобъ Она подчиииласъ закону. Вы понимаете, что это значитъ?

Второй разъ, не во он, а. уже наяву съ Достоевскимъ слу­ чилось то «ужасное», о чемъ онъ намъ только что разсказалъ. Онъ предалъ открывшуюся ему вчпуто Истину ея злйшему врагу.

Во сн онъ «развратилъ», по его словамъ, безгршиыхъ обита телей рая. Теперь онъ спшитъ къ людямъ, чтобы паяву повто­ рять то преступленіе, которому онъ такъ ужаснулся!

XII Мы стоимъ предъ величайшей тайной, въ которой когда ли­ бо приходилось подходить человку — предъ тайной грхопа денія... И, быть можетъ, читатель согласится, что вс внутрен­ нія бореніи и напряженія Достоевскаго имли только одинъ смыслъ и единое значеніе: если не постичь, то хотя бы пріоб­ щиться къ этой тайн... Ибо постичь и овладть ею намъ не да­ но, какъ и не дано овладть Истиной. По самой своей природ тайна такова, что она не молитъ быть открыта, а Истина пости гается нами лишь по столько, по сколько мы не желаемъ овла­ дть ею, использовать ее для «историческихъ» нулсдъ, т. е. въ пре­ длахъ единственнаго извстнато намъ измренія времени. Какъ только мы захотимъ открыть тайну или использовать Истину, т. е. сдлать тайну явной, а Истину всеобщей и необходимой — хотя бы нами руководило самое возвышенное, самое благород нос стремленіе раздлитъ свое знаніе съ ближнимъ, облагод тельствовать человческій родъ и т. п. — мы мгновенно забы­ в а т ь все, что видли въ «выхожденіп», въ «изступленіи», начи­ наемъ видть, «какъ вс» и говоримъ то, что нужно «всмъ»

Т.-е. та логика, которая ллаетъ чудо превращенія отдльньтхт «безполезныхъ» переживаній въ общеполезный «опытъ» и та­ кимъ образомъ создаетъ необходимый для нашего существованія прочный и неизмтшый порядокъ на земл, эта логика — она же и разумъ — убиваетъ Тайну и Истину. Въ послдній разъ, вновь собравши вс свои огромный силы, писалъ на эту же тему До стовскій въ «бр. Карамазовыхъ».

Эпиграфомъ, къ «бр. Карамазовымъ» Достоевскій взялъ, какъ мы знаемъ, стихъ изъ 4-го Евангелія, но могъ бы взять и собственныя слова изъ «Записокъ изъ Подполья», уже приведенныя нами раньше. «Итакъ, да здравствуетъ подполье!

FI хоть и сказалъ, что завидуго нормальному человку до послд ией желчи;

но на такихъ условіяхъ, въ какихъ я его вижу, не хо чу имъ быть (хотя все таки ие перестаю ему завидовать). Нтъ, нтъ. подполье во всякомъ случа выгодне. Тамъ по крайней мр можно! Эхъ, Да вдь я и тутъ вру! Вру потому, что и самъ зпаю. какъ дважды два четыре, что вовсе не подполье лучше, а что то другое, совсмъ другое, котораго я жажду и котораго ни­ какъ не найду! Къ чорту подполье!». Да здравствуетъ подполье, къ чорту подполье: этотъ рзкій, ржущій диссонансъ проходитъ черезъ весь романъ, каждая строчка котораго тоже свидтельст вуетъ о великой жажд и ттеутолимой тоск по «чемъ то дру­ гомъ», чего авторъ найти пе можетъ. Пшеничное зерно, если не умретъ, останется одно. если же умретъ, принесетъ плоды. Какъ умереть? Уйти навсегда въ подполье? Это ужаоно! Вырватъся изъ подполья — это выше человческихъ силъ. Присоедшіиться къ нормальнымъ людямъ и самому стать нормальнымъ челов­ комъ — тотъ, кого постилъ однажды ангелъ смерти, уже не спо собенъ. Оттого въ «бр. Карамазовыхъ» такъ много страшныхъ вопросовъ и. какъ иногда кажется, все умышленно, созиателъно мнимые отвты. Въ одномъ только не «противорчитъ» себ.До­ стоевскій: принятые. существуюшіе отвты, отвты здраваго смысла и науки по ирежпему ему представляются абсолютно пе пріемлемыми. Но прежде, чмъ перейти къ «бр. Карамазовымъ», позволю себ пеболыиое отступленіе, которое, быть можетъ, до нкоторой степени поможетъ намъ. если не оріентироваться, то хотя сколько нибудь осмотрться въ тхъ непроходимыхъ деб­ ряхъ, въ которыя насъ завелъ Достоевскій.

Вс знаютъ прославлениаго нмецкаго историкъ христіан­ ства пр. Лдольфа Гариака. Выслушаемъ и его свидтельство: ему пришлось, но роду его занятій, долго и внимательно вглядываться въ т «тайны», среди которыхъ жилъ Достоевскій. Но, въ проти­ воположность Достоевскому, Гарнакъ обладалъ только однимъ зрніемъ и притомъ, какъ историкъ, былъ глубоко ублэденъ, что флъко одно зрніе и дано человку. т. к. время иметъ Только одно измреиіе. Онъ пе пролускаетъ случая напомиитъ своимъ читателямъ, что законъ противорчія — есть основной законъ нашего разума и что никто не можетъ безнаказанно пренебрегать законами разума и основаниой на этихъ законахъ наукой. И вотъ этотъ же учеиый историкъ пишетъ ( D o g m e n g e s c h i c h t e III.

81) «Въ мір не было еще никогда такой кріпкой религіозной вры, которая въ основномъ, ршающемъ момент не ссылалась бы иа впимій авторитетъ, которая бы черпала свою прочность исключительно въ собственныхъ внутреннихъ переживаніяхъ. Сло­ ва нтъ, въ этихъ послдпихъ сила, которой она обязана своимъ бытіемъ и сохраненіемъ. Но разв не требуются къ тому же усло­ вія, при которыхъ эта сила становится дйстветт? Іисусъ Христосъ ссылался на авторитетъ Ветхаго Завта, первые хри стіане — на предска^аиіе, Августииъ иа церковь, даже Лютеръ ссылался на писанное слово Божіе... Жизнь и исторія покалы ваютъ, что вра не можетъ бытъ вліятельной и плодотворно^ ес­ ли она не предполагаетъ внганяго авторитета и не иметъ твер w o сознанія своей власти». Такъ говоритъ пр. Гарнакъ въ тек r ст. Въ примчаніи же онъ добавляетъ: i c h sehe die T a t s a c h e, a b e r i c h v e r z w e i f l e d a r a n, i h r e n l e z t e n G r u n d zu f i n d e n, т.-е. видть фактъ — вижу, но какъ объяснить его, ума не при ложу. Свидтелиство валшости необычайной — принимая во вниманіе личность свидтеля — и миноватъ его никакъ нельзя.

Правда, нужно нредварительно, прежде, чмъ имъ воспользоватъ ся, это показаніе подвергнуть пкоторой критической тіроврк.

«Никогда не было вры». Никогда? Откуда пр. Гарнаку извст но, что «никогда»? Исторія, которую онъ, правда., изучилъ лучше кого бы то пи было, не сохранила ему ни одного случая такой в­ ры, которая бы не опиралась на вншній авторитетъ. Но разв исторія сохраняетъ вс случая, вс факты? Или хоть большин­ ство? Ра^в вообще задача исторіи сохранить факты? Изъ без­ конечныхъ милліардовъ случаевъ и фактовъ исторія извлекаетъ очень немногіе и исключительные, да и то уже «истолкованные», Т.-е. приспособленные для какихъ то цлей. А Гарнакъ уврен-^ но говоритъ: «никогда». Ясно, что свою увренность онъ ночер палъ не изъ исторіи, которая такой увренности дать ие можетъ, и не изъ изученія «фактовъ», ибо всего что было на свт пр.

Гарнакъ изучить и даже пересмотртъ не могъ. Ясно, что свое «никогда въ мір» Гарнакъ почерналъ изъ другого источника.

Это разумъ и т предпосылки пауки, отъ которыхъ, по его убж денію, нельзя безнаказанно отрекаться, внутпили ему уврен ноетъ, что онъ вправ превратить свое свидтельское показаніе во всеобщее и иеобходимое сужденіе. Хорошо, если вы точно такъ уже боитееь наказанія, что не отречетесъ, даже ради истины, отъ директивъ разума и науки. И. если вы такъ легковрны и не опытны, что въ самомъ дл убждены, что покорность наук и разуму освободить васъ отъ «наказанія». Но Достоевскій, какъ мы помнимъ, не такъ тгугался наказанія: иной разъ, говорилъ онъ намъ, человкъ любитъ страданіе больше, чмъ благоденствіе. И отъ Достоевскаго же мы с дышали, что самая благонамренная по­ корность отъ наказанія не освобождаетъ, да и Спивюза «учитъ», что e x p e r i e n t i a i n dies r c l a m t, at i n f i n i l i s exempllis, o s l e n d i t, c o m m o d a atqne i n c o m m o d a p u s aeque ac i m p i is p r o m i s c u e e v e n i r e.

Послуганые и иепослушные. благочестивые и нечестивые лю­ ди — одни раньше, другіе позже — понесутъ кару: на послд немъ, страпшомъ суд нтъ оправдательныхъ приговоровъ, «на­ казанія» п? избжитъ никто. Такъ что Гарнакъ переступилъ за предлы своихъ свидтелъскихъ полномочій и сверхъ показанія о томъ, что онъ видлъ и слышалъ, разсказалъ намъ еще свою теорію о правахъ разума. Еще, быть можетъ, умстно спроситъ о законности выраженія «даже Лютеръ». Христосъ, первые хри отіане. Августинъ и «даже Лютеръ». Полагаю, что «даже» лучше бы опустить. Но посл сдлаиныхъ ограниченій свидтельство историка Гарнака должно бытъ полностыо принято. Только тогда оно иолучитъ псколько иной смыслъ. Не то, что «никогда въ мір не было такой вры» — о томъ, что было и чего не было въ мір, ученый историкъ знаетъ такъ-же мало, а можетъ и меньше, чмъ неучеиый странникъ. Изъ того, что было въ мір, историкъ знаетъ только то, что попало въ рку времени, т.-е. то что оста вило въ мір видимые для всхъ слды. Видимые для всхъ, — конечно, въ томъ смыгл. что, если кто либо откроетъ эти сл­ ды. то и вс ихъ увидитъ. А что слдовъ не оставило, о томъ исто­ рикъ ничего не знаетъ и знать не хочетъ и еще меньше хочетъ знать о томъ. что хоть и было. но не молштъ бытъ всмъ пока­ зано. Стало быть. если въ мір быта когда нибудь вра, которая не опиралось на вишній авторитетъ и вообще обходилась безъ всякаго авторитета и если эта вра не оставила посл себя сл­ довъ, то для историка она какъ бы и не была. Историкъ ищетъ и находитъ только «дйственныя» явленія. Такъ что Гарнакъ, если бы онъ хотлъ ограничитъся ролыо свидтеля и говорить только отъ своего имени (ибо, вдь, сужденія разума и безъ него всмъ извстпы), долженъ былъ бы сказать, что никогда въ мір не было ие крнкой, а дйственной вры, которая не опиралась на впптній авторитетъ, подобно тому, какъ никогда въ мір не бы­ ло вліятельиаго учеиаго изслдователя (историка, ботаника, ге олога —• все равно"), который бы только сообщалъ «факты» и не пользфвался бы авторитетомъ рааума. Даже Христу, для того чтобъ Его услышали люди, нужно было ссылаться на Св. Писа ніе, тмъ боле первымъ христіанамъ или Лютеру. Если бы Гар­ накъ такъ далъ свои показанія, можетъ бытъ констатированный имъ «фактъ» пріобрлъ бы тогда иное значеніе. Совершенно не­ ожиданно выяснилось бы, что «вры» Христа и даже Лютера лю­ ди никогда не могли «принять» и не приняли, что «вру» пропо вдывать и нельзя, что ира не можетъ быть «дйствеиной», т.-е.

опредлятъ собою движеніе историческихъ событій;

что то, что люди, т.-е. всмство называютъ «крпкой врой» совсмъ не то, что было у Христа и даже у Лютера, а есть только совокупность правилъ и принциповъ, которымъ вс повииуются и вс покло няются лишь потому, что никто не знаетъ, откуда они пришли, что людямъ «вра» и пе нужна вовсе, а нуженъ только автори­ тетъ, незыбдемый порядокъ, тмъ боле прочный, чмъ меньше И З Е Ъ С Т Н О, откуда онъ пришелъ. Такъ же точно люди врятъ и въ разумъ, и въ науку и даже въ то, что наказаніе грозитъ лишь тмъ, кто разумомъ и наукой пренебрегаетъ, а тмъ, кто не пренебре­ гаетъ, не грозитъ.

XIII Достоевскій не былъ историкомъ, не обязанъ былъ думать, что все, что на нашихъ глазахъ начинается, на нашихъ глазахъ и кончается. Мы помнимъ, что конца для того, что онъ считалъ самымъ важнымъ, для своего то тцлісотссто для своего «капри за», онъ искалъ во второмъ измреніи времени, т.-е. вн исто­ ріи. Тамъ надялся онъ, стна перестанетъ быть стной, дважды два четыре потеряетъ свою наглую самоувренность, атомы ли шатся охраны, Сократъ и Дж. Бруно изъ лишенныхъ правъ обра тятся въ главный предметъ заботы и т. д. Но вмст съ тмъ' До­ стоевскій, какъ и мы вс, былъ сьгномъ земли, стало быть и ему хотлось, порой нужно было, не только «созерцать», но и «дйст вовать». Мы отмчали это «противорчіе» и во всхъ его преды­ дущихъ писаніяхъ. Съ особенной силой оно сказалось на «бр.

Карамазовыхъ» и «Дневник писателя».

Въ «бр. Карамазовыхъ» Достоевскій по прежнему продол­ жаетъ свой «опытъ» —• не тотъ «общій» опытъ, о которомъ гово­ ритъ Кантъ, опытъ, держащійся на самоочевидностяхъ, а свой особенный, личный опытъ, который иметъ задачей своей пре одолть самоочевидности. Но въ этомъ л(е роман, какъ и въ публицистическихъ статъяхъ, появлявшихся въ «дневник писа­ теля», словно выполняя тгрограмму пр. Гарнака, онъ неудержимо стремится заручиться поддержкой авторитета. Знаетъ, что его «в­ ра» не будетъ «дйственной», пройдетъ мимо исторіи, если не най дется * вншній авторитетъ, достаточно прочный, чтобъ казаться людямъ незыблемыхъ.

Кто «герой» «бр. Карамазовыхъ»? Если считаться съ пре дисловіемъ — младшій Карамазовъ, Алеша. И еще старецъ Зо сима. Но, въ такомъ случа, отчего страницы, посвященный Але га и старцу — самыя слабый, самыя блдныя страницы? Толь­ ко разъ на протяженіи всего романа вдохновился Достоевскій, говоря объ Алеш, и доврилъ ему одно изъ тхъ своихъ вид ній, которыя открывались ему въ минуты высшаго подъема. «Онъ (Алеша) вдругъ повернувшись, вышелъ изъ кельи (почившаго старца Зосимы). Онъ не остановимся и на крылечк, но быстро сошелъ внизъ. Полная восторгомъ душа его яшждала свободы, мста, широты. Надъ нимъ широко, необозримо опрокинулся не­ бесный куполъ, полный тихихъ, сіяющихъ звздъ. Съ зенита до горизонта двоился еще неясный Млечный путь. Свтлая и ти­ хая до неподвижности ночь облегла землю. Влыя башни и зо­ лотыя главы собора сверкали на яхонтовомъ неб. Осенніе ро скошные цвты въ клумбахъ заснули до утра. Тишина земная какъ бы сливалась съ небесною, тайна земная соприкасалась со звздною... Алеша стоялъ, смотрлъ, и вдругъ, какъ подкошен ный, повергся на землю. Опъ не зналъ, для чего обнималъ ее, онъ ие давалъ себ отчета, почему ему такъ неудержимо хотлось ц ловать ее, цловать ее всю, но онъ цловалъ ее плача, падая и обливая своими слезами и изступленно клялся любитъ ее, лю­ бить во вки вковъ. О чемъ плакалъ онъ? О, онъ плакалъ въ во­ сторгъ своемъ даже и объ этихъ звздахъ, которыя сіяли ему изъ бездны, и не стыдился изступленія сего. Какъ будто нити ото всхъ этихъ безчисленныхъ міровъ Божіихъ сошлись разомъ въ душ его и она вся трептала, сонрикасаясь мірамъ инымъ».

Правда, во всемъ, что писалъ Достоевскій, вы не найдете больше ни одного такого мста. Правда, что на эту л^е тему, хотя далеко не такъ просто, сильно и вдохновенно, говоритъ однажды въ сво­ ихъ сочиненіяхъ и старецъ Зосима — но это все, что ршился отдать Достоевскій своимъ казовымъ героямъ. И только одинъ разъ,, повторяю, онъ самъ такъ говорилъ, словно чувствуя, что много о такомъ и говорить нельзя. Или, можетъ быть, потому, что увидть такое можно лишь изъ бездонной пропасти и под­ полья и только на фон и.одновременно съ тми «истинами», ко­ торыя раньше открылъ намъ подпольный человкъ? Похол^е, что оба предположеніи должны быть допущены. «Соприкасаніе мірамъ инымъ» и есть, надо полагать, та «вра», возможность которой не допускаетъ пр. Гарнакъ — вра, никогда никакого вншняго авторитета не прииимавшая, не попавшая въ исторію, не оста вившая никакихъ слдовъ. «Вра», пренебрегшая длами, ни­ чего не давшая человчеству и потому объявленная наукой «не существующей». Она для Достоевскаго и была тмъ то ті|хіштато тмъ вчнъшъ капризомъ,'для котораго онъ требовалъ и искалъ правъ, гарантій, которую онъ съ такимъ неслыханныхъ дерзно веніемъ пытается вырвать изъ власти пе только «авторитета», но и самой исторіи съ ея самоочевидностями. Въ этомъ смысл «бр.

Карамазовы» — какъ я уже говорилъ — продолженіе «записокъ изъ подполья». И въ самомъ дл такія главы, какъ «бунтъ», «тлетворный духъ», «братья знакомятся», легенда о великомъ ин квизитор —• цликомъ могли бы быть помщены въ «запи­ скахъ». Пьяный, безпутный, да еще къ тому невжественный Дмитрій Карамазовъ произноситъ рчи, которыхъ бы не посты дился Платонъ или Плотинъ. Онъ дитируетъ Шиллера. И когда доходитъ до стиховъ:

И куда печальныхъ окомъ Тамъ Церера ни глядитъ, Въ униженіи глубокомъ Человка всюду зритъ, — изъ его груди вырываются рыданій. «Другъ мой, говоритъ онъ брату, въ униженіи, въ уншкеніи и теперь. Страшно много па земл человку терпть, страшно много ему бдъ... Я, братъ, почти только объ этомъ и думаю, объ этомъ униженномъ чело вк». И черезъ нсколько минутъ тотъ же невжественный офи­ церъ продолжаетъ: «красота это страшная и ужасная вещь.

Страшная, потому что неопредлимая, а опредлить нельзя, по­ тому что Богъ задалъ одн загадки. Тутъ берега 'оходятся, тутъ вс противорчія вмст живутъ. Я, братъ, очень необразованъ, но я много объ этомъ думалъ». Много думалъ! Разв необразо ванный человкъ можетъ «думать»? И разв то, что длаетъ Ми тя, вправ называться «мышленіемъ»? Возмущеніе, негодованіе, погоня за противорчіями, неопредлимымъ — это вдь все, что угодно, только не «мышленіе». Мы помнимъ, что по «ученію»

Спинозы, отца новой философіи, мы должны вытравить изъ себя всякое представленіе о B o n n m et M a l u m, P u i l c h r i t u d o et D e f o r m a t i o, если хотимъ «мыслить». Тотъ же Спиноза «училъ»:

n o n r i d e r e, non llugere, neque de les tari, sed i n t e l l i g e r e.

И, если люди чему нибудъ «выучились» отъ Спинозы — то имен­ но этой готовности, ради чистаго мышленія, ради «пониманія»

забытъ и о красот, и о добр, самимъ превратиться въ «созна­ ніе вообще», которое не смется, не плачетъ, не проклинаетъ, и только взвшиваетъ, измряетъ, считаетъ, какъ и математика, по образу и подобно которой сотворено «сознаніе вообще». Я улсе не говорю о томъ, что такія выраженія какъ «берега еходятся», «вс противорчія вмст живутъ» должны казаться бредомъ или безсмысленнымъ соединеніемъ случайно сбитыхъ въ одну фра зу словъ. W a s e i n e n v o l l k o m m e n e n W i d e r s p r u c h enthJlt, k a n n n i c h t r i c h t i g s e i n u n d J e d e r m a n ist b e r e c h t i g t, d e n W i d e r s p r u c h s c h o n u n g s l o s als s o l c h e n z u b e z e i c h n e n, ловюрилъ бы ip. Гарнакъ, если бы ему довелось прочесть До­ стоевскаго то, что онъ говоритъ ооъ Аанасіи Великомъ ( D : G. II.

225). И съ такимъ же негодованіемъ принялъ бы онъ и»«неонре длимое», которымъ упивается невжественный Митя. Здсь все это попытки свалить бебаіштатт] ш ас%&, тотъ могущест веннйшій законъ противорчія, который со времени Аристо­ теля считался основой самой возможности мышленія. Но досто­ евскаго это не останавливаетъ и пе пугаетъ. Онъ помнитъ, что i n d o c t i r a p i u n l c o e l u m, онъ помнитъ, что «дважды два четы­ ре» есть начало смерти, нришедшее къ человку отъ дерева по знанія добра и зла. Можно освободиться отъ проклятіи позна­ нія? Можно ли человку перестатъ «судить», осуждать, можно ли не стыдиться наготы своей, не стыдиться ни себя, ни того, что его окруліаетъ, какъ не стыдились наши праогцы, прежде, чмъ змій не убдилъ ихъ вкусить отъ плодовъ запретнаго дерева?

Объ атомъ идетъ великій, послдній споръ въ «легенд о вели­ комъ инквизитор» между девяностолтнимъ кардииаломъ, во плотившимъ въ себ все человческое «знаніе», и самимъ Бо­ гомъ. Долго, девяносто лтъ молчалъ старикъ — наконецъ, не вытерплъ, заговорилъ. Кардиналъ говоритъ Богу: что предло жилъ ты людямъ, что можешь ты имъ предложить? Свободу? Лю­ ди не могутъ принять свободу. Людямъ нужны законы, опред ленный, разъ навсегда установленный порядокъ, чтобъ разли­ чать, что истина, что ложь, что можно, что нельзя. «Имешь-ли Ты право возвстить хоть одну изъ тайнъ того міра, изъ котораго Ты пришелъ», спрашиваетсъ кардиналъ у Бога и самъ отвчаетъ за него —- Богъ все время безмолвствуетъ, Богъ вдь всегда без­ молвствуетъ: «нтъ, не имешь». Ты передалъ дло намъ. Ты общалъ, Ты утвердилъ словомъ, Ты далъ намъ право овязыватъ и развязыватъ и уже, конечно, не можешь думать отяять это право отъ насъ». Кардиналъ иметъ, конечно, въ виду M a t h.

2 6, 1 9 : EL tibi dabo claves r e g n i c o e l l o r u m. E t q u o d c u n q u e l i g a v e r i s s u p e r Lerram, e r i t l i g a t u m et i n c o e lis et q u o d c u n q u e s o l v e r i s s u p e r t e r r a m e r i t s o l u t u m i n c o e l i s. На этомъ формально держится притязаніе католической церкви да potes tas c l a v i u m и выеткающая изъ «власти клю­ чей» идея о непогршимости церкви. Какъ извстно, многіе изъ современныхъ изслдователей христіанства — къ нимъ, если ие ошиюаюсь, относится и пр. Гарнакъ, считаютъ приведенный стихъ позднйшей интерполяціей. Но, если бы это было и правильно, если бы Церковь не могла основать свои притязанія на текст Св. Писанія, это бы нисколько не ослабило ея правъ. Иными сло­ вами: идея непогршимости вовсе не нуждается въ небесной сан кціи и легко безъ ея обходится. Разв Гарнакъ, утверлдая, что никто не можетъ безнаказанно пренебрегать наукой и разумомъ, имлъ въ виду Библію? Уже въ древности Сократъ, а за Сокра­ томъ Платонъ, «обосиовали» ту мысль, что люди на земл пре­ восходно знаютъ, какъ нужно «связывать и развязыватъ», т.-е.

судить и что на пеб судятъ такъ же, какъ и иа земл. Ну, а сей часъ въ этомъ никто и пе сомнвается: наши теоріи познанія длаютъ совершенно излипшими ссылки на откровеніе. Наибо ле замчателъный изъ современныхъ философовъ Эдм. Гус серль такъ формулируетъ эту мысль: «быть можетъ, во всей жиз­ ни новйшаго времни птъ идеи, которая была бы могуществен­ но, неудерлшме, побдоносне идеи науки. Ея побдоноснаго шествія никто не остановитъ. Она на самомъ дл оказывается совершенно всеохватывающей по своимъ правомрнымъ цлямъ.

Если мыслить ее въ идеальной законченности, то она будетъ са­ мимъ разумомъ, который наряду съ собой и выше себя m можетъ имть никакою авторитета». Въ томъ, что философы назы вали и называютъ «разумомъ», разумомъ, который не можетъ на ряду съ собой терпть никакого авторитета, и который требуетъ себ, поэтому, всеобщаго поклоненія, и заключается идея «не­ погршимости» Церкви и «власти ключей». Достоевскій это ви­ дитъ съ той особой, поражающей зорк.остью, которую онъ про­ являетъ каждый разъ, когда Аполлонъ требуетъ его къ священ­ ной жертв и принуждаетъ его открыть вщія зницы «второго»

зрнія. «Нтъ заботы, говоритъ кардиналъ, безпрерывне и му чительне для человкл. какъ. оставались свободнымъ, сыскатъ поскоре то, предъ чмъ преклониться.


Но ищетъ человкъ пре т клониться предъ тмъ, что уже безспорно, столь безспорно, что­ бы вс люди разомъ согласились на всеобщее предъ нимъ пре клонепіе. Ибо забота этихъ жалкихъ созданій не въ томъ только состоитъ, чтобы сыскатъ то, предъ чмъ мн или другому пре клонитъоя, но чтобы сыскатъ такое, чтобъ и вс увровали въ него и преклонились предъ нимъ и чтобъ непремнно вс вм­ ст. Вотъ эта потребность въ общности преклоненія есть глав нйшее мученіе каждаго человка единоличио и, какъ цлаго, всего человчества съ начала вковъ». Нтъ возможности нро должать дальнйшія выписки: пришлось бы всю «легенду» пе реписать. Но я не могу ие обратить еще разъ вниманіе читателя на то, съ какой необычайной прозорливостью, граничащей съ яс новидніемъ, поставленъ Достоевскимъ труднйшій философ­ с к и вопросъ. Не только въ обычиыхъ учебникахъ, но и въ луч­ шихъ философскихъ трактатахъ, вы не встртите такой глубины прозрнія. Теорія познанія, этика, онтологія — вся философія конотруируетея совсмъ по иному для того, кто приметъ «посвя­ щеніе» отъ Достоевскаго, кто вслдъ за нимъ захочетъ пріоб­ щиться къ великой тайп библейскаго сказанія о первомъ гр хопаденіи, съ котораго и начались изобралсаемыя кардиналомъ «мучительный заботы». Я думаю — только тотъ научится шши мать и «враговъ» Достоевскаго: отца й родоначальника новой философіи Спипозу, зарывшаго отъ всхъ свои вчныя сомн нія подъ математическій методъ доказательствъ, да и Эдмунда Гуссерля, безпечнаго и торжествующаго. Вдь Спиноза — это тотъ же кардиналъ, уже въ тридцать пятъ лтъ постигшій ту страшную тайну, о которой у Достоевскаго шепчется въ подзе мель девяностолтпін старецъ съ безмолвствующимъ Богомъ.

Какъ безумно жаждалъ Спиноза свободы и съ какой желзной неумолимостыо возвщалъ онъ о единственномъ и для людей и для Бога закон необходимости. И вдь не онъ одинъ: почти вс наиболе мучительно искавшіе и жалдавшіе свободы люди, вру ющіе и неврующіе, съ какимъ то неслыханно-мрачнымъ вдохно­ веніемъ возславляли «необходимость». Лучшее сочиненіе Лютера — «De serve' a r b i l r i o », направлено противъ Эразма Роттер дамскаго, всячески старавшагося отстоятъ хоть малую долю сво­ боды для человка. Плотинъ изображалъ нашу лшзнь, какъ пред­ ставленіе маріонетокъ или актеровъ, почти автоматически испол няющихъ заране приготовленныя для нихъ роли. Маркъ Авре лій говорилъ о томъ же. Гоголь, мы помнимъ, чувствовалъ себя на земл, какъ въ завороженномъ царств, Платонъ, какъ въ иодземель. Въ такомъ же род изображали нашу жизнь и древ­ ніе трагики: Софоклъ, Эсхилъ и Эврипидъ и величайшій изъ но­ выхъ поэтовъ, Шекспиръ. Люди не то, что не свободны, люди больше всего въ мір боится свободы, оттого они и ищутъ «по­ знанія», огіого имъ нуженъ «непогршимый», безспорпый авто­ ритетъ, т.-е. такой, передъ которымъ бы они могли вс вмст преклонитъся. Свобода и есть, вдь, тотъ «капризъ», о которомъ намъ разсказывалъ подпольный человкъ, но даже капризъ, здсь на земл, хочетъ, мы помнимъ, себ «гарантій», не подозрвая, что величайшая его прерогатива — это возможность обойтись безъ гарантій. Люди создаютъ то, что называется у нихъ «исти­ ной», т.-е. иллюзію чего то, что «иметъ власть» и на земл и на небесахъ. «Взгляни на то, что сдлалъ ты дале, продолжаетъ упрекать старикъ Бога, и все опять во имя свободы! Говорю те­ б, что нтъ у человка заботы мучительне, какъ найти того, кому бы передать скоре тотъ даръ свободы, съ которымъ это несчастное существо рождается. Но... вмсто того, чтобъ овла­ дть свободой людей, Ты увеличилъ ее еще больше! Вмсто твер дыхъ основъ для успокоенія совсти человчества разъ навсегда, ты взялъ все, что есть необычайнаго, гадательнаго, взялъ все, что было не по силамъ людей...». Иначе говоря: до сихъ поръ философія, т.-е. иаучная или наукообразная философія считала и считаетъ себя обязанной «оправдываться» передъ всмст вомъ» или, если вамъ больше нравится школьный терминъ, предъ «сознаніемъ вообще», B e w u s s t s e i n b e r h a u p t. Она ищетъ «твердыхъ основъ», безспорнаго, окончательнаго, почвы и боль ш всего страшится свободы, каприза, т.-е. всего того, что есть въ жизни необычайнаго, гадателы-іаго, неопредленнаго, не по дозрвал, очевидно, что именно это необычайное, гадательное, неопредленное, ненуждающееся въ гарантіяхъ и защит, есть единственный и истинный предметъ ея изученія, то то тцліштато о которомъ говорилъ и къ которому стремился Плотинъ, та «дйетвятельноеть», которую изъ своей пещеры разглядлъ Плаг тонъ, тотъ Богъ, котораго скрылъ подъ «математичеекимъ мето­ домъ» Спиноза и который вдохновлялъ гадкаго утенка, подполь­ наго человка Достоевскаго, когда онъ показывалъ кукишъ и вы ставлялъ свой отвратительный языкъ сооруженнымъ людьми хру стальнымъ двордамъ. Великіе древніе мудрецы оставили намъ завтъ: про Бога нельзя сказать, что онъ существуетъ. Ибо ска завшій: «Богъ существуетъ» — теряетъ Бога.

XIV Нужно кончать, — не потому, что тема исчерпана, а пото­ му, что статья разрослась. Достоевскій — тема неисчерпаемая.

Мало кто умлъ такъ беззавтно отдавать свою душу послд нимъ тайнамъ человческаго бытія. Но нельзя кончить, не ска завки хоть нсколько словъ о публицистической дятельности Достоевскаго, развернувшейся на страницахъ «Дневника писа­ теля»...

Мы помнимъ, что свой фантаетическій разсказъ «Сонъ смшного человка» Достоевскій заключилъ призывомъ къ про повди. Ему вдругъ показалось, что онъ лризванъ не только со­ зерцать, но и дйствовать, что дйствіе есть единственно достой­ ное завершеніе созерцанія. Забылъ онъ то «ужасное», о кото­ ромъ онъ самъ намъ разсказалъ, — что однажды онъ уже пы­ тался «проповдывать», и своей проповдыо «развратилъ» лю­ дей, которые до него были такъ невинны, что даже не знали, что такое «стыдъ». Забылъ онъ и библейскую угрозу, что, съвши от^ плода дерева познанія добра и зла — «смертью умрете».

Т. е., пожалуй, не забылъ въ собственномъ смысл этого слова.

Даже, если хотите, слишкомъ хорошо помнилъ и эту «истину» и другія истины, открывшіяся его второму зрнію. Забылъ онъ только объ одномъ, что эти истины «безполезны» по самому су­ ществу своему, и что всякая попытка сдлать ихъ полезными, годными всегда и для всхъ, т. е. всеобщими и необходимымъ превращаетъ ихъ изъ истины въ ложь. «Тамъ» онъ увидлъ аб­ солютную свободу, о которой говоритъ у него великій инквизи торъ. Но что длатъ со свободою среди людей, которыя ея боят ся больше всего на свт, которымъ нужно только «преклонитъ ея» передъ чмъ нибудь, для которыхъ твердый, непоколебимый авторитетъ дороже всего, даже дороже самой жизни? Кто хочетъ съ усихомъ ' прошвдыватъ, тотъ долженъ подмнить свободу авторитетомъ, какъ, по словамъ Достоевскаго, это сдлало като личегтво, какъ,-по словамъ Гарнака, это сдлалъ даже Лютеръ.

«Дневникъ писателя», въ общемъ, не есть даже дневникъ Досто­ евскаго,. о. не отражаетъ, или очень мало отражаетъ (все-таки, въ «Дневпик» напечатаны и «Кроткая», и «Сонъ смшного че­ ловка.» и т. д. ) внутреннія переживанія Достовскаго. Это рядъ публициотичеокихъ статей, въ которыхъ одинъ человкъ ноуча етъ другихъ, какъ имъ жить и что имъ длать. Какъ мы раньше упоминали, Достоевскій уже и въ романахъ своихъ длалъ по­ пытки учить людей. Учительство мы обнаружили и въ «Престу­ пленіи и Наказаніи», и въ «Идіот», и въ «Бсахъ». Въ послд немъ ромап Достоевскаго, въ «Братьяхъ Карамазовыхъ», учи­ тельство особенно сильно выдвигается. Тамъ сдлана попытка нарисовать, въ лиц старца Зосимы, идеальный образъ учителя.

Но достаточно сравнить безжизненныя, деревянныя поученія Зо­ симы съ вдохновенными рчами Ивана или Дмитрія Карамазо­ выхъ, чтобъ понять, что истины Достоевскаго такъ-же боится общеобязательности и такъ-же ие выносятъ ея, какъ обыкновен­ ныя люди —• свободу. Устами Зосимы говоритъ тотъ же авторъ, что и устами его подпольныхъ героевъ, и иной разъ говоритъ то­ же, что и они говорятъ, но мы слышимъ только голосъ всмства.

Получается, ириблизительно, то-же, что получилось у Достоев­ скаго съ отцомъ ерапонтомъ. Когда Достоевскій задался цлью изобразить такого молчальника, который бы пришелся по вкусу всмству, у него вышла почти комическая фигура. Когда же онъ писалъ своего Кириллова, котораго пришлось даже осудить на самоубійство, создалась грандіозиая и потрясающая фигура ве ликаго молчальника. Достоевскій захотлъ, чтобы рчи Зосимы были попятны всмъ, вплоть до Клода Бернара. И всмъ он точно понравились, на нихъ читатели — т читатели, которые знаютъ, что такое лшзнь и что такое смерть, — отдыхали. Читая эти пространныя наставленій, дивиться, какъ хватало терпнія у Достоевскаго иисать ихъ. Въ нихъ нтъ и слда того душев­ наго налряжепія, того «невсомаго», которымъ умлъ потрясать души Достоевскій и которое дало Паскалщ загадочное право противопоставить слабый мыслящій тростникъ всему огромному міру. Поразительно, что у Достоевскаго даже Смердяковъ на­ званъ (не побоялся Достоевскій!), правда, одинъ только разъ, «созерцателемъ». Зосима же,какъ и его ученикъ Алеша, уже «дятели», т. е. т представители всмства, для которыхъ нтъ ничего выше достоврности и самоочевидныхъ истинъ, которые для всего, даже для «каприза», прежде всего требуютъ гарантій.

Публицистика Достоевскаго — въ общемъ -— рчи и дла Зо­ симы и ерапонта. Зосима давалъ совты, лчилъ людей, пода валъ милостыню, утшалъ. ерапонтъ гналъ. чертей. Достоевско­ му, чтобы «дйствовать», пришлось подчинить свое второе зр­ ніе обычному человческому, зрнію, гатшонирующему и со вс­ ми осталыіыми человческими чувствами и съ нашимъ разу­ момъ. Онъ захотлъ научить людей, какъ имъ нужно лшть, или, употребляя его выраженіе, «устроиться съ Богомъ». Но съ Бо­ гомъ «устроиться» еще мене возможно, чмъ «устроиться» безъ Бога, Самъ Достоевскій разсказалъ это намъ въ «Великомъ Ин квизитор»: откровенія не затмъ даются. людямъ, чтобъ об легчать ихъ жизнь, чтобъ превращать «камни въ хлбъ». И не затмъ. чтобъ направлять «исторію». Исторія знаетъ только од­ но направленіе, отъ прошлаго, къ будущему, — «откровенія», предполагаютъ второе измреніе времени. Кто хочетъ' себ «ис­ торическаго» вліянія — тотъ долженъ отказаться отъ свободы и покориться необходимости. Поэтому то умный духъ, великій искуситель, говорилъ Христу: если хочешь получить «все», овла­ дть міромъ, поклоиись мн. Тотъ, кто не поклопится «дважды два четыре» тотъ никогда не будетъ шсподиномъ міра. Повто­ ряю: все это ие мои слова, все это видлъ и говорилъ Достоев­ скій, пока онъ находился паедин съ собой. Но стоило ему выйти на люди — и онъ становился «какъ вс». Собственный «опытъ», т. е. виднное своими глазами, становился для него бременемъ.


Людямъ нуженъ «опытъ», о которомъ говоритъ Кантъ, о кото­ ромъ говоритъ научная философія, опытъ, который превращаетъ камни въ хлбъ, въ то, что можетъ «пасытить» всхъ и всегда, который превращаетъ «капризъ» отдльноое живое существова­ ніе въ общій принципъ, который ставитъ «законъ» надъ лсизнью, который въ законахъ видитъ сущность жизни и «наглость» какъ «двалсды два четыре», такъ и другихъ «самоочевидностей» счи­ таетъ доказательствомъ ихъ божественнаго происхожденіи.

Результаты получаются неслыханпые. Зажатыя въ тиски всмства, «изступленія» Достоевскаго становятся «присдулши ками» обыденности. Иногда Достоевскій просто прикладываетъ печать «потусторониости» къ ходячимъ мнніямъ. Онъ предска зываетъ, ободряетъ, увщеваетъ, временами, какъ отецъ ера­ понтъ, изгоняетъ чертей. Онъ предсказывали что Копстантино поль будетъ «нашимъ», предсказывали что у насъ не будетъ борьбы классовъ, что Западъ утонетъ въ крови и, погибая, будетъ взывать о помощи къ Россіи и т. д. «Безъ Бога нельзя устроить­ ся», но съ Богомъ, выходило у него, устроиться можно. Мы ви­ димъ теперь какъ жестоко заблулдался Достоевскій — Россія тонетъ въ крови, въ Россіи происходятъ такіе уж,асы, какихъ никогда въ мір не бывало. И, какъ это ни странно, —• быть мо­ жетъ, именно потому происходятъ, что люди, въ теченіе столтій ршавшіе судьбы Россіи, хотли «устраиваться» съ Богомъ, ина­ че говоря, устраиваясь, руководиться тми «истинами», кото рыя открьгвались Достоевскому его вторымъ зрніемъ, но ко­ торыя отъ нихъ самихъ были скрыты. И вдь Достоевскій это понималъ: вдь самъ онъ въ «великомъ инквизитор» такъ вдо­ хновенно разсказалъ намъ, что люди оттого и ушли отъ Бога, что Онъ не захотлъ озаботитъся ихъ земнымъ устроеніемъ, не захотлъ «гарантировать» капризъ. И все-таки продолжалъ иро повдывать —• превращать потусторонній истины въ общеобя зательныя сужденія. Соприкогнувптись съ «иными мірами», онъ позналъ послднюю свободу, но, вернувшись къ людямъ, онъ по­ вторяетъ, вслдъ аа славянофиламъ что Россія самая свободная страна въ мір и требуетъ, какъ власть имгощій, чтобы вс за нимъ врили, что Россія самая свободная страна, Онъ помнитъ, что ему открылось гъ его «опыт», что «иной разъ человкъ лю­ битъ больше страданіе, чмъ благоденствіе», «разрушенія, чмъ созиданіе», что «гдсь все начинается и ничего не кончается», что Богъ требуетъ иевозможнаго, что «дважды два — четыре»

— начало смерти, и т. д.. и и^ъ всхъ этихъ мгновенныхъ, зага­ дочныхъ, неопредленпыхъ, капризныхъ, недоказуемыхъ и недо стоврныхъ истинъ онъ хочетъ выработать политическую про грамму, т. е. правила,, которыми слдуетъ руководствоватъся въ практическихъ длахъ. Не трудно себ представить, что изъ этого излучается. Изъ жажды и тоски по вчной свобод полу чается славянофильское прекраснодутпиое утвержденіе, что Рос­ сія самая свободная въ мір страна, утвержденіе, которое До­ стоевскій, иаучивгаійся не бояться закона противорчія, провоз­ глашаетъ предъ лицомъ того деспотизма, который и привелъ Рос­ сію къ гибели. «Иной разъ человкъ любитъ больше страданіе, чмъ благоденствіе» — для нуждъ «дланія» превращается въ такъ похожее на него и ничего общаго съ нимъ не имющее утвержденіе: «русскій народъ любитъ страданія». И безъ До­ стоевскаго эту «истину» слишкомъ хорошо знали т, которые правили Россіей и которые, подбавляя страданія русскому па роду, *довели страну до того, чему мы являемся сейчасъ свид телями. Много и долго можно бы но бы говорить на эту тему.

но, думаю, сейчасъ лучше объ этомъ помолчать: ибо вс, кому, близки судьбы Россіи, слишкомъ хорошо понимаютъ, что нра вящіе страной не могутъ «безнаказанно пренебрегатъ здравымъ смысломъ и паукой». Бога доказывать, искать Его въ «исторіи»

нельзя. Богъ — воплощенный «капризъ», отвергающій вс га­ рантій. Онъ ви исторіи, какъ и все то. что люди считали своимъ T TlfAlCOTCtTOV Въ этомъ смыслъ всхъ твореній Достоевскаго, въ этомъ смыслъ загадочныхъ словъ Эврипида, приведенныхъ мною въ пачал: T i ' oev, st то rjv \xvaxi xar&avev, то хатвавТ ) Кто знаетъ, можетъ быть жить это значитъ умереть, а умереть — жить.

НА СТРАШНОМЪ СУДЪ (Послднія произведенія JL Н. Толстого) ОсШс аятор,еоі срЛоаофС у a erjdvai xov aXkov, охі o-, 8v 'Wio avrol Ыіхіфгооі f\ лодг|ах8і те xal тбдааі. Платонъ, Федонъ. 64 A.

I Аристотель гд-то говоритъ, что у каждаго сновидца свой собственный міръ, у всхъ-же бодрствующихъ — одинъ общій міръ. Это положеніе — основа, не только аристотелевской, но и всей, какъ до него, такъ и посл него существовавшей паучной.

положительной философіи. Оно-же почитается пепререкаемой истиной и обыкновеинымъ здравымъ смысломъ. Можетъ-ли че­ ловкъ отказаться отъ самоочевидной истины? Не молитъ, ко­ нечно. Значитъ, никто, даже самъ Богъ, отъ него этого и требо­ вать не вправ? Deus impossibiia non j u b e l — Богъ не требуетъ иевозможнаго, — это тоже самоочевидная истина, на которой сходятся и положительиая наука, и здравый смыслъ, и даже проникнутая М И С Т И П І Р М О М Ъ вра католичества.

Но смерть съ этимъ не считается. У нея свои истины, свои очевидности, свои возможности и невозможности. Он не мирят ся съ нашими обычными представлеиіями. и мы не умемъ по­ стигать ихъ. Только исклточителыше люди, въ рдкія минуты иа пряженнйшаго душевнаго подъема научаются слышатъ и пони­ мать загадочный языкъ смерти. Это дано было и Л. Н. Толстому.

Что ем открыла смерть? Какія невозмолшости стали для него возможными? Вдь смерть, вопреки здравому смыслу. требуетъ отъ человка иевозможнаго и, вопреки Аристотелю, вырываетъ !)...для всхъ людей это тайна :кто всецло отдается филосо­ фіи, тотъ не стремится ни къ чему иному, какъ къ умиіранію и смерти.

его изъ общаго всмъ міра. Какъ это происходитъ? Какъ яевоз^ можное становится возможнымъ?

Среди посмертныхъ произведеній Толстого есть неболъшой неоконченный разсказъ — «Записки Сумастедшаго». Содержа­ ніе его простое: богатый помщикъ, прослышавъ, что въ ТГен зенской губерніи предается имніе, детъ осматриватъ его. детъ и радуется: по его соображеніямъ, удается купитъ отличное им­ ніе за безцнокъ, почти задаромъ. И вотъ, внезапно, по пути, во время ночевки въ гостинниц, безъ всякой видимой вншней причины, имъ овладваетъ страшная, невыносимая тоска. Въ окружающемъ не произошло никакой перемны, ничего не слу­ чилось, все осталось по прежнему. Но прежде все внушало дов ріе, все казалось естественнымъ, законнымъ, нужнымъ, ухюря доченнымъ, дающимъ покой, сознаніе, что подъ ногами почва, что кругомъ реальность. Не было ни сомнній, ни вопрооовъ — были одни отвты. Теперь-же сразу, мгновенно, точно по вол шебству все измнилось. Отвты, покой, почва, сознаніе правоты и сопрогождагощее все это чувство легкости, простоты, ясности — все пропало. Остались одни огромные и совершенно новые вопросы, съ ихъ вчными, назойливыми спутниками — трево гой, сомниіемъ и безсмысленнымъ, ненужнымъ, гложущимъ, но непредолимымъ страхомъ. Были пущены въ ходъ обычныя сред­ ства, которыми люди отгоняютъ отъ себя тяжелый мысли и на­ строеній, но они оказались непригодными. «Я пробовалъ думать о томъ, что занимало меня: о покупк, о жеп. Ничего не только веселаго не было, но все это стало ничто. Все заслонялъ ужасъ за свою погибающую жизнь. Надо заснуть. Я легъ, было, но только что улегся, какъ вдругъ вскочилъ отъ ужаса. И тоска, то:*ка, — такая-же тоска, какая бываетъ передъ рвотой, — но только духовная. Жутко, страшно. Кажется, что смерть страшна, а всломнишь, подумаепть о жизни, то умирающей жизни страшно.

Какъ-то и жизнь и смерть сливались въ одно. Что-то раздирало мою душу на части и не могло разодрать. Еще разъ пошелъ по смотрть на спящихъ, еще разъ попытался заснуть, все тотъ-же ул^асъ —• красный, блый, квадратный. Рвется что-то и не раз рывается». Такъ безстрашно обнажаетъ себя Толстой. Не у мно­ гихъ писателей мы найдемъ такую правду. И, если захотть и сумть увидть эту правду, — вдь и обнаженную правду уви дть нелегко, — то возникаетъ цлый рядъ роковыхъ и несоиз мримыхъ съ масштабомъ нашего привычнаго мышленія вопро совъ. Какъ принять эти вдругъ явивпгіеся, безпричинмые, крас ные, блые, квадратпые ужасы? Въ «общемъ для всхъ мір»

нтъ и не доллшо бытъ ни «вдругъ», ни «дйствія безъ причины».

И ужасы тамъ не бываютъ ни блыми, ни красными, ни квадрат ньгми. То, что произошло съ Толстымъ, есть угроза нормальному человческому сознанію. Сегодня, вдругъ, безъ причины обез покойлся Толстой, завтра, тоже безъ всякаго основанія, обезпо коится другой, тамъ — третій, и въ одинъ прекрасный день за­ раза распространится на все общество, на всхъ людей. Если серьезно принять то, что разсказано въ «Запискахъ СумасшеД шаго», то выхода иного нтъ: нужно либо отречься отъ Толстого и отдлить его отъ общества, какъ въ средніе вка отдляли больныхъ проказою или иной страшной прилипчивой болзныо, либо, если признать его переживанія «закоиомрными», ждать и трепетать ежеминутно, что и съ другими произойдетъ то-же, что съ нимъ, что «общій всмъ міръ» распадется, что люди изъ бодрствующихъ обратятся въ сновидцевъ и у калдаго человка ие во сн, а на-яву будетъ свой собственные міръ.

Здравый смыслъ и выростая изъ здраваго смысла наука ие можетъ колебаться предъ такой дилеммой. Правъ не Толстой съ его безпредметной тоской, безпричинными страхами и безумны ми тревогами. Правъ «общій міръ» съ его твердой врой и проч ными, вковыми, спокойными, всмъ равно доступными, ясны­ ми и отчетливыми истинами. Если-бы рчь шла не о прославив шемся иа весь міръ писател, — судьба Толстого была-бы р шена: онъ былъ-бы извергнуть изъ общества, какъ больной и крайне для всхъ опасный человкъ. Но Толстой — гордость и слава.Россіи, съ нимъ нельзя такъ ршительно поступить. Какъ ни явно нелпо и непріемлемо то, что онъ говоритъ, его продол жаготъ слушать, съ нимъ продолжаетъ дал(е считаться.

«Сегодня, — разсказываетъ онъ дальше, —. м е н я возили свидтельствоваться въ губериское правленіе, и мннія разд лились. Они спорили, и ршили что я не сумасиіедшій. Но они ршили такъ потому, что я всми силами держался во время сви дтельствованія, чтобы не высказатъся. Я ие высказался, потому, что боюсь сумасшедшаго дома, боюсь, что тамъ мн помшаютъ длатъ мое сумасшедшее дло. Они признали меня подвержен­ н ы й аффектамъ и еще что-то такое, но въ здравомъ ум. Оніи признали, по я-то знаю. что я сумасшвдшій»...

Ыесомннпо, что не они ігравы, а онъ. Толстой всю жизнь чувствовалъ въ своей душ что-то, что выталкивало его изъ «об­ щаго міра». Онъ разсказываетъ, что припадки, врод того, ко­ торый приключилоя съ нимъ во время поздки въ Пензенскую губернію, хоть и рдко, но и прежде бывали. Уже въ раннемъ дтств, но самымъ незначительнымъ поводамъ, имъ овладвало внезапно чувство ужаса, бурно и властно сгонявшее естествен­ ное чувство радости бытія и покоя существованія. Лежитъ онъ въ кроватк, ему тепло, уюттто, спокойно, онъ думаетъ о томъ, какіе вс люди хорошіе и какъ вс другъ друга любятъ. Вдругъ онъ слышитъ, какъ экопомка съ нянькой оомнялись нсколькими сердитыми словами, и все очарованіе, какъ бы по заклинаніго злого духа, мгновенно исчезаетъ. «Мн становится и больно, и страшно, и непонятно, и ужасъ, холодный ужасъ находитъ на меня, и я прячусь съ головой подъ одяло».

Въ другой разъ при немъ били малъчика. «И тутъ, — раз­ сказываетъ онъ, —• на меня нашло. Я сталъ рыдать, рыдатъ и долго никто не могъ меня успокоить. Вотъ эти-то рыданій и были первыми припадками моего сумасшествія». Третій разъ на него нашло, когда, ему тетя разсказывала о томъ, какъ Христа му чали. Онъ сталъ допытываться, за что Его мучали, — но тетка не умла отвтить. «И на меня опять нашло. Я рыдалъ, рыдалъ, потомъ сталъ битъся головой о стнку». Не одинъ Толстой, — вс люди бывали свидтелями ссоръ между близкими, всмъ приходилось видть нримры лсестокаго обращенія съ дтьми, вс читали и слышали о мукахъ Христа. Но ни въ комъ, по край­ ней мр, рдко въ комъ, наблюдалась такая бурная, безудерж­ ная реакція. Поплачутъ и забудутъ, впечатлиія сами собой по тонутъ и растворятся въ масс другихъ впечатлній. Но Толсто­ му не дано было забыть. Впечатлиія дтства прочно засли въ глубинахъ его души, онъ ихъ, словно, даже бережетъ, какъ дра гоцнное сокровище, какъ нкій таинственный платоновскій ана мнезисъ, смутно свидтельствующій объ иномъ, непостижимомъ бытіи. И они, эти впечатлнія, въ свой чередъ ждутъ только «сроковъ», чтобы властпо предъявить свои права. Правда, раз влечеиія. забавы и забота жизни, вс «дла», которыми напол няется существованіе человка, отвлекали Толстого надолго отъ его необычайнъгхъ видиій. И, затмъ, какъ онъ самъ разска­ зываетъ, онъ инстинктивно боялся «сумасшедшаго дома», — и еще больше боялся сумасшествія, т. е. жизни не въ общемъ всмъ, а въ своемъ, особенномъ мір. Поэтому, онъ длалъ ве­ личайшій напряженія, чтобы жить «какъ вс», и видтъ толь­ ко то, что не выпиваетъ человка изъ обычной колеи.

II «Записки Сумасшедшаго» въ нкоторомъ смысл могутъ счи­ таться ключомъ къ творчеству Толстого. Если бы' он не были написаны самимъ Толстымъ, мы, съ нашими привычками видть въ великихъ людяхъ образцы всхъ не только гражданскихъ, но и военныхъ добродтелей, увидли бы въ нихъ клевету на Тол­ стого. Онъ самъ, если-бы кто-нибудь за годъ или даже за день до начала его «сумасшествія» представилъ ему его лшзнь такой, какой она изображена въ «Запискахъ», глубоко возмутился и увидлъ бы въ этомъ только преступное желаніе запятнатъ его доброе имя. И, въ самомъ дл, — самая злая клевета не сра виится съ той правдой, которую Толстой о себ разсказываетъ.

Онъ хочетъ купить имиіе, — но не хочетъ за него платить на стоящую цну. Онъ ищетъ «такого дурака» — это его собствеи ныя слова — который бы продалъ имніе за безтгнокъ, такъ, чтобы потомъ, продавши на срубъ лсъ, можно было выручить столько денегъ, сколько было уплочено за имніе, и чтобы им ніе досталось даромъ. Такой дуракъ, иавриое, иайдется: на ловца и зврь бжитъ. Толстой териливо выжидаетъ, читаетъ объявленія, собираетъ справки. Или, если Богъ не пошлетъ ду рака, Толстой отытрается на мужикахъ. Купитъ имніе въ та­ комъ узд, гд мужики вс безземельные: тогда будутъ у него даровые работники.

Что разсказъ не есть вымыселъ и что помщикъ, о которомъ идетъ рчь — самъ Толстой, въ томъ каждый можетъ убдиться, прочитавъ письмо Толстого къ жен ) {№ 63). Приведу его х полностыо: «Третьяго дня въ ночь я ночевалъ въ Арзамас и со мной было что-то необыкновепное. Было 2 часа ночи, на меня нашла тоска, страхъ, ужасъ, такіе, какихъ я никогда не испы­ тывать. Подробностп этого чувства я теб разскажу впослд ствіи, но подобнаго мучительнаго чувства я никогда не испыты валъ, и никому ие дай Богъ испытать. Я вскочилъ, веллъ за кладывать. Пока закладывали, я заснулъ и проснулся здоро вымъ. Вчера это чувство въ гораздо меньшей степени возврати лось во время зды, но я былъ приготовлепъ и пе поддался ему, тмъ боле, что оно было слабе. Нынче чувствую себя здоро вымъ и веселымъ, насколько могу бытъ безъ семьи. Въ эту по здку я въ первый разъ почувствовала до какой степени я срос ся съ тобой и дтьми. Я могу оставаться одинъ въ постоянныхъ занятіяхъ, какъ я бывало въ Москв, но какъ только безъ дла, я ршительно чувствую, что не могу быть одинъ»... Даже мел кія подробностп въ письм т-же, что и въ «Запискахъ Сума­ сшедшаго»: и покупка имнія, и поздка, и Пензенская губ., и городъ Арзамасъ, и «мысли о жеп», и безпричинный, безум­ ный страхъ...

Въ литератур существуетъ прочно установившійся обычай:

показывать читателямъ только лицевую сторону лшзни великихъ людей. «Низкій» истины намъ ие нужны: что съ ними длать?

Мы уврены, что истины намъ нужны не сами по себ, а лишь постольку, поскольку он бываютъ полезны для какого-нибудь «дланія». Такъ составилъ жизнеописаніе Достоевскаго Н. И.

Страховъ, — объ этомъ онъ самъ исповдуется Толстому въ опу бликованиомъ въ 1913-мъ году письм. «Все время писанія, -— разсказываетъ онъ, — я боролся съ подымавшимся во мн от вращеніемъ, старался подавитъ въ себ дурное чувство. Посо бите мн найти отъ него выходъ. Я не могу считать Достоевска­ го ни хорошимъ, ни счастливымъ человкомъ. Онъ былъ золъ, завистливъ, развратенъ, онъ всю лшзнь провелъ въ такихъ вол неніяхъ, которыя бы длали его л^алкимъ и смшнымъ, если бы !) Письмо съ поздки въ Пензенскую губ. для осмотра имнія, которое Л. Н. предполагалъ купить и не купилъ.

онъ не былъ при этомъ такъ золъ и такъ уменъ. По случаю біо графіи я живо вспомнилъ эти чувства. Въ Швейцаріи, при мн, онъ такъ ломыкалъ слугой, что тотъ обидлся и выговорилъ ему:

«я вдь тоже человкъ». Помню, какъ это тогда^же мн было поразительно, что это было сказано проповднику гуманности и что тутъ отозвались понятія вольной Швейцаріи о правахъ че­ ловка. Такія сцены были съ нимъ безпрестанно, почему онъ не могъ удержать своей злости. Я много разъ молчалъ на его вы­ ходили, которыя онъ длалъ совершенно по-бабьи, неожиданно и ненрямо, но и мн случалось раза два сказать ему очень обид ныя вещи. Но, разумется, онъ вообще имлъ перевсъ надъ обыкыовенными людьми, и всего хуже, что онъ этимъ услаждал ся, что онъ никогда не каллся до конца во всхъ своихъ пако стяхъ. Его тянуло къ пакостямъ, и онъ хвалился этимъ. Виско ватовъ (профессоръ Юрьевскаго упиверситета) сталъ мн раз сказывать, какъ онъ похвалялся, ч т о.... въ бан съ маленькой двочкой, которую ему привела гувернантка. Лица, наиболе на него похожія, — это герой «Записокъ изъ подполья», Свидригай ловъ и Ставрогинъ. Одну сцену изъ Ставрогина (растлніе и пр.) Катковъ ие захотлъ печатать, но Достоевскій здсь читалъ ее многимъ. При такой натур онъ былъ расположенъ къ сладкой сантиментальности, къ высокимъ и* гуманнымъ мечтаніямъ, и эти мечтанія — его направленіе, его литературная муза, и дороги.

Въ сущности, впрочемъ, вс его романы составляютъ самоопра вдаиіе, доказываетъ, что въ человк могутъ ужитъся съ благо родствомъ всякій мерзости. Вотъ маленькій комментарій къ моей біографіи;

я бы могъ записать и эту сторону въ Достоевскомъ;

много случаевъ рисуется мн гораздо живе, чмъ то, что мною описано, и разсказъ вышелъ бы правдиве;

но пустъ эта правда потонетъ;

будемъ щеголжіъ одной лгщевой стортой жизни, какъ мы это длаемъ везд и во всемъ»...



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 12 |
 



Похожие работы:





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.