авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 12 |

«ТОГО ЖЕ АВТОРА: I. Шекспиръ и его критикъ Брандесъ. II. Добро въ ученіи Толстого и Нитше. III. Философія Трагедіи (Достоевскій и ...»

-- [ Страница 6 ] --

совершенно не совпадающія съ обычными представленіями о хо рошемъ и дурномъ, даже прямо ихъ исключающія. Въ свт этихъ новыхъ идей добра и зла самое бытіе индивидуумовъ оказалось дерзновеніемъ и нечестіемъ. Что же удивительнаго, если природа не считается съ ихъ «хорошимъ» и съ ихъ «дурнымъ»? Скоре наоборотъ, —- нужно дивиться, что для этихъ дерзкихъ нечестив ітевъ слишкомъ много хорошаго уготовапо на земл. Все-таки и кормъ, и питье, и многое другое для нихъ есть. Если всмотрться повнимательнй, то, пожалуй, недолго придти и къ тому, что все то благополучіе только затмъ и приласено, чтобъ индивидуумы понесли должную кару за свое преступленіе. Надо имъ сперва дать вволю насамоутверждаться, тогда разочарованіе будетъ обид нй и мучительнй. Такъ или иначе, но противоположность меж­ ду, хорошимъ и дурнымъ, съ одной стороны, и добромъ и зломъ — съ другой, получаетъ свое вырал^еніе и объясненіе. Хорошо и дурио то, что нужно или ненужно индивидуумамъ. Но, если инди видуумъ постигаетъ тайну бытія, то онъ долженъ отречься и отъ себя, и отъ своихъ нуждъ и, забывъ о хорошемъ и дурномъ, дол­ женъ стремиться только къ добру. Ибо его «хорошее» и есть основное первородное зло, первородиое же истинное добро есть полное отреченіе отъ всякой самости — самоотреченіе. Это, по­ вторяю, основная идея эллинской философіи — отъ Анаксимандра до Плотина. Она же исходный пунктъ и новой философіи. У ПІо пенгауэра эта идея впервые принимаетъ совершенно новую фор­ му —• пессимизма. И ддя Шопенгауэра p r i n c i p i u m inclivi cl u a tionis является началомъ и источникомъ зла. Все, что возника­ етъ, должно исчезнуть, все, что иметъ начало, должно имтъ ко­ нецъ. Индивидуальное возникаетъ, иметъ начало, стало бытъ, оно должно погибнуть. Въ этомъ отношеніи Шопенгауэръ нисколько не отличается отъ своихъ предшественниковъ. Но его отйошеніе къ жизни, его оцнка жизни — иная. Онъ, совсмъ какъ Плотинъ, могъ бы сказать, что смерть есть сліяніе индивидуальнаго съ пер воединымъ. И почти такъ говоритъ. Только — и тутъ разница между нимъ и Плотииомъ — онъ не видитъ въ этомъ сліяніи ни­ чего ни хорошаго, ни дурного. Существованіе — въ вид ли эмпи­ рическаго индивидуума, въ вид ли метафизическаго начала, ка­ жется ему равно жалкимъ и ничтожными Или, лучше сказать, «воля» (метафизическое начало у Шопенгауэра называется во­ лей), хотя она и изначалы-іа и реальна, не привлекаетъ къ себ въ своемъ надчеловческомъ бытіи вниманія Шопенгауэра. При всей своей реальности, она остается для него абсолютно чуждой.

Онъ славитъ высшее человческое творчество — философію, ре­ лигію, искусство — единственно потому, что оно, по его убжде "ііііо, убиваетъ волю къ жизни. Онъ учитъ человка возвыситься надъ хорошимъ и дурнымъ, которыми жизнь только и держится, и стремиться къ добру, которое лшзнь отрицаетъ. Ни у одного фи­ лософа не выступаетъ съ такой ясностью связь между моралью и пессимизмомъ, какъ у Шопенгауэра. Не только человку не нужно быть, — вообще ничему быть ие нужно, и эмпирическому и, въ еще большей степени, метафизическому. Шопенгауэръ от­ рицаетъ самоубійство — во имя высшей морали, высшаго добра.

Ибо добро у него требуетъ большаго. Убить, уничтожить нулшо не индивидуальныя существа, — а самое волю, метафизическое на­ чало: такова послдняя задача философіи и тхъ религій (буд дизма и христіанства), которыя стоятъ на должной высот. И вотъ — когда Анаксимандръ и Плотинъ создавали свою жизнь, когда они воспвали свое Единое и порочили все индиврідуаль ное, не длали ли они того же, что въ наше время сдлалъ Шо­ пенгауэръ? Не проводили ли они пессимизмъ и отрицаніе воли къ жизни, только въ скрытой и, стало бытъ, боле опасной форм?

Презрніе къ индивидуальному, призрачность и безсмысленность отдльиаго человческаго существованія у эллиновъ проводится съ той же послдовательностъю, что и у Шопенгауэра. Правда, это длается во имя и во славу Единаго. Но, вдь, въ томъ и за­ гадка: зачмъ вся міровая комедія? Зачмъ было Единому, ко­ торое и такъ довольно собой, такъ спокойно, такъ всеобъемлюще, разсыпаться на миріады душъ, выбрасывать ихъ въ подлунный міръ, помщать въ загадочно соблазнительныя темницы-тла, если потомъ оказывается, что лучшее, что могутъ сдлатъ души —• это поішиуть свои тда и вернуться обратно въ то же Единое, изъ котораго он выпили? Вдь ничего безсмыслеине и на-зло выдумать нельзя, — а Единое у эллиновъ, какъ нарочно, прежде всего начало разумное! И у Платона, и у Плотина есть попытки отвтить на этотъ вопросъ, но попытки столь неудачиыя, что о нихъ и говорить не стоитъ. Похоже, что у нихъ никакого отвта и не было. А если они говорили — не говорили, а пли, и какъ дивно пли! о своей радости по поводу возможности вернуться въ «тотъ міръ», то вдь и Шопенгауэръ не мене радостно и часто очень вдохновенно прославлялъ философію отреченія. Тутъ пси­ хологически понятенъ восторгъ, восхищеніе и даже экстазъ, осо­ бенно у людей, подобныхъ Плотину, такъ мучительно принимав шихъ унизительную необходимость жить въ опостылвшемъ пре зрнномъ тл.

ХТІІІ Quasi ипа fantasia. Не знаю, чему больше дивиться: до бровольной человческой слпот, или нашей природной робости.

Хотя допустимо, что оба эти свойства обусловливаютъ одно дру­ гое. Человкъ не хочетъ видть, потому что боится. Чего боится?

— самъ часто не знаетъ опредленно. Самымъ страшнымъ ему кажется —• нарушить «законъ». Вс уврены, что есть какіе-то законы, отъ вка существуюпце, и что безъ этихъ законовъ или 'вн этихъ законовъ — гибель. Наше духовное зрніе создаетъ себ такіе же ограниченныя горизонты, какъ и зрніе физиче ское. Какъ пугаетъ людей и сейчасъ изрченіе Протагора: чело­ вкъ есть мра вещей! И какія усилія сдлала человческая мысль, чтобъ убить и Протагора и его ученіе! Ни предъ чмъ не останавливались, даже, повидимому, предъ завдомой клеве той —• и такіе люди, какъ Сократъ, Платонъ, Аристотель, которые всей душой любили и прямоту, и правдивость и искренно хотли служитъ одной только истин. Они боялись, что, если принять Протагора, то придется стать иіо6?іоуос'ами, пенавистниками ра­ зума, т. е. совершить надъ собой духовное самоубійство. То-то и есть, что боялись! А бояться нечего было. Начать съ того, что изрченіе Протагора вовсе не обязываетъ насъ ненавидть или презирать разумъ. Самъ Протагоръ, какъ видно изъ платоиов скихъ же діалоговъ, не только не презиралъ разумъ, а чтилъ его — искренно и горячо чтилъ, и любилъ. Правда, повидимому, Про­ тагоръ не видлъ въ разум послдняго или перваго начала бы­ тія ( Q%i] \ Онъ человка ставилъ надъ разумомъ. Но отсюда до презрпія еще безконечно далеко. Стало быть, Платонъ и Ари­ стотель совершенно напрасно такъ встревожились и, быть можетъ, совершили величайшее преступленіе, скрывъ отъ потомства сущ ноетъ протагорова ученія. Имъ помогали Аниты и Мелиты — т.самые, которые отравили Сократа: вдь книгу Протагора о бо гахъ сожгли! Но Платонъ и Аристотель сдлали худшее, чмъ Анитъ и Мелитъ. Они убили не Протагора самого, они истребили его духовное наслдіе! Сколько ни бьются теперь историки, мы уже не въ силахъ вырвать изъ забвенія, оживитъ духъ Протагора.

Протагоръ — софистъ, торговалъ истиной — вотъ почти все, что мы о немъ знаемъ. Можно, конечно, догадываться, что «судъ исто­ ріи» былъ несправедливъ, что если софиста и торговали истиной, то у Протагора были настоящій, великій философскія задачи. Но какія? Опять приходится догадываться, угадывать, хотя бы съ рискомъ ошибиться, создать q u a s i u n a f a t a s i a о Протагор....

«Человкъ есть мра вещей». «Каждому утвержденію мож­ но противопоставить утвержденіе противоположное» —• вотъ все, что осталось отъ Протагора, если ие считать первыхъ извстныхъ, но ничего не говорящихъ фразъ изъ его книги о богахъ. Какъ понять смыслъ этихъ изреченій? Съ одной стороны — они не лпы, какъ доказывали Платонъ и Аристотель, ибо заключаютъ въ себ явное противорчіе. Но именно потому, что они такъ вызывающе, такъ очевидно нелпы, мы обязаны предположить, что подъ ними скрывается иное содержаніе, чмъ то, которое имъ придаетъ враждебно настроенная интерпретапія. Правда, боле благосклонная -современная критика пытается смягчить безомыслицу перваго утвержденія, истолковывая его въ смысл «специфическаго релативизма»: не каждый человкъ въ отдль ности есть мра вещей, а человкъ вообще. Такое толкованіе,ка­ жется боле пріемлемымъ. Но основное противорчіе все же не устраняется, а только глубже загоыяется и становится мене вод­ нымъ: специфическій релативизмъ, какъ основательно докавалъ Гуссерль, при внимательномъ разсмотрніи не иметъ никакихъ преимуществъ предъ релативизмомъ индивидуальнымъ. Такъ что ограничительное толкованіе не отмняетъ, а только отсрочиваетъ приговоръ. А Протагоръ не можетъ ничего привести въ свое оправданіе: стараніями Платона и Мелита, онъ навсегда лишенъ возможности защищаться своими словами. Но тмъ боле раз жигается наше любопытство, наша любознательность. Боги за вистливы;

они не хотятъ открытъ смертнымъ тайны бытія. Мо­ жетъ быть, они потому и помогли Платону и Аристотелю спра виться съ Протагоромъ и даже добились столь противоестествен даго союза ихъ съ убійцами Сократа, Анитомъ и Мелитомъ, что Протагору открылось больше, чмъ это, по плану боговъ, людямъ знать полагается. «Die i n n e r e K t a f t e i n e r religisen Idee s i c h e r t i h r niemaJls die W e l t h e r s h f t », учитъ насъ историкъ религіозныхъ идей А. Гарнакъ — ( D o g m e n g e s c h II, 272).

Внутренняя сила религіозной и, конечно, тоже философской идеи никогда не обезпечиваетъ ей торжества въ мір. Я даже склоненъ еще рзче выразиться. Я думаю — и, повидимому, вся исторія человческихъ исканій подтверждаетъ это, что послдняя рели­ гіозная и философская истина p o t e n t i a o r d i n a l a или дал^е р о Aentia a b s o l u t a боговъ, никогда не могла бы, если бы кто-ни будь и открылъ и возвстилъ ее, покоритъ. себ людскіе умы.

Истина — послдняя — навсегда останется скрытой отъ насъ:

таковъ законъ Судьбы. Блаженный Августинъ говоритъ: i p s a е r i t a t i s o c c u l l a t i o aut l i u m i l i l a t i s e x e r c i t a t i o est aut e l a l i o n i s a i l r i l i o (De c i v. D e i X I, 2 2 ), т. e. что истину отъ насъ скрыли либо для того, чтобъ мы упражнялись въ смиреніи, либо для того, чтобъ наказатъ нашу гордыню. Можетъ быть, объясне­ ніе Августина слишкомъ тепденщозію — не такъ ужъ легко раз­ гадать замыслы боговъ, но фактъ — o c c u l t a t i o v e r i t a t i s — остается: истина отъ насъ скрыта. И, повторяю, ршеніе боговъ яеизмнно. Средства же, которыми они пользуются, самыя раз­ нообразныя. Они всегда находятъ людей и среди толпы, и среди избранниковъ, которые готовы всми способами преслдовать ис­ тину. И это имъ легко удается, такъ какъ всякая новая истина съ перваго взгляда пугаетъ. И, затмъ, боги такъ устроили — только боги и могли такое придуматъ! — что послдняя истина всегда облечена въ противорчія, абсолютно иепріемлемыя и пря­ мо невыносимыя для нашего уха, отпугивающія даже самыхъ смлыхъ изслдователей. Сколько говорилсь и писалось на эту тему начиная съ Гераклита и элеатовъ и кончая Кантомъ, Геге лемъ и Шопенгауэромъ. Общеизвстный фактъ, что самыя выда ющіяся философскія системы «насквозь пропитаиы» противор чіями — казалось бы, пора къ нимъ привыкнуть и научиться видтъ въ нихъ «даръ боговъ» — и все же люди продолжаютъ думать и, врно, всегда будутъ думать, что противорчія есть что-то незаконно прилпляющееся къ нагиимъ постшкеніямъ, что ихъ нужно преодолвать, — а если нельзя преодолтъ, то умы­ шленно ие замчать. И поразительная вещь: ие только философ­ скія истины, т. е. истины «о корняхъ и источникахъ всего», всег­ да при своемъ первомъ появленіи кажутся противорчащими и очевидности и самимъ себ — вс великій научныя постиженія сначала представляются людямъ явно нелпыми. Оттого не разъ было, что открытой истин приходится цлые вка ждать своего признанія. Такъ случилось съ пиагорейскимъ ученіемъ о вра-.

щеніи земли. Всякому видно было, что оно ложно, и человчество больше 1500 лтъ не принимало этой истины. Далсе посл Еопер ника ученымъ приходилось скрыватъ новую истину отъ бдитель ности защитниковъ традиціи и здраваго смысла. Тол^е и Ныотона до сихъ поръ большинство людей игнорируетъ. И въ самомъ дл, каково человку, привыкшему «видть», что тяжесть, какъ и не проницаемость, есть неотъемлемое свойство всхъ матеріальныхъ вещей, примириться съ мыслью, что предмета: сами по себ не имютъ тяжести, что тонкая паутинка и огромный камень въ без воздунтномъ пространств падаютъ съ одинаковой быстротой!

Аристотель, какъ извстно, считалъ такое допущеніе верхомъ не лпости. И утвержденіе Протагора ЯБНО противно здравому смы слу. Человкъ есть мра вещей! Иначе говоря, не объективное бытіе опредляетъ собой наши сужденія, а наши сужденія опря дляютъ собою объективное бытіе. Причемъ, ко всему, надо ду­ мать, что Протагоръ исповдывалъ не специфическій релати­ визмъ, а индивидуальный, т. е. полагалъ, что каждый человкъ въ отдльпости мряетъ, какъ ему вздумается, вещи, стало быть —• сколько людей, столько и истинъ. Хуже: истинъ больше, чмъ людей, ибо одинъ и тотъ же человкъ сегодня думаетъ такъ, а завтра — иначе. Гд же критерій истины, какъ отличить правду отъ лжи? И какъ же жить, если невозможно отличить правду отъ лжи? Послдній вопросъ смущаетъ дал^е новйшихъ защитни ковъ Протагора (прагматистовъ), и они стараются доказать, что лшть все-таки можно, что при протагоровской точк зрнія все лсе можно отыскать критерій истины ^ даже очень хоропіо обосно ватъ его. Нужно только послдоватъ примру прагматистовъ — цнить одно полезное, и получится критерій, вполн удовлетворя ющій самымъ строгимъ требованіямъ. Разсулденія прагмати­ стовъ напоминаютъ разсужденіи дикарей, не помню уже какихъ.

«На чемъ держится земля?» — На слон. — «А слонъ на чемъ держится?» —- На улитк. Пытливость дикаря удовлетворена: на чемъ-то земля держится, опора — есть.

Мысь о томъ, что земл ни на чемъ и дерлсаться не нужно, показалась бы дикарю, да и многимъ евроиейпамъ — безсмыс лнной, нелпой. Если бы они знали Аристотеля, они бы заявили:

«это можно сказать, но этого нельзя думать». Самая идея объ увлекающей предметъ тяжести такъ срослась съ интеллектуалъ нымъ существомъ человка, что ему кажется: ожажись онъ отъ этой идеи, — придется отказаться и отъ мышленія. Такъ же об стоитъ дло и съ протагоровскимъ ученіемъ о критеріи истины.

Человкъ есть мра вещей! Такъ могутъ думать — говоритъ Гусоерлъ — только въ сумасшедщемъ дом. Аристотель гово­ ритъ: такое можно сказать, но такъ думать нельзя. И все-таки Протагоръ не былъ ни сужасшедщимъ, ни обманщикомъ. Онъ только, повидимому, догадался, что малепькая улитка такъ же не молитъ поддержать большого слояа, какъ большой слонъ — необъятную землю. И ему пришла въ голову смлая и великолп ная мысль: да точно ли необходимо иоддерживатъ «истину», точ­ но ли истина, если ее не поддержать, «упадетъ»? И, вдь, въ самомъ дл, можетъ быть не упадетъ. Можетъ быть, «всеобщность и необходимость» вовсе не есть «свойство» истины, какъ тяжестъ не есть «свойство» тла. Въ условіяхъ нашего существованія тя~ жсть и въ самомъ дл есть «почти» свойство тла: ни одинъ человкъ никогда еще ие могъ своими руками поднять вещь, не почувствоівавпги ея: тяжести. И истины никто не видлъ и не мо­ жетъ увидть, если она не исполнитъ предварителыю тхъ тре бованій, которыя къ ней предъявляетъ законъ противорчія. Но вдь вс вроятности за то, что Протагоръ въ своемъ изрече ніи имлъ въ виду не эмпирическую, а метафизическую истину.

С Истину, какъ ее въ себ носятъ безсмертные боги. И здсь на / змл мы уже можемъ подмтитъ раізницу въ отношеніи разныхъ ) людей къі истин. Поясню на примр. Въ ложу театра вошла ( королева со своими иридворными дамами. Королева сла, не • оборачиваясь. И, такъ какъ она сла, то подъ ней оказалось кре \ сло. Дамы обернулись предварительно и, когда убдились. что [ кресла пододвинуты, сли. Еоролев, чтобъ знать, не нужно огля.' дываться, справлятъся. Для нея и «логика» особая: кресло яв­ ляется ^потому что она садится. Обыкновенные же люди са­ д я т с я, когда есть кресло. Въ этомъ, бытъ можетъ, и заключалась мысль Протагора. Онъ, не знаю, видлъ ли или врилъ, несмотря на то, что повседневный опытъ свидтельствуетъ о противопо лолшомъ, что человку дано творитъ истину, что въ жилахъ че­ ловка течетъ королевская кровь. Оглядываться на каждомъ ша­ гу и спрашивать разршенія у «истины» пужно лишь постольку, поскольку чловкъ прииадлежитъ къ эмпирическому міру, въ ко­ торомъ и въ самомъ дл господствуютъ законы, нормы, прави­ ла —• дйствительныя и воображаемый, гд вс вещи, даже исти­ ны, имютъ тяжесть и, если ихъ не. поддержать, падаютъ. Чело­ вкъ ищетъ свободы. Онъ рвется къ богамъ и божественному, хо­ тя онъ о богахъ и божественномъ ничего «не знаетъ» или, если хотите — потому, что ничего не знаетъ. О богахъ и знать ниче­ го пе нулшо. Достаточно только слышать, что они зовутъ къ себ, въ ту горнюю область, въ которой царитъ свобода, гд свободиые царсгвуютъ. И первый шагъ къ богамъ — это готовностъ преодо лть хотя бы мысленно ту тяжесть, то тяготніе къ центру, къ почв, къ постоянному и устойчивому, съ которымъ люди такъ сжились, что видятъ въ этомъ не только свою природу, но и при­ роду B'cero живого. Нтъ законовъ надъ человкомъ. Все для не­ го: и законъ, и суббота. Онъ мра вещей, онъ призванъ зако нодательствовать, какъ неограпиченный монархъ, и всякому по­ ложенію вправ противопоставить положеніе прямо противопо­ ложное.

XIX Дв логики. «Цлую вчность тебя не было и ты объ этомъ не горюешь, не говоришь, что не можешь понять, какъ могъ міръ существовать безъ тебя. А по поводу вчности въ буду­ щемъ, когда теб предстоитъ не быть, ты утверладаешь, что это непріемлемо. Ясно, что ты нпослдователенъ, — увщеваетъ ра­ зумъ человка». — Конечно, теб ясно, для тебя я непослдо вателенъ. Но есть и другая логика: разъ я уже вырвался изъ ни­ что, стало быть, кончеио, я больше въ ничто не обращусь. И вто­ рая «вчностъ» — моя. — Такъ отвчаетъ несговорчивый и упря мый спорщикъ. И съ такимъ —• разумъ ничего не подлаетъ соб ственными средствами.

XX Cur Dem ho?no? У человка болитъ зубъ, и онъ ста­ новится ни къ чемъ не способнымъ. Ничего не видитъ, не слышитъ — только о боли и зуб думаетъ. Не помогаютъ ни раз­ мышленія, ни доказательства разума, что завтра все пройдетъ.

Проклятая боль поглощаетъ послднія силы, окрашиваетъ въ свои срыя, ноющія, тулыя краски весь міръ, всю вселенную. Не вдохновляетъ даже и идея о вчности, ибо сама вчностъ пред­ ставляется человку производной отъ зуба и боли. Можетъ бытъ при такихъ условіяхъ родились deus sive n a t u r a Спинозы, «еди­ ное» Плотина и средневковыхь мистиковъ, равно какъ и то от­ вращеніе ко всему сотворепному, о которыхъ столько говорятъ философы. Возможно, что презрніе къ тому, что Спиноза суж марно называлъ d i v i t i a e, h o n o r e s, l i b i d i n e s, а равно и на­ шему эмпирическому я, родилось отъ какой-нибудь упорной, дли тельной, мучительной боли, устранить которую люди не умли, и которая подъ именемъ высшей истины вовсла на трон и власт­ но судитъ живыхъ и мертвыхъ. Даже у Платона, по предположе иію пкоторыхъ его горячихъ поклопниковъ, мысль объ идеаль­ номъ мір возникла въ связи съ казнью Сократа. Платонъ не на вщалъ Сократа БЪ тюрьм. Волзнь мшала, говоритъ преда­ ніе. А молгетъ и не болшъ, даже врне всего, что не болзнь.

Не могъ ученикъ смотрть на безсиліе обожаемаго учителя! И по­ томъ всю жизнь только и думалъ о томъ, какъ это случилось, что ничтожиые Анитъ и Мелитъ, презірнные аиняне-судьи, гряз ный тюремный сторожъ, и чаша съ противнымъ зельемъ оказа­ лись могуществений самой истины, воплощенной въ Сократ.

Весь геній свой Платонъ направилъ къ тому, чтобы заворожитъ эту страшиую, непрекращавптуіося и иевыносимую боль, которую онъ исіпытывалъ при воспоминаніи о позорной смерти «лучшаго изъ людей». Его философія и поэзія его философіи были борь бой и преодолніемъ этой боли. Вся послдующая философія эл­ линовъ когда сознательно, когда безсонательно искала слова, ко­ торое освободило бы людей отъ копгмарной власти безсмыслен­ ной необходимости. И средневковая философія продолжала д­ ло великихъ эллиновъ и такъ же вдохновенно и напряженно про должала искать. Только новая или, врне, иовйшая философія нашла разршеніе вопроса — въ позитивизм кантовскаго или контовскаго типа: забыть о замученной и отравлентой истин и жить положительнымъ ижтересами ближайшаго дня, года, деся тилтія. Это называется «идеализмомъ». Это, конечно, и есть иде­ ализмъ чистйшей воды, безраздльно овладвшій духомъ со­ временнаго человка. Идея — единственный богъ, еще не свер женный со своего пьедестала. Ему иоклоняются и ученые, и фи­ лософъ!, и богословы. Прочтите новйшихъ католическихъ апо­ логетовъ — вы въ этомъ убдитесь.

Но скажутъ, быть можетъ: боль, вдь, есть условіе пости­ женія истины. Истина есть истина лишь потому и постольку, по­ скольку ее распинаютъ. Возможно, конечно. Но зачмъ тогда иде­ ализмъ? Зачмъ засыпатъ благоуханными цвтами земной позіи прозу, грязь и кровь потусторонней правды? Пустъ бы она пред­ стала предъ нами во всей своей ужасающей нагот! Или твор­ чество въ томъ именно и состоитъ —- всякое творчество, и худо­ жественное, и философское, и религіозное — чтобъ выростить на потусторонней безобразной истин прекрасные посюсторон ніе цвты? И, вопреки древнимъ, задача человка ие въ томъ, чтобъ вернуться къ первоначальному «единому», а въ томъ, чтобъ уйти отъ него какъ можно дальше? Такъ что вырвавшееся изъ лона Единаго индивидуальное въ своемъ дерзновеній — Tl\xa — совершило не преступленіе, а подвигъ — величайшій подвигъ ! И Протагоръ, учившій, что человкъ есть мра вещей, былъ скро менъ и боязливъ? Нужно создать новую заповдь: человкъ дол лсенъ быть мрой всхъ вещей, въ этомъ — высшая цль.

Начало сдлано. Человкъ вырвался изъ лона единаго. Те­ перь ему предстоитъ великая борьба. Еще цпи, которыми онъ былъ опутанъ, когда жилъ въ «лон», далеко не вс порваны.

Еще воспоминанія о блаженств прежняго, созерцательнаго, по­ чти небытійнаго существованія манятъ его къ сладостному, ров ному покою сверхъиндивидуальнаго бытія. Еще «разумъ» пуга­ етъ его безграничностыо возможностей и трудностей, предстоя щихъ отдльному, самостоятельному существу въ его новой жизни.

Философія — и свтская и религіозная — тоже «черпаю щая все» изъ разума, настойчиво противопоставляетъ безмятеж ный покой прошлаго единаго бытія вчной тревог, напряженію, мукамъ и сомнніямъ множествеинаго существованія. И все же есть люди, которые ул^е не врятъ нашптываніямъ разума. «Ин­ стинктъ» ли или что-то другое —- противится въ нихъ такого ро­ да увщеваліямъ. Не хотятъ таи, всми силами своего суще­ ства не хотятъ поклониться безплотнымъ идеаламъ, далш самымъ прекрасными Дал{е философы, профессіонально проповдующіе божественность идеальнаго начала, всячески стараются въ жизни стряхнуть съ себя его иго. Точно и у нихъ, какъ у Сократа, кром разума былъ бы еще демонъ руководитель, который въ ршитель­ ныхъ случаяхъ накладывалъ свое непонятное, но властное, по слднее veto. Такъ у русскихъ самосжитателей «идейпые» руко водители, отдавая въ жертву пламени толпы средпихъ врую щихъ, сами незамтио поіішдаютъ, черезъ заране приготовлен иый выходъ, горящее зданіе. Ни Сократъ, ни Платонъ,.ни Пло­ тинъ — никто изъ нихъ не растворилъ своего бытія въ «еди­ номъ». А вотъ стоики — вспомните Эпиктета и благороднаго Марка Аврелія — скептики, эппкурейцы и вс многочислеипые школы, вышедшія изъ Сократа и его учениковъ, т добросовст но слшгали себя на добровольно устроенныхъ кострахъ. Сократъ, Платонъ и Плотинъ, а въ новое врмя Спиноза расцвли подъ с ныо своихъ философскихъ построеній. Когда они взывали: на­ задъ, къ единому, они шли впередъ — прочь отъ единаго. Никогда еще —• посл перваго, конечно, отрьгва отъ единаго, люди не дерзали такъ утверждать свою «самость», какъ это сдлалъ Со­ кратъ. И поразительная вещь! Шслушайте, съ какимъ благого вніемъ говоритъ о Сократ Алкивіадъ. А идти — не идетъ за нимъ: «демонъ» не пускаетъ. Недаромъ проникновенный поэтъ сказалъ: video melliora, p r o b o q u e, dtriora s e q u o r. ) Въ этихъ словахъ кроется огромная, послдняя и, можетъ бытъ, роковая загадка нашего бытія. Акливіадъ былъ легкомътслен нымъ, безпокойными честолюбивымъ человкомъ. И еще у не 'го было много «иедостатковъ» — не стану о нихъ говоритъ. Я 'вовсе не хочу его «оправдывать» — тмъ боле, что это и пе нужно: исторія и историки уже произнесли надъ нимъ свой при­ говоръ. Но и другое несомннно: и у Сократа были свои недо­ статки, а Алкивіадъ былъ натурой исключительно одаренной, ге­ ніальной. «In hoc n a t u r a q u i d efficere p o l e s t v i d e t u r exper ta» — въ немъ природа, говоритъ Корнелій Непотъ, попробо вала себя — что можетъ она создать. А что такое геній — какъ не великій даръ дерзновенія, иногда выпадающій на долю смерт­ ныхъ людей, запуганныхъ «анамнезисомъ» когда-то въ прошломъ существованіи усвоенныхъ ими законовъ и императивовъ («син тетическихъ сулоденій а priori» — выраяаясъ языкомъ совре­ менности). И вотъ Алкивіадъ не хуже, чмъ Сократъ и видлъ, и одобрялъ, какъ «лучшее», эти императивъ^ по въ силу какого то таинственнаго велнія (и у него, какъ у Сократа, былъ соб­ ственные только къ нему одному приставленный демонъ-храни тель) держалъ длать «худшее», т.-е. свое — совсмъ такъ, какъ Сократъ не училъ, а длалъ. И Овидій подмтилъ и съ такой «ан­ тичной простотой» выразилъ въ приведенныхъ словахъ эту «ан­ тиномію». И сколько разъ люди, вслдъ за Овидіемъ, повторяли его стихи (даже у Спинозы и отцовъ церкви мы ихъ встрчаемъ), ) вижу лучшее и одобряю, но слдую худшему.

но все же истолковывали, что идти къ «своему», къ «худшему»

— это слабостъ, а слдоватъ «лучшему», общимъ нормамъ — это сила. Почему такъ истолковывали? Обычный, будничный, средній опытъ подсказанъ. Въ обыденной дйствительности, какъ это пре­ красно умлъ всегда показывалъ въ своихъ діалогахъ Сократъ, велнія разума точно предохраняютъ насъ отъ бд,ъ. Разгорячен ному человку хочется холодной воды. Разумъ запрещаетъ: если выпьешь, плохо будетъ —. заболепгь. Тотъ, кто видя и одобряя «лучшее», т.-е. предписаніе разума, послдуетъ «худшему», т.-е.

непосредственному желанію, тотъ, конечно, поплатится. Отсюда, изъ ряда такихъ примровъ, который можно продолжатъ безъ конца, Сократъ заключалъ: разумъ стъ источникъ всякаго зна­ нія, его истины непреложпы и т. д. Но;

въ этомъ-то и кроется ошйбка: Сократъ забылъ о своемъ демои. Есть и долженъ быть предлъ власти разума.

Именно потому, что разумъ предназначенъ руководить чело­ вкомъ въ его эмпирическомъ существованіи, оберегатъ его отъ бдъ здсь, на земл, онъ, по существу своему, не способенъ ру­ ководить нами въ нашихъ метафизическихъ скитаніяхъ. Плотии ку, кузнецу, повару, врачу, государственному дятелю разумъ мо­ жетъ сказать, что «хорошо», что «дурно». Но «хорошее» и «дур ное» для повара и кузпена, для врача или строителя, вовсе не есть «хорошее» и «дурное» вообще, какъ утверждалъ въ своихъ разсужденіяхъ Сократъ, а за Сократомъ и Платонъ. Тутъ происхо­ дитъ настоящій (яетабаоіс sic аМо угос. Въ метафизической области нтъ ни поваровъ, пи плотниковъ, ни ихъ «добра» и «зла». Тамъ царитъ «демонъ», относительно котораго мы даже не вправ предположить, что онъ интересуется какими бы то ни было «нормами». Вдь нормы то возникли у поваровъ и для пова­ ровъ были созданы. Для какой же надобности заноситъ всю эту «эмпирію» въ т мста, куда мы «бжимъ», чтобъ отъ эмпиріи укрытъся. Все искусство философіи должно было бы быть на правлено къ тому, чтобъ освободить насъ отъ «добра и зла» пова­ ровъ и плотниковъ, т.-е. отыскать тотъ предлъ, за которымъ властъ общихъ понятій кончается. Но философія не могла отка­ заться отъ «теоретизирующаго» Сократа. Даже Кантъ въ «кри тик практическаго разума» вернулъ «разуму» вс отнятыя у него «критикой чистаго разума» державный права и привилегіи на неяогршимость. Алкивіадъ —• а съ нимъ и вс дерзновенія — признаются впередъ, безъ проврки, вчно-незаконпыми, опас ными и вредными. Анамезисъ, врожденныя идеи (у Канта — апріорныя: это, конечно, врие, т.-е. прочне и неуязвиме), принесенныя человкомъ изъ эпохи его •предмірнаго — вавилон­ скаго плненія, взяли верхъ. И нужно признать, что видимостъ, доказательность — раціональная и эмпирическая — вся на сто роне Канта и его идеализма. Дерзновеніе вдь потому только и есть дерзновеніе, что у него нтъ залога иа ушхъ. Дерзновен ньій человкъ идетъ впередъ не потому, что онъ знаетъ, что его ждетъ, — а потому, что онъ дерзновенный, или, если вамъ нра вится больше теологическая формулировка — идетъ впередъ, движимый sola fiele (единой врой). Бываютъ, даже большей частью такъ бываетъ, что онъ не разсчитываетъ и не вправ раз считывать на удачу. Наоборотъ, онъ ясно видитъ пред^ъ собой не удачу и съ ужасомъ въ душ беретъ на себя отвтственностъ за дйствія, послдствія которыхъ ни онъ самъ, и никто другой изъ людей предугадать ие можетъ. Я думаю, что первое существо, ко­ торое вырвалось изъ лона общаго, перенесло величайшій муки — если только оно было одарено сознаніемъ. И врне всего не бы­ ло одарено сознаніемъ, разъ оно ршилось на такое безуміе, Вдь Прометей только похитилъ огонь у боговъ, и какъ ему пришлось за это поплатиться! Такъ вотъ опять: v i d e o m e o r a p r o b o q u e.

dtriora sequor. Нулшо для философскихъ цлей только чуть чуть измнитъ формулировку поэта: не предршатъ что лучше, что хуже. Т.-е. сказать: разумъ ведетъ меня къ одному, все су­ щество мое рвется къ другому. Но гд же, на чьей стороне «исти­ на»? Въ движеніи ли впередъ "отъ единаго, изъ котораго посл столь неслыханной) напряженія удалось вырвать ея, или въ дви жепі^назадъ къ единому, въ сознаніи, что первое дерзновеніе бы­ ло грхопаденТемъ?. Конечно, если первое дерзновеніе бы­ ло грхомъ, остается только смириться, и, чтобы искупить грхъ вновь растворитъся въ единомъ. Но, если наоборотъ, если первое дерзновеніе было великимъ подвигомъ человка? Если оно было началомъ жизни? Если «единое» есть «ничто», смерть и вырваться изъ его власти значило не уйти отъ Бога, а идти къ Богу? Все христіанское средневковье терзалось загадкой: c u r deus l i o m o ?

Разршали ее различно. Правда, все въ дух Плотина, вдь сред­ невковье черезъ бл. 'Августина и Діонисіи Ареопагита подпало подъ вліяніе эллииизма. Но, каковы бы ни были толкованія, фактъ, тогда всми признанный и признаваемый многими еще Теперь, таковъ: былъ въ исторіи моментъ, когда Богъ принялъ образъ человка и вмст съ тмъ принялъ на себя вс муки и трудности, какія выпадають въ этой жизни іна долго самаго не­ счастная) и жалкаго человка. Зачмъ это? C u r deus h o m o ?

Почему, зачмъ Богъ сталъ человкомъ, подвергъ сфк обидамъ, истязаніямъ и позорной, мучительной смерти на крест? Не за тмъ ли, чтобъ своимъ примромъ показать людямъ, что на все можно пойти, все стоитъ вынести — только бы не оставаться въ лои единаго? Что какія угодно муки живого существа лучше, чмъ «блаженство» насыщеннаго покоя «идеальнаго» бытія. Ду­ маю, что мое ггредположеніе вправ копкуррировать съ другими отвтами на вопросъ: c u r deus h o m o. Вовсе не обязательно ду­ мать —• въ угоду ложно истолкованномъ взглядамъ эллинскихъ самосжигателей — что Богъ принялъ образъ человка затмъ, чтобъ человкъ пересталъ быть самимъ собой и сталъ идеаль­ нымъ атомомъ интеллигибелыіато мира. Это было достижимо и «естественнымъ» путемъ — что бы ни доказывали средневко вые теологи. Сверхъестеетвенное • вмшательство потребовалось только потому, что нужно было поддержать человка въ его бе­ зумнымъ стремленіи, въ его неслыханномъ, ни на чемъ неоонован номъ дерзновеній къ самоутвержденія). Богъ сталъ челов­ комъ затмъ, чтобъ человкъ, поколебавптійся въ своемъ перво­ начальномъ ршеніи (это выразилось въ эллинской философіи), вновь утвердился въ немъ. Но люди не захотли понять Бога.

Средиевковые философы и богословы истолковали «благую всть» въ дух своего « p h i l o s o p h u s ' a » — Аристотеля. И наши современники продолжаютъ такъ толковать ее, даже католиче скіе и протестаитскіе богословы. Можно надяться переубтить людей? Или нужно ждать второго пришествія?

Или —• послднее и самое подавляющее, самое современное возраженіе: и Платонъ и Плотинъ, и средневковые богословы съ ихъ слорами о томъ, почему богъ сталъ человкомъ, и «благая всть», которую принесъ на землю воплотившійся Богъ — все это пустословіе, которое прощается молодымъ, но за которое, какъ сказалъ Еалликлъ Скрату, полшлыхъ и почтешіыхъ людей бить надо. Это возвралсеніе очень основательно. Съ Платономъ, Пло тиномъ, Ансельмомъ, омой Аквинскимъ — можно спорить. Но какъ споритъ съ позитивистомъ, который рренностъго и душев­ нымъ спокойствіемъ превзошелъ даже самое «идею» покоя? На­ помнимъ ему о собьттіяхъ послднихъ лтъ? Но онъ все видлъ — и виднное имъ не прибавило ему новыхъ знаніи, равно какъ не пробудило столь ненавистнътхъ ему сбмнній.

XXI Выводы. M i h i i p s i s c r i p s i ! воскликнулъ Нитше, закон­ чивъ книгу. Онъ думалъ, что точно налисалъ книгу для самого себя — но онъ ошибся. Нельзя налисать книгу для себя. Да­ же дневникъ нельзя для себя писать. Если бы человкъ писалъ для себя, его бы никто не понималъ. Возможно, что написанное «для себя» черезъ нсколько лтъ и самъ авторъ не могъ бы расшифроватъ. Люди такъ мпяются съ годами и такъ забыва­ ютъ, что съ ними было Цезарь старикъ ничего не поняіъ бы !

изъ того, что ему сталъ бы говорить Цезарь юноша или маль чикъ. И заяисокъ своей молодости или дтства не разобралъ бы, если бъ онъ ихъ для себя писалъ. Все, что пишется, пишется для другихъ, • объективируется.. По крайней мр до сихъ ;

поръ люди не нашли еще способа выявлятъ себя адэкватно. Предъ, пи сателемъ, какъ и предъ художникомъ дилемма: будешь говорить такъ, какъ видишь и слышишь, другіе не увидитъ и не услы­ шать. Хочешь, чтобъ увидли и услышали — приспособляйся ко вншнимъ условіямъ, говори то, что можетъ быть всми, всегда и везд воспринято. — Стало бытъ нужно 'замолчатъ? Стало бытъ!

Вовсе не нужно замолчать, вовсе не нужно и съ выводами такъ торопишься! Достаточно признать пока фактъ, а тамъ, когда-ни­ будь, ие сейчасъ, имеиио пе сейчасъ и выводъ придетъ — совер­ шенно, вроятно, неолшданный и гораздо боле цнный, чмъ тотъ, который сейчасъ просится на языкъ. Я думаю, что, если бы на насъ не насдали такъ съ непосредетвеннътми выводами — мы бы много больше знали.

XXII Гордіевы узлы. Философія есть наука. Но — тогда, от­ чего такъ много разговариваютъ объ искренности филосо­ фовъ? Если философія паука — въ томъ смысл, въ какомъ на­ ука, ф і г о і і к а, химія, геотрафія, геометрія — какое намъ дло до искренности философовъ? Никто не справляется объ искренно­ сти физика, утверждающаго, что вода въ сообщающихся сосу­ дахъ '«находится иа одииаковой высот. Пусть онъ и самъ не в ритъ тому, что онъ говоритъ: если его утвержденіе врно и жид кости точно находится на одипаковой высот, — 'это все, что намъ нужно. То-же и геометръ. Онъ говоритъ: отношеніе окруж­ ности къ діаметру — постоянная величина, и никому въ голову не приходитъ справлятъся, думаетъ-ли онъ то, что говоритъ. Оче­ видно, философію не считаютъ наукою и философа ученымъ, разъ отъ него требуется искренность. Философъ, очевидно, прежде всего —• свидтель и свидтельствуетъ о чемъ-то такомъ, что не можетъ бытъ проврено по желанію. А разъ такъ — то прежде всего требуется искренность и правдивость. Но гд взятъ ихъ?

Извстио, къ чему приводили эксперименты надъ свидтелъски ми показаніями. Очевядпы, ни въ чемъ не заинтересованные и честные, давали діаметрально противоположныя показанія, когда имъ приходилось описывать простая и несложиыя даже проис шествія. Возьмемъ рядъ философскихъ показаній. Миллъ утвер­ ждаетъ, что онъ ни за что въ мір не сталъ бы восхвалять Бога, если бы убдился, что Богъ не признаетъ его нравственныхъ иде аловъ. Въ этомъ же род и Кантъ категорически заявляетъ, что его нравственныя убжденія такъ тсно срослись съ врой въ Бога и безсмертіе души, что, если бы пришлось отказаться отъ вры, то пали бы и его нравственные устои. Платонъ, не колеб лясь, говоритъ, что лучше претерпть несправедливость, чмъ самому бытъ несправедливымъ. Шопенгауэръ вдохновенно пропо вдовалъ «волю къ небытію» и пессимизмъ. Декартъ разсказы­ ваетъ, что онъ началъ съ того, что во всемъ усомнился. Можно-ли положиться на вс эти показанія? Юмъ говоритъ, что. если бы кто-нибудь по программ Декарта сдлалъ опытъ такого ради­ кальнаго сомннія, то онъ бы уже никогда не излчился отъ скеп­ тицизма. И, вдь, похоже, что Юмъ правъ. Значитъ — показа­ нія Декарта ложны. Шопенгауэра тоже не безъ основанія подо врвали въ неискренности, да и самый тонъ его жалобъ на лшзнь не располагаетъ людей къ вр въ серіозностъ его пессимизма.

А Еантъ? Точно-ли для него такъ неразрывно были связаны его нравствениые тгринципы съ идеями о Вог и безсмертіи души?

И даже Милль, воплопденная добросовстность, взялъ грхъ на душу, заявивъ такъ непоколебимо, что онъ не уступилъ бы и са­ мому Богу, если бы дло шло о его нравственныхъ убжденіяхъ.

О какъ нужно быть осторожнымъ въ такихъ показаніяхъ! Послу Шайте признаніи святыхъ и мистиковъ. Правда, и они только сви дтели, стало быть и ихъ нужно умть слушать. Но опи бы на врное сказали Миллю, если бы онъ понималъ по русски: отъ тюрьмы и отъ сумы не зарекайся. И такъ обстоитъ со всми почти философскими утвержденіями. Даже такъ называемый самооче видныя истины — т, которыя хотятъ бытъ уравнены въ правахъ съ математическими аксіомами, —• и он носятъ характеръ сви дтельскихъ показаній. Примръ: Аристотель и Гераклитъ. Ге­ раклитъ отрицалъ законъ противорчія. Аристотель, въ отвтъ, заподазриваетъ его искренность: такое можно сказать, по такого думать нельзя, съ увренностъ заявляетъ онъ. Прошли тысяче лтія и Гегель, горячій поклоиникъ Аристотеля, беретъ подъ свою защиту Гераклита. Какъ узнать, гд искренность? У Герак­ лита и Гегеля или у Аристотеля? Я уже не добиваюсь, гд исти­ на. Но не добьешъся, какъ видите, и гд правдивостъ. Вдь, по жалуй, въ свою очередь Гераклитъ, если бы послушалъ Аристо­ теля, усомнился бы въ его добросовстности. И еще про Гегеля.

Онъ въ «Логик» своей провозглашаетъ такую заповдь для фи­ лософа: ты долженъ отречься отъ всего личнаго, возвыситъся надъ всмъ индивидуальными», если хочешь быть философомъ.

Гегель считалъ себя философомъ: значитъ ли это, что онъ испол­ нилъ свою заповдь.? Что, если бы онъ жилъ, скажемъ, въ наше время, то «спокойно» отнесся бы къ бдствіямъ, постигшимъ его отечество? Можно было бы удвоитъ, утроить число примровъ, наглядно показывающихъ, до какой степени трудно — прямо не­ возможно — провритъ искренность и добросовстностъ показа­ ній даже такихъ философовъ, которые пользуются вполн заслу женной репутаидей столповъ философской мысли. И, главное, я думаю, что если бы имъ самимъ пришлось поставить вопросъ о своей добросовстности съ тою серіозностыо, съ какой ставятся вопросы, отъ которыхъ зависитъ судьба міра и человка, они бы не знали, что сказать. Мн кажется, что и Александръ Македон скій побоялся бы рубитъ гордіевъ узелъ, если бы врилъ въ про­ рочество и зналъ, что вся отвтственность за будущее падаетъ на него. Такъ что изъ того, что философы, каждый на свой манеръ разрубаютъ гордіевы узлы запутанныхъ метафизическихъ вопро совъ, можно заключить,,что люди либо не сознаютъ принимаемой ими на себя отвтственностп, либо какимъ-то инстинктомъ чуютъ, что вю ихъ ршенія являются очень незначительными въ эко номіи общемірового духовнаго дланія. Будутъ-ли они хвалитъ Бога или хулитъ, признаютъ или не признаютъ законъ противо­ рчія, усомнятся или не усомнятся во всемъ, возвысятся они надъ индивидуальнымъ или не возвысятся, назовутъ-ли жизнь добромъ или благомъ — все равно, ршающій голосъ не имъ при­ надлежитъ. Не спрашивали людей, бытъ имъ или не быть, когда вызывали ихъ къ жизни изъ небытіи, не спроситъ и теперь, когда отъ этой жизни призовутъ ихъ къ иному бытію или вернутъ въ небытіе.

Хорошо, если инстинктъ подсказываетъ правду, если, и въ самомъ дл, наши размышленія и ршенія о началахъ и кон цахъ, о первыхъ и послднихъ вещахъ довлютъ себ и не мо­ гутъ оказать вліянія на ходъ міровой исторіи. Но, если это не такъ? Если не врный инстинктъ, а непростителъное легкомыс ліе или злой геній толкаетъ лучшихъ представителей человче ского рода на столь необдумаяные поступки! Мн кажется, что каждый философъ долженъ былъ бы вмнитъ себ въ священную обязанность исповдывать второе допущеніе. Первой его запо вдью должно быть не то, о чемъ говорилъ Гегель, а другое: ты долженъ знать, что то или иное твое слово можетъ спасти или по губить твою душу, а, можетъ быть, и весь родъ человческій. Е с ­ ли бы такъ было, если бы была возетановлена въ своихъ пра вахъ средневковая идея страшнаго суда, философія стала бы совсмъ иной. Но какъ сдлать, чтобы люди, за свою короткую жизнь на земл научились нести на себ или хоть иногда подни мать бремя такой безмрной отвтственности? Старые пріемы от­ вергнуть!, а новыхъ пока еще не выдумали...

ХХІП Старые и бывалые. Есть замчательная русская по говорка: спроси не стараго, спроси бьгвалаго. Думаю, что философамъ, такъ много спорившимъ объ апріорномъ и апосте ріорномъ знаніи, не мшало бы прислушался иной разъ къ го лосу народной мудрости. Старый, долго жившій, но мало видв шій человкъ, склоненъ къ апріорному мышленію. Онъ вритъ въ неизмннные принципъ!, въ прочный строй жизни — такъ в ритъ, что склоненъ считать свои убжднія апріорными, даже врожденными, внушенными богами. «Опытомъ» онъ пренебре­ гаетъ — ему кажется, что подъ солнцемъ не бываетъ ничего но вого, что все то, что есть, уже много разъ было и много разъ еще будетъ. Бьгвалый знаетъ другое: онъ въ качеств бывалаго, самъ своими глазами, видлъ такое, чему бы никогда пе поврилъ, ес­ ли бы именно самъ не видлъ. Еантъ жилъ до 80 лтъ, Нитше только до 44. Но насколько Нитше опытис Канта! И, соотвтст венно этому, насколько разборчиве онъ при вьтбор убжде ній» ! Для Нитше «убжденіе», еще въ большей мр, чмъ апрі­ орное знаніе, кажется чмъ-то грубымъ, доморощеннымъ, лубоч нымъ. Когда является «убжденіе», — Нитше кажется, что a d v e n t a v i t a s i n u s p u l c h e r et f o r t i s s i m u s. Нетерпливые лю­ ди, которые не» выносятъ продолжительной внутренней тревоги и которые предпочитаютъ потому какое угодно знаніе, даже и фиктивное, неизвстности, чтобъ освободиться отъ Нитше, гово рят о его «скептицизм». Какая наивность и какая неопытность!

Здсь не мсто говоритъ о томъ, что составляетъ сущность скеп­ тицизма «вообще. Скептикъ — скептику розъ, такъ-же, какъ и догматикъ, въ конц концовъ только общее понятіе, 'т.-е. нчто, по правильному ученію Гегеля, заключающее въ себ свою соб­ ственную противулоложностъ. Правда, ие потому заключающее въ себ противуположность, что понятію свойственна жизнь и развитіе. Понятію не свойственна ни жизнь, ни развитіе. Если же оно заключаетъ въ ісб ггротиворчіе, вскрыватощееся при ближайшимъ разсмотрніи, то только потому, что понятіе сдла но человкомъ и, какъ все человческое, несовершеино, когда за­ дачи берутся потрудне и попгире. Потому вовсе не вс понятія противорчивы. Напр., понятіе дйствительнаго статскаго со втника, ординарнаго профессора, генерала, шахматнаго короля и т. д. Гнералъ не есть полковникъ, профессоръ не есть доцентъ.

Призпаки всхъ этихъ понятій до такой степени опредлеиы, что пасспортистамъ, если имъ доставлены ясныя свднія, никогда не приходится задумьгваться. Оно и естественно: вс чины и зна­ ки отзичія созданы нами, мы могли въ своихъ скромныхъ зада­ чахъ достичь идеальнаго совершенства. Иное дло, когда мы хо­ тимъ посредствомъ понятій овладть не нами созданной дйст вительностью. Тутъ дло усложняется до безконечности. Какое бы понятіе мы ни сплели, — накакъ не уловишь въ него реаль­ ности. И бытіе и небытіе, и возникновеніе и уничтоженіе, и вре­ мя и пространство и вчпостъ, и маленькая козявка, и разумный человкъ и даже какой нибудь «одинъ» разумный человкъ, не Сократъ, при томъ, а первый попавшійся погоыщикъ муловъ — ничто пе укладывается въ понятіе, какъ бы тонко и хитроумно ни было сплетепо опредленіе. Дйствителъность, точно вода изъ ршета, вытекаетъ изъ понятія, а то немногое, что остается — къ великому нашему изумленію совершенно н похоже на то, что нами было вложено. Гочно какой то фокусникъ или волшебникъ издвается надъ нами. Изумленіе переходитъ всякія границы, если еще а p r i o r i ршилъ, что сущность дйствительности въ са­ момъ понятіи. Тогда точно бытіе равняется небытію, небытіе — бытію, живой человкъ исчезаетъ, государство превращается въ бога, разумъ все понимаетъ, а наука становится единственной цлыо несуществующаго существованія. И все потому, что мы вообразили, что весь міръ исчерпьгвается статскими совтника ми, ордипарными профессорами и шахматными королями — все цло, конечно, полученными нами а p r i o r i. Тутъ несомннно че­ ловкъ диктуетъ законы природ и природа ему повипуется. Но, повторяю, такъ разсуждаютъ старые, долго, очень долго живпгіе люди. Но бывалые, хоть и пе старые, думаютъ обо всемъ этомъ иначе.

Впрочемъ, и на этотъ разъ не слдуетъ увлкатъся обобще ніями. Сейчасъ вотъ я мысленно, представляю себ Шеллинга по портрету, который ггриложенъ къ собраніямъ его сочиненій. Давно уже преслдуетъ меня странная черта въ его лиц, придающая ему выраженіе непрерывнаго, тоскливаго безпокойства. Я вспо­ миная) искупительныя слова, которыми онъ началъ свой курсъ въ Мюихен и сравниваю ихъ съ тмъ, что онъ говорилъ, когда впер­ вые, еще юношеій, началъ онъ свою ученую и профессорскую д ятелъиость. Въ молодости онъ хотлъ обнять и покорить весь міръ.

И обнялъ и покорилъ. Не для себя, конечно, а какъ Александръ Македопскій, для высшихъ цлей исторіи, для торжества посл'д ней истины. А въ старости — и объ этомъ явственно свидтель ствуютъ даже на портрет замтное мигающее безпокойство все еще блестящихъ глазъ и неопредленныя складки или линіи на лиц, а также и его вступительныя лекціи сперва въ Мюнхен, потомъ въ Берлин и его письма и разсыпанный по разнымъ его сочинепіямъ замчанія — въ старости онъ думаетъ и молотъ ду­ мать только объ одномъ: Александромъ Македонскимъ въ фило­ софіи оказался не онъ, а Гегель. Гегель, его бывшій другъ и уче­ никъ, предательски, безсовстно обокравшій его, увилъ свою пу­ стую голову принадлежащими ему, Шеллингу, лаврами. Вс во­ просы ушли на задній планъ, на первомъ план дебтерпимая и не прекращающаяся боль о несправедливомъ суд людей, й потомъ когда подъ самый конецъ жизни, его вызвали въ Берлинъ, онъ тоже ни на минуту не можетъ забыть свою обиду и въ то время, какъ говоритъ о возвышеннйшихъ задачахъ человчества и о своемъ пророческомъ призваніи, онъ думаетъ о томъ, какъ бы отомстить мертвому уже врагу, какъ бы вытравитъ со страницъ исторіи — это была бы единственная месть, которая бы облегчи ла его наболвшую душу — всякій слдъ философской и ученой дятельности Гегеля. Такой, поистин ужасный, отвратительный опытъ былъ у Ш е л л Е н г а. Опытъ, который — если -бы Шеллингъ ршился использовать его для философіи — могъ бы въ резуль­ татъ опрокинутъ вс существовавшія до сихъ поръ а p r i o r i. Но Шеллингъ пропгелъ строгую житейскую и философскую школу съ ихъ традиціоинымъ апоеозомъ завтовъ прошлаго и «апріор ныхъ идей». Нужна была безумная отвага, чтобъ ввриться не освященнымъ тысячелтіями преданіямъ, а своему одинокому, случайпому «опыту». Сказать себ, что ни бытіе, ни небытіе, ни трансцендентальная философія, ни философія откровенія, ни все прошлое человчества и даже будущее вселенной — ничего не значитъ, а самое главное, что Гегель, тупой и развратный, воръ и убійца, обманомъ завоевалъ весь міръ, въ то время, какъ бла­ городный Шеллингъ предоставленъ самому себ и метафизиче­ скимъ утшеніямъ! И что это — самое крупное событіе во все­ ленной, вокругъ котораго, какъ вокругъ оси, вертятся и древняя и новая исторіи, все прошлое, все будущее человчества, Й лю­ ди ничего не подозрваютъ. Никто не понимаетъ и никому нтъ дла до этого, хотя страшное предательство, величайшее изъ пре­ ступленіи совершилось открыто, среди бла дня на глазахъ у лю­ дей и исторіи!

Такъ думало «эмпирическое» я Шиллинга и робко, чуть слышно, намеками одними выражало свои мысли на ряду съ его «разумнымъ» я, которое громко и смло на видъ,но безъ всякой внутренней увренности (и портретъ, и стиль послднихъ ра ботъ Шеллинга достаточно ясно, свидтельствуютъ о томъ) раз вивало его прежній идеи о прекрасномъ и высокомъ, какъ един­ ственной цли въ жизни. Какъ дол^кенъ былъ, въ глубин ду­ ши, Шеллингъ завидоватъ Гегелю! Гегель вдвойн счастливецъ:

и міръ завоевалъ, и умеръ въ счастливой увренности S i f r a c lus i l l a b a t u r orbis Impavidum ferient ruinae...

Гегелю и въ голову не приходило заподозрить свое философское оезкорыстіе, а Шеллингъ зналъ, не могъ не знать — судьба не пощадила его, послала ему такое знаніе — что безкорыстіе ему не свойственно, тто у него эмпирическое «я» взяло верхъ надъ всми траноцбндентными и трансцендентальными идеалами. Что Гегель, значить, побилъ его не только «здсь», въ мір явленій, но и «тамъ» въ умопостигаемой^ мір. Что не тло его, а душа осуждена и безвозвратио погибла, ибо онъ измнилъ даннымъ имъ въ молодости обтамъ Истин. Что ему было длать? Было два пути: одинъ, который онъ самъ избралъ—мучиться безъ конца, но ни себ, ни другимъ не открывать того, что происходило въ тай­ никахъ его души и держаться такъ, какъ будто бы (alls ob!) онъ оставался врнымъ и философскимъ традиціямъ, и даннымъ имъ обтамъ. Другой путь — тотъ, которымъ когда то пошелъ Лю­ теръ: объявить палу антихристомъ и вс свои обты богопротив ными. Признаться открыто, предъ всмъ міромъ, что въ молодо оти, поддавшись лживымъ чарамъ развратнаго Рима, онъ совер шилъ великое преступленіе. Что когда онъ обязался « е ч ь свое «эмпирическое» я ради философскихъ абсолютовъ, онъ предалъ человчество, и принялъ на себя нечестивйшій обтъ: е с с е, Deus, t i b i оео i m p i e t t e m et b l a s p h e m i a m p e r t o t a n i m e a m v i t a m. Такъ поступить? Но, видпо, еще пе наступило время «реформы» для философіи и не дано было Шеллингу стать фило софскимъ Лютеромъ. Еопечно, былъ еще выходъ, какъ будто самый простой и естественный: признаться въ своей слабости, въ сво­ емъ безсиліи. Такъ много слабыхъ людей — что за бда, если бы и Шеллингъ оказался однимъ изъ многихъ: не всмъ же быть великими, не всмъ быть философами! Кажется такъ просто и естественно;


но Шеллингъ на это не пошелъ и, насколько я знаю, въ исторіи не было случаевъ такого откровеннаго и искренняго смиренія. Учить-то вс учатъ смиренно, но научитъся никто не уметъ. Я думаю, что Гегель, если бы онъ оказался въ положе­ ніи Шеллинга, т.-е., если бы не небо обвалилось на него, а толь­ ко исторія посмялась бы надъ нимъ, проявилъ бы не больше са моотвержепія. И еще я думаю, что намъ не слдуетъ осуждать Шеллинга, если онъ изъ за своей «великой неудачи» тозабылъ возвышеішыя философскія построенія. Видно есть такіе всы, на которыхъ неудача Шеллинга перетягиваетъ натуръ-философію и философію откровенія. Но какъ добытъ такіе всы? Шеллингъ, гд ты теперь? И отчего ты пе придешь защитить свое «доброе имя»? Или доброе имя тоже добыча ржи и моли, и его, вмст съ другими сокровищами отходящіе въ иной міръ оставляютъ здсь, у насъ? Во всякомъ случа, пока философія будетъ прислужни цею математики и положительныхъ наукъ, не найти ей настоя щихъ всовъ: это — почти самоочевидпая истина.

XXIY Жизнь идей. Идеи живутъ совершенно самостоятель­ ной, свободной и автономной жизнью. Точно бы людей и совсмъ на свт не было. Приходятъ, неизвстно откуда, уходятъ, неиз­ встно куда, потомъ снова возвращаготся, если имъ заблагораз судится. И мы «понимаемъ» это, намъ кажется, что это хорошо, что такъ и бытъ должно, что это вполн соотвтствуетъ высшимъ поетиженіямъ нашимъ, заимствованнымъ у «королевской» науки — математики. У математика есть идея прямой, точки, плоско­ сти. Плоскость, ограниченная тремя перескающимися прямыми — даетъ треугольникъ. Въ треугольник — сумма угловъ рав няется двумъ прямымъ, биссектрисы перескаются въ одной точ к, медіаны тоже перескаются въ одной точк и т. д. Идеи по рождаютъ съ необходимостью, столь отрадной для насъ, новыя идеи. Именно съ необходимостью и именно съ отрадной, ибо снимаютъ съ насъ всякую отвтственность за ихъ дйствія и даютъ намъ примръ образцовая постоянства, неизмнности и Медіаны и бессектри совершенной покорности высшему сы никакъ не отвертятся отъ своей судьбы: сегодня, вчера и завтра, въ настоятцемъ, въ безконечномъ прошломъ и въ безко нечномъ будущемъ, предъ лицомъ людей, ангеловъ и дьяволовъ прескались, перескаются и будутъ перескатъся въ одной точ­ к. Он не боится всеистребляющаго времени. Да}ке самъ Богъ ничего не можетъ измнитъ въ установленномъ отъ вка ordo et e o r m e x i o тхъ вещей, которыя именуются треугольниками, бис сектрисами, медіанами и т. д. Ихъ природа неизмнна. При чемъ —• завиднйпгій удлъ — этой своей неизмнностью он не тя готятся. Для нихъ необходимость есть необходимость ихъ собст­ венной природы и потому совершенно совпадаетъ со свободой.

Треугольникъ вполн доволенъ собой и никогда не питалъ зави­ сти ни къ четырехугольнику, ни даже къ кругу. И даже точки окружности никогда не стремились добитъся привилегированнаго положенія центра и не было случая въ исторіи, чтобъ какая ни­ будь обыкновепная точка возмутилась своей судьбой, захогла бы тоже бытъ центромъ и возроптала бы. И, если бы люди по пытались подговорить точки къ непокорности разсужденіями о ра венств всхъ и т. п., точки, которыя, конечно, знаютъ раціональ ную философію — отъ нихъ же она получила свое начало, — от втили бы имъ: воля и разумъ точекъ, какъ и всякаго идеаль­ наго существа, toto c o e l o отличается отъ воли и разума чело­ вка. Въ конц концовъ только одни и т же слова, въ род того, какъ однимъ и тмъ же словомъ называютъ и созвздіе Пса и пса, лающее животное. И если уже кому учиться, то не точк у человка, а человку у точки. Ибо точка иметъ бытіе идеаль­ ное, какъ сказано выше, ие временное, не знаетъ ни возникнове­ нія, ни уничтоженія, а все реальное — стало быть и человкъ — вынырнетъ на мгновеніе изъ вчности и вновь въ вчности тонетъ. Такъ что если вы хотите пріобщиться вчности — а кто этого не хочетъ? вы должны прежде всего уподобитъся намъ и пе­ реставъ допрашивать «идеи» объ источникахъ ихъ высокаго бы­ тія. Пустъ приходятъ и уходятъ откуда имъ угодно и куда имъ угодно, пустъ он живутъ своей самостоятельной жизнью, пло дятся и множатся сообразно своимъ собственнымъ законамъ.

Он, вдь, той же сущности, что и мы, точки, какъ и т законы, которымъ послушно, безъ возмутительнаго ропота, повинуемся и мы, и он. Лучшее, чего вы, люди, существа реальыыя, можете достигнуть — это уподобиться намъ, существамъ идеальнымъ.

Когда вы это поймете, когда вы сольетесь съ нами въ единое и вчпое бытіе, вы сразу положите конецъ той нечестивой трево г, которую вы внесли своимъ бытіемъ въ спокойную гармонію всегда довольного собой изначальнаго міра. Ваша тревога — ва­ ша вполн заслуженная кара;

уже давно мудрйшіе изъ васъ по стигли эту великую истину. Хотите избавиться отъ мукъ — поко ритесь идеямъ, обратитесь сами въ идеи. Въ томъ и только въ этомъ ваше спасеніе.

ххт Enfant terrible. Знаніе дтей кажется взрослымъ лю­ дямъ несовершеннымъ, даже забавиымъ и, во всякомъ слу ча, ни къ чему ненужнымъ. Дти не успли еще приспосо биться къ окружающей сред. Они «судятъ», не считаясь ни съ физическими, ни съ соціальными условіями существованія. Каж­ дое почти дитя въ извстномъ смысл «страшное дитя» — enfant t e r r i b l e. Заботливая мать ни на минуту не спускаетъ глазъ со своего ребенка. Она осиовательно боится, что, предо-* ставленный самому себ, онъ натворитъ бдъ: скажетъ не то, что нужно, сдлаетъ не такъ, какъ нолагатся, ибо у него нтъ еще «знанія», которое есть у взрослыхъ. Дти до тхъ поръ под лелсатъ опек, пока они не пріобртутъ житейская опыта, т.-е.

пока они ие научатся ограничивать себя въ той степени, въ какой это требуется, чтобы существовать въ нашемъ мір. Очевидно, стало быть, что «относительныя» знанія, т.-е. знанія, опред ляющіяся условіями нашего земного существованія, у взрослыхъ.

У дтей же безотносительныя, абсолютныя, но практически не только не годныя, но прямо опасный. Къ сожалнію этого не хо­ тятъ видть. Даже проникновенный Плотинъ былъ увренъ въ противномъ: «въ дтств, говоритъ онъ, мы упражняемъ способ­ ности, которыя принадлежатъ къ сложному нашему существу (т.-е. къ ограниченному) и высшій принципъ рдко посылаетъ намъ свтъ съ своей высоты» (I. 1. 11). Отсюда заключаютъ, что знаніе дтей должно быть совершенно отвергнуто. По моему — это большое и очень печальное заблужденіе. Должно было бы быть какъ разъ наоборотъ. Мы должны были бы учитъся у дтей и ждать отъ нихъ откровеній. Весь нашъ философскій интересъ, вся наша «чистая» любознательность должна была бытъ направлена къ тому, чтобы возстановить въ своей памяти то, что мы воспри няли въ счастливую пору, когда для насъ были еще новы вс впе чатлнія бытія и когда мы воспринимали дйствительность, не подчиняясь постулатахъ, диктуемымъ практическими нуждами, Если мы хотимъ «абсолютнаго» знанія, если мы хотимъ видть «непосредственно», какъ видитъ живое и разумное существо, не связанное «предпосылками», не уміощее еще ничего бояться и не боящееся даже быть «страшнымъ» — t e r r i b l e, первой запо вдыо для насъ дсшкно быть: будьте какъ дти. Но это не дано взрослымъ. Взрослые «прокладываютъ себ путь» въ жизни — имъ некогда вспоминать. Да и кому охота превратиться въ e n ­ fant t e r r i b l e ! Только старики, особенно глубокіе, очень глубо кіе старики, да люди, у которыхъ «нтъ будущаго», живутъ прош лымъ и больше всего отдаленнымъ прошлымъ, своей раиией мо лодостыо, дтствомъ. Но стариковъ такъ-же мало слушаютъ, какъ и дтей, какъ и «лишнихъ» людей. Да и говорить то они не очень умютъ, тоже, какъ дти: ихъ всегда легко разбить логически,ми доводами... И люди остаются при ограниченномъ зпаніи, по лезномъ и не страшномъ и даже создали «постулатъ», что такое знаніе есть самое совершенное.

ХХТІ Deus ex machina. «Борьба за существованіе» кажет­ ся намъ совершенно объективнымъ выводомъ изъ наблюде­ ній, даже «простымъ» констатированіемъ факта. Но въ этихъ сло­ вахъ іглая теорія со всей умышлештстыо, свойственной чело вческой теоріи. Почему борются за существованіе? Камень, об ломокъ желза, вода — разв они борются? Они существуютъ и только. Все въ лрирод совершенно равыодушно къ своей судьб.

Камню — даже самому драгоцнному все равно, будетъ ли онъ лежатъ на дн морокомъ или на высокой гор, оправятъ ли его въ золото или въ желзо. Ему все равно, будетъ ли онъ холод­ нымъ или горячимъ, чистымъ или грязнымъ, даже сохранитъ ли онъ свою форму или его раздробятъ въ порошокъ. И такъ все въ природ: существуетъ, увренное, что, что бы съ нимъ ни слу­ чилось, существованіе у него не молштъ быть отнято. Борется только живое. Живому что то нужно и нужто что то такое, чего мо­ жетъ и не быть, что можетъ быть отнято и изъ за чего — если хо­ чешь его сохранить — приходится вести борьбу. Это «нужно», эта возможность «потерять» и «сохранить»,и соотвтственно этому возникающая необходимость борьбы — есть нкій загадочный, сверхъестественный 'Элементъ, Богъ знаетъ откуда привнесенный въ безразличную среду безразличнаго, естественнаго бытія. Съ этого «нужно», съ загадки этого «нулшо» философіи и должно на­ чать свои вопросы и изслдованія. Ибо до появленіи жизни съ ея «нуждами» нтъ и не можетъ бытъ никакихъ вопросовъ. Даже во­ просъ о причинности вн лшвыхъ нуждъ — пустой и безсмыслен ный вопросъ, вовсе даже и не вопросъ, а чистйпгій призракъ.

Вода лревратилась въ паръ или въ ледъ — мы спрашиваемъ: по­ чему? Вопросъ иметъ смыслъ только въ томъ случа, если мы впередъ ршили, что паръ — это не вода, и ледъ тоже не вода.


Что, стало бытъ, было одно, а потомъ явилось другое, и мы хо­ тимъ объяснить себ, какъ одно превращается въ другое, какъ появляется на земл «новое». Но, если бы не было насъ, т.-е. су­ ществу для которыхъ «не все равно», т.-е. существъ желающихъ, стремящихся и, соотвтственно своимъ желаніямъ и стремлені­ ямъ, «оцнивающимъ», то паръ или ледъ вовсе и не представля­ ли бы сравнительно съ водой чего чего-либо «новаго», «иного», въ такомъ же род намъ не представляла бы ничего новаго кра­ сота небесъ, утренней звзды или нсколышхъ слдующихъ другъ за другомъ звуковъ. Въ мір неодушевленномъ — матеріальномъ и идеальномъ такъ - же нтъ «новаго» и «различія», какъ нтъ красоты, безобразія, значительнаго или незначитель наго. Когда въ горахъ таетъ снгъ, рки разливаются;

для че­ ловка, отдляющаго снгъ въ горахъ отъ воды въ рк, тутъ есть отношеніе причины и дйствія: человку не все равно, гд вода и въ какомъ она вид. Когда снгъ превращается въ воду, попадаетъ въ рку, а рка заливаетъ или разрушаетъ деревню, человкъ тревожится, спрашиваетъ и тогда только впервые и возникаетъ кажущійся «объективнымъ» вопросъ о причинности.

Но тутъ объективнаго нтъ ничего. «Въ цломъ» міръ, какимъ былъ, такимъ и остался. Это человкъ, для котораго по таинст­ венной вол таинственной и непостижимой судьбы стало не «все равно», въ какомъ мст, и въ какомъ состояніи —- твердомъ, лшдкомъ или газообразномъ — вода;

человкъ, который разд лилъ міръ на части и далъ каждой части названіе, — онъ только впервые и изобрлъ вопросы, или, врие, даже не онъ самъ изобрлъ, а подсказало ему эти вопросы какое то существо, по образу и подобію котораго онъ созданъ, т.-е. существо, преледе всего ие «равнодушное», а «страстное», способное радоваться и печалиться, желать, бояться, торжествовать, любить, ненавидть и т. п. Ибо равяодушное существо, которому все равно, — какъ камень, кругъ, прямая линія, четное число, законъ противорчія или иные законы — никогда бы не могло отличить воду віъ до лин отъ сига въ горахъ, тучу отъ радуги, даже законъ отъ без­ законія, хаосъ отъ космоса. Пока равнодушіе царствовало бы и если бы равнодуМе царствовало и было началомъ, принципомъ вселенной — не могло бы бытъ и рчи о причинныхъ связяхъ.

Въ лучшемъ случа «что-то» было бы — и этимъ все кончалось бы, но врне всего, что ровно ничего бы не было. Поэтому, когда мы размышляемъ о причинной связи, то необходимо ирелсде все­ го направить вниманіе на наиболе загадочный видъ этой связи:

на связь міра вншняго съ внутреннимъ міромъ человка. Снгъ растаялъ въ горахъ — это «причина» того, что люди тонутъ въ долинахъ, обречены на смерть или, какъ это было для жителей Египта, имъ обезпечены изобиліе и жизнь. Что общаго между снгомъ и жизнью человка? Чтобъ скрыть заключающуюся тутъ загадку, человческій умъ, не лгобящій тревоги, пытается объ­ яснить причину и слдствіе, найти посредствующая звенья. И на­ ходитъ, и скрываетъ, и на время побждаетъ тревогу.Но толь­ ко на время. Тревоги изъ эдизни не выгонишь. Она подстерегаетъ насъ иа каждомъ шагу, она тайно пропикла даже въ современ ную положительную философію, такъ послдовательно и самоув ренно выкорчевавшую изъ жизни все «неестественное» или вр не «сверхъестественное». И съ этой никогда не умирающей и все растущей тревогой каждому человку приходится справляться въ одиночку. Можетъ, такъ и нулшо, можетъ быть — это величай шее и значительнйшее событіе нашей жизни, когда мы, лишен ные всякой опоры общей мысли, принуждены стать лицомъ къ ли­ цу съ послдней тайной, то, что Плотинъ торжественно называлъ [лбос JTQ \iovov. И тогда только «вопросъ о причинности» об нажается предъ нами во всей своей глубин и грозности. Напри мръ, на пьггк. Мы вс знаемъ, что тлесныя поврежденія при чиняютъ боль. Физіологи, психологи и философы хорошо умютъ объяснить, каждый на свой ладъ, откуда берется боль. При чемъ вс объясненія въ посл днемъ счет сходятся въ одномъ: что тутъ не о чемъ спрашивать, что боль естественное явленіе въ ря­ ду прочихъ естественныхъ явлепій, и не иметъ никакихъ пре имущественныхъ правъ на объясненіе. Ушибъ палецъ — боль'.

Но вдъ это либо безсмьтслица, либо великая тайна. Ушибаютъ и дерево, и камень, и металлъ, ушибаютъ даже органическое тло, трупъ — и боли нтъ. Отчего же мы приходимъ въ такой безум­ ный ужасъ, когда читаемъ разсказы о пыткахъ? И не можемъ себ представить, что бы съ нами произошло, если бы на нашихъ глазахъ лытали человка. Или это ненаучность, предразсудокъ fiovo' а ? Древніе —• стоики, циники, эпикурейцы, платоиики не боялись себ ставитъ такой вопросъ и прямо отвчали на него.

Они утверждали, что боль человка совсмъ и не касается, что это aidqpoQoy (безразличное), что боль относится къ тлу, а не къ душ, что для души существуетъ только добродтель и муд­ рость, что поэтому добродтелъный и мудрый человкъ можетъ быть счастливымъ даже и тогда, когда его шдаариваютъ въ фа ларійскомъ бык. Плотинъ училъ, что намъ дла нтъ до смерти друзей, близкихъ, что мы должны бытъ равнодушны даже къ ги­ бели отечества. Такъ и только такъ нужно ставить вопросъ. Намъ кажется, что древніе переходили изъ области теоріи въ практи ческую область, но это ложный взглядъ, равно мшатощій намъ, какъ понять древнихъ, такъ и усмотрть собственную предвзя тость. Мы толкуемъ древнихъ въ такомъ род, какъ Есенофонтъ —- Сократа. Ксенофонтъ, вдь, тоже видлъ въ Сократъ только благороднаго моралиста, озабоченнаго ислравлеиіемъ людей. Мы догадались, что Есенофонтъ ничего не разобралъ въ Сократ и ищемъ подлиннаго Сократа въ сочиненіяхъ Платона. Пора тоже догадаться, что ошибочно усматривать въ посл-аристототелев ской философіи только практическія устремленія или хотя бы практическія устремленія по преимуществу. Какъ разъ обратно — практическимъ характеромъ отличается наше научное міро воззрніе. Только мы этого не замчаемъ, т. к. отождествляемъ наши случайный, временные интересы съ вчными, какъ это свойственно людямъ всхъ эпохъ. Мы уврены, что безкорыст ио ищемъ безкорыстной, объективной истины, только потому, что свою «корысть» мы тщательно прикрыли и она намъ не видна. Но даже въ понятіи о причинности наша «корысть» проявляется въ достаточной мр, несмотря на то, что мы не хотимъ думать ни о фаларійскомъ бык, ни о пашихъ непосредственныхъ нуждахъ.

Ибо, ести бы не было заинтересованности, то не было бы и идеи о причинности. Интересъ нашъ двоякій: съ одной стороны, нуж­ но разбитъ вишній міръ на части, чтобы овладть имъ, съ дру­ гой стороны тоже нулшо эти части возможно прочне связать, чтобы не было непредвиднностей или чтобъ было поменыпе не предвиднностей, въ корн убивающихъ возможность всякаго планомрнаго дйствія. На самомъ дл причинности нтъ. Са^ мое большее, что можно сказать — это, что въ разбитомъ нами на части мір явленія происходитъ такъ, какъ будто бы міръ со­ стоялъ изъ отдльныхъ частей и какъ будто бы эти части взаим­ но опредляли одна другую. Конечно, если бы мы, какъ Ксено фонтъ,не были озабочены только утилитариыми цлями, наше вниманіе на правило съ бы отпюдь пе на какъ будто существующія связи какъ будто бы существуюптихъ частей. Мы бы стремились постичь то, что кроется за «какъ будто». И тогда, для насъ наи боле важными оказались бы т случай, когда изъ за какъ будто естественнаго порядка хоть чуть чуть замтно вырисовывается уже не какъ будто-бы, а на самомъ дл существующій deu's ex m a c h i n a, какъ въ приведенномъ выше примр объ ушиб и боли. Ни ушибъ, ни все, что съ ушибомъ связано въ смысл т лесиыхъ измнеиій не объясняетъ боли. Боль, если явилась, то безъ всякихъ «объясненій», безъ всякаго «основанія» и, если о чемъ свидтельствуетъ, то только о чемъ то совершенно необъяс нимомъ, въ род h a r m o n i a praestabillita, творческомъ f i t и т. д. И, стало быть, законъ причинности, принципъ "закономр ности явленій и вообще идея самодовлющаго порядка есть прак­ тически въ высшей степени полезныя, но совершенно необосно ванныя и ллшвыя допущенія. Самодовлюпцй, вчный, «естест­ венный» порядокъ чистйшая фикціи, при томъ фикггія, создан ная въ угоду нашей ограниченности, какъ въ угоду своей ограни­ ченности Ксенофонтъ создалъ для себя и потомства Сократа-мо ралиста. Нулшо прямо сказать себ это и не убаюкивать себя и свои тревоги соображеніями о великихъ завоеваніяхъ человче скаго ума. Великія завоеваиія, конечно, много дали. Но, если бы даже они дали и дадутъвъ десять разъ больше, мы не должны создавать себ изъ нихъ кумира. Нтъ надобности отказываться отъ даровъ земли. Но нельзя изъ за нихъ забывать неба..Какъ бы многаго мы ни достигли въ наук, — нужно помнитъ, что истины намъ наука дать не можетъ, ибо она, по своей природ, не хочетъ и не можетъ искать истину. Истина тамъ, гд наука видитъ «ничто». Т.-е. въ томъ единичномъ, неповторяющемся, не понятномъ, всегда враждующемъ съ объясненіемъ, — «случай номъ». Наука хочетъ все замтиое сдлатъ незамтнымъ, наука только тогда довольна и удовлетворена, когда, лосл оконченной ей работы, ничего не остается, что бы осмливалось подымать свою голову. Но вопреки наук незамтное не только не согла­ шается стушеваться, оно вс свои силы напрягаетъ къ тому, что­ бы стать какъ молшо боле замттиымъ, чтобъ превратился изъ точки, изъ небытіи на которое его обрекаетъ наука, въ огромнаго Deus — хотя бы ex m a c h i n a (это его не пугаетъ), въ произ вольное f i a i и т. д. Будетъ ли это сдлано на «достаточиомъ осно­ ваніи», оправдается ли тутъ принципъ или постулатъ законо мрности, смутится или не смутится «вчный» порядокъ —- до того ему такъ же мало дла, какъ закономрности, причинности, порядку и всему прочему «идеальному» міру до міра реального.

ХХТІІ Что такое красота? Такой вопросъ разршаютъ се­ б вс — мы, очевидно, совершенно ие подозрваемъ, что за давши такой вопросъ, мы закрываемъ себ доступъ къ лучшему изъ того, что есть въ мір.

Кажется, такъ естественно интересо ваться «сущностью» красоты. Прекрасенъ былъ Алкивіадъ, пре­ красна была Елена, изъ за которой погибла Троя, прекрасна бы­ ла Эвридика, изъ за. которой спускался въ адъ Орфей, прекрасна эта статуи, эта картина, небо надо мной, море, прекрасна сона­ та Моцарта, есть много прекрасныхъ вещей, сдланныхъ даже ремесленниками — переплетъ на старинной Библіи и т. п. Разъ такъ много прекрасныхъ вещей, разсулдаемъ мы, значитъ.есть и красота, значитъ, постигнувъ «сущность» красоты, мы проник немь въ нкую вселенскую тайну, доберемся и овладемъ источ­ никомъ, изъ котораго течетъ въ міръ то, что мы считаемъ самымъ цннымъ. Это такъ «очевидно», что никому и въ голову не при­ ходитъ мысль, что возможно обратное. Т.-е., что, овладвши «источникомъ» красоты, мы потеряемъ красоту, подобно тому какъ въ сказк глупый и жадный нищій, зарзавъ курицу — то­ же источникъ золотыхъ яицъ, остался при грязныхъ потроха.хъ.

То, что мы считаемъ «источникомъ», по своей природ не источ никъ, а обмапчивый блуждающей огонь. Это загадочно, но это — такъ. Приходится выбирать — либо прекрасные предмета, либо «красоту». Т.-е. нужно признать, что хоть мы называемъ и Еле­ ну, и Эвридику прекрасными, но «общаго» между ними нтъ ни­ чего. Или, лучше сказать, то, что есть между ними общаго — не есть ихъ сущность. Изъ за Елены Орфей не спустился бы въ адъ, изъ за Эвридики греки пе пошли бы на Трою. То-же и Клеопатра.

Паскаль замчаетъ, что, если бы у Клеопатры носъ былъ чуть чуть короче, міровая исторія приняла бы другое направленіе. Это глубокая и врная мысль: міровая исторія направляется обычно безконечно малыми величинамъ Мы, имвпгіе «счастье» бытъ участпиками «великихъ» историческихъ событій, слишкомъ хо­ рошо это знаемъ. Но такъ же правильно, что, если бы вмсто Кле­ опатры Египтомъ правила другая, боле поразительная краса­ вица, то Цезарь и І Н Т О Н І Й не замтили бы ее, а Октавій могъ бы попасть въ ея сти. И еще дальше: прекрасное небо не зам нитъ прекраснаго моря, а прекрасное море — прекрасной кар­ тины. Такъ что, если уже уступить привычк разума и сравни ватъ межъ собой прекрасные предмета, то получится обратное тому, что получается обычно: насъ поразитъ не сходство, а без условная. противуположностъ между ними. Прекрасное въ Эври дик ничего общаго, кром названія, не иметъ съ прекраснымъ въ Елен, въ род того какъ апостолъ Павелъ ничего общаго не иметъ съ Чичиковымъ Павломъ, хотя называются одинаковыми именами. И еще меньше, если разршается въ такихъ случаяхъ сравнительная стенень —• общаго у прекрасной Эвридики съ прекраснымъ моремъ. Каждая прекрасная вешъ есть нчто абсо­ лютно незамнимое, и, стало быть, недопускающее, невыносящее сравненіи съ чмъ-либо другимъ. Поэтому то «красота» ничего ровно не говоритъ о прекрасныхъ вещахъ. И изъ «понятія» кра­ соты или изъ «идеи» красоты нельзя ничего «вывести» о пре­ красныхъ произведеніяхъ искусства или природы. «Удовольст­ віе» при созерцаніи прекраснаго — единственно общее, но оно — не въ прекрасныхъ предметахъ. И, если бы кто нибудь на­ шелъ способъ вызывать такое «удовольствіе» путемъ искусствен наго возбужденія нервовъ — мы не поблагодарили бы его за по дарокъ. Словомъ, если вамъ во что бы то ни стало захочется до прагаивать и объяснить «красоту», то вамъ придется учинитъ до просъ въ отдльности каждому предмету, такъ или иначе попав шему въ категорія) прекрасныхъ. О томъ, чтобы преодолть въ понятіи или иде все безконечно большое разнообразіе прекрас­ ныхъ предметовъ, не можетъ быть и рчи. Вы скажете, что не Только допросить, но и пересмотртъ вс прекрасные предмета абсолютно певозможно, что жизни даже десятковъ Маусаиловъ не хватило бы на эту затю. Я и самъ знаю, что невозможно. Но еще знаю, что это одинъ изъ тхъ рдкихъ случаевъ невозможности, когда ее^ привтствуешь отъ всей души, какъ самое желанное.

Нтъ никакой нужды, чтобы кто бы то ни былъ преодоллъ «мно­ гообразіе» красоты въ иде-ли или какъ нибудь иначе, ибо въ тотъ моментъ, когда многообразіе было бы преодолио, навсегда изсякъ бы живой источникъ красоты. Стало бытъ нечего и спра­ шивать, что такое красота. И тотъ, кто красоту любитъ и красо­ ты ищетъ, никогда не задается вопросомъ, чего онъ ищетъ и что онъ любитъ. Тому ни оправдъгватъся, ни объясняться «предъ вс­ ми», даже предъ собой нтъ нужды. Онъ знаетъ, что вовсе и не важно, чтобы цнимая и любимая имъ красота была той красо­ той, которую вс и всегда могутъ усмотртъ. Даже въ общепри знанныхъ произведеніяхъ искусства, лучшее отнюдь не выяв­ ляется съ тою отчетливостью, о которой хлопочутъ теоретики пре­ краснаго. Выявляется только, что для всхъ одинаково —- т.-е.

второстепенное. Оттого то эстетики, которые добивались для всхъ одинаковаго, дальше общихъ мстъ не пошли и «тайны» красо­ ты не раскрыли. И не раскроютъ, конечно. Вдъ допрашивать вс прекрасные предметы они не станутъ: не могутъ преодолтъ разнообразіи. А что они допросятъ, то и выявлятъ не стоило: оно, вдь, и не іпрячется — лежитъ на виду у всхъ и для всхъ.

XXYITI Liberum arbitrium indifferentiae. Въ чемъ пентраль пый вопросъ о свобод воли? Обычно представляется такъ:

принужденъ ли я въ каждомъ данномъ случа поступить опредленнымъ образомъ или я воленъ поступить и ина­ че? Храбрый солдатъ остается на пол сраженіи подъ непрі ятельскимъ огнемъ, хотя могъ бы бжатъ. Добрый человкъ от­ даетъ послднюю рубашку бдному, хотя могъ бы и не отдать.

Честная Еорделія говоритъ правду, которая ее губитъ, хотя бы могла и солгать. Добродтельный Брутъ убиваетъ своего друга Цезаря, и впутывается въ ненавистную ему гтшкданскую войну, хотя могъ бы спокойно жить съ Порціей въ своемъ дом. Такъ вотъ: гд нужно искать свободу воли: въ томъ, что солдатъ 'не убжалъ, что человкъ отдалъ рубашку, что Еорделія сказала правду, а Брутъ занесъ кинжалъ надъ Цезаремъ, или вс эти «по ступки» —• только одна вншность, а сущность свободы' не въ поступкахъ, а до нихъ, и не въ ршеніяхъ даже, а еще раньше въ самой «вол»? Солдатъ стоитъ подъ огнемъ, Еорделія гово­ ритъ правду, Брутъ убиваетъ друга — все это только ordo et c o n n e x i o r e r u m, подъ которымъ лежитъ ordo et c o n n e x i o i d e a r u m, въ тихъ же послднихъ кроется сущность и тайна свободы. Вдь и громъ могъ убить Цезаря, и попутай могъ ска­ зать правду, или пъяпый сбросить съ себя рубаху — «поступ ки» остались бы прежніе, но «свободы» тутъ и слда бы ие бы­ ло. Значитъ, «свобода» гд то далеко, глубоко, —• а поступки — только чистая вншность, отъ которой мы съ болыпимъ или мень­ шимъ правомъ заключаемъ къ внутреннимъ событіямъ человче ской жизни. Потому-то вопросъ о свобод воли иметъ такое огромное значеніе въ исторіи человческой мысли. Онъ рдко возбуждается самостоятельно. Его всегда связывали съ основ­ нымъ вопросомъ бытія и онъ вслыхивалъ и разгорался съ осо бой силой въ т эпохи, когда люди подвергали пересмотру свои взгляды на первоосновы лшзни. Такъ было въ Пелагіанскомъ спо р, въ спор Лютера съ Эразмомъ. Лютеръ даже охотно и безъ борьбы уступилъ цликомъ свому протиннику «свободу воли» •— вн области добра и зла, спасенія и гибели души. Для него бури дановъ оселъ вовсе и не былъ проблемой: проблема начиналась тамъ, гд шла рчь объ отношеніи человка къ Богу. То же разд ляло бл. Августина и Пелагія: спасается ли человкъ собствен ными силами, «длами» и «засл.угами» или благодатью. Авгу стинъ, ссылаясь на ап. Павла и пророка Исаію, говорилъ о бла­ годати, Пелагій, доврявшій своему разуму, требовалъ длъ. И греки размьгшляли не мало на эту тему и хотя не формулировали такъ вопроса, но ршали его съ величайшимъ напряженіемъ.

Свободно-ли поступилъ Эдипъ, убивши отца и женившись на ма­ тери? Или въ Библіи — свободенъ ли былъ фараонъ, удержи вавшій въ Египт евреевъ, разъ въ Писаніи сказано, что Богъ олшсточилъ его сердце? Въ обоихъ случаяхъ человкъ совер­ шаетъ поступки всемірно-историческаго значенія, несетъ за нихъ тягчайшую кару и совершенно, повидимому, не воленъ въ нихъ.

Надъ нами судьба, боги, Богъ: волей высшаго начала, которому никто не въ силахъ противиться, все оиредляется. И воробей не погибнетъ безъ воли Провиднія, какъ говоритъ Гамлетъ у Шек­ спира и какъ учитъ Писаніе. Т.-е., когда люди размьгшляютъ о свобод воли, они ие могутъ не коснутъся первоисточника жизни.

Оттого и получается такой странный, на первый взглядъ, пара доксъ: многіе, очень многіе, глубоко думавшіе п чувствовавшіе люди отрипали свободу воли въ человк со всей силой убжде нія, на какую только они бЪтли способны въ минуты величай­ шаго душевнаго подъема и, такимъ образомъ, сходились въ сво­ ихъ утвержденіяхъ съ поверхностными матеріалистами, которые «просто» выводили свои заключенія изъ общаго положенія о гос подствующей въ мір закономрности явленій. И я думаю, что обыкновенный детерминистъ, даже не изъ слишкомъ проницатель ныхъ, слушай Лютера или ап. Павла, предпочелъ бы какое угодно fliberum a r b i l r i u m тому s e r v u m a r b i t r i u m, защиту кото рого они брали на себя. Ибо нулшо быть глухимъ и слпымъ, чтобъ не чувствовать подъ всми ихъ, даже самыми отвлеченны­ ми аргументами, ученіе о вр, о благодати и о всемогущемъ Бо г, по своему образу и подобно создавшемъ изъ ничего нашъ міръ. То же можно сказать о Спиноз, Шопенгауер и даже о Кант. Они потому отрицаютъ за человкомъ свободу воли, что, очевидно, не ршаются вручить смертному и ограниченному су­ ществу такое безцнное сокровише. Спиноза, какъ извстно, въ молодости, слдуя Декарту, признавалъ свободу воли за челов­ комъ: у него тогда человкъ, попавшій въ положеніе буриданова осла, былъ бы не человкомъ, а Жалкимъ осломъ, если бы не при­ нялъ никакого ршенія. Но въ зрлые годы, когда онъ глубже по стигъ сущность вещей, и онъ почувствовалъ, что нельзя вврять человку право распоряжаться своей судьбой. И, по свойствен­ ной ему ршительности, не остановился даже предъ явной не лпостыо и категорически заявилъ, что, если бы человкъ ока­ зался въ положеніи буриданова осла, то онъ умеръ бы съ голоду.



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 12 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.