авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |

«К 180 летию со дня рождения К 100 летию со дня написания статьи «Не могу молчать» ЛЕВ ТОЛСТОЙ ДНЕВНИКИ. ЗАПИСНЫЕ КНИЖКИ. СТАТЬИ 1908 ...»

-- [ Страница 4 ] --

Как человек мирской испытывает радость, исключитель но, страстно любя друга одного ли или разных полов в полном единении с ним, так и духовно живущий человек находит ра дость в сознании единения со всеми людьми миpa. Правда, Из записных книжек 1908 года первое чувство сильнее, но не только может оборваться, но может быть источником страданий и перейти в обратное. Со знание же единения со всеми дает другого рода хоть и менее сильную, но более полную радость, никогда не уменьшающу юся, а напротив, всегда растущую.

Мне тяжело или скучно, одиноко. Да кто же тебе велел уйти от духовного единения со всеми людьми и запереть себя в тюрьму твоей одной личности?

Два понимания жизни: одно, при котором все отделены друг от друга и я от всех, и другое, где все одно, и я один со всеми.

Соединяется с людьми только тот, кто разделился сам с собой.

Почему я считаю распространение моих книг, тех, кото рые вызывают преследования правительства, полезным и даже обязательным для себя. Считаю я это распространение полезным и обязательным для себя, во 1 х, потому, как я и говорил это, что не хочу, хотя бы одним молчанием о тех зло деяниях, которые совершаются правительством, признавать себя участником в них, а во 2 х же, и, главное, потому что толь ко в распространении и усвоении людьми тех христианских истин, которые я старался, как умел, выразить или, скорее, подтвердить в этих книгах, только в этом спасение от ужасов нашей жизни.

Если же в своих книгах я указываю преимущественно на злодеяния правительства, а не столько на злодеяния врагов его, то происходит это оттого, что злодеяния врагов правитель ства совершаются временно лицами неизвестными и скрыва ющимися, тогда как злодеяния правительства совершаются постоянно и лицами всем известными, не только нескрываю щимися, но как бы гордящимися своими принимаемыми ими за полезное дело злодействами.

Лев Толстой Зачем любить неприятных? Затем, что в этом благо.

Бог открывается только один на один.

Главное свойство жизни, общее всем существам — это стремление к благу. Благо же не есть нечто постоянное. Благо есть то, что приобретается. И именно такое благо дано нам тем, что мы познаем все больше и больше свою божественность, большее и большее единство со всем. Благо дано нам. Наше дело только в том, чтобы знать это.

То, что муж и жена не два, но едины, это несомненно зна ют дети. Скажите ребенку, что его отец или мать стали мужем или женой другого, он не поверит.

Когда страшно, тяжело, запутанно, вспомни, что жизнь только в настоящем, и все просто, ясно, благо.

Человек, совершающий насилие, менее свободен, чем тот, который терпит его.

Не слушаешься отца матери, послушаешься барабанной шкуры, говорит пословица. Надо бы только заменить слова:

отца матери словом: Бога.

Люди придумывают все, как им кажется, все лучшее и луч шее устройство своей жизни, а им для их блага нужно одно — не насильническое устройство, а ясное сознание того, что жизнь их будет только тогда хорошая, когда сложится свободно.

Говорят: отказаться от насилия, будет беда, пострадаешь от насилия. Давно это можно бы было говорить, если бы те перь люди не страдали от насилия, и так, что трудно себе представить больше.

Нельзя быть безгрешным, но можно быть все меньше и меньше грешным. Грехи сладки, но слаще всех грехов созна ние греха и возможность освобождения.

Из записных книжек 1908 года Сознание своих грехов самое нужное дело. Перебирать свои грехи — в этом молитва.

Разница человека хорошей жизни от дурной не в том, что у одного много, а у другого мало грехов, а в том, что один зна ет, а другой не знает свои грехи, один борется, а другой не бо рется с ними.

Только тот, кто испытал это, знает, какое радостно востор женное чувство испытывает человек, когда в первый раз пой мет, что его дело в борьбе с собой. Как всё трудно, когда пола гаешь все беды вне себя, и как всё легко, когда поймешь, что всё в тебе.

Заставлять силой людей перестать делать худое, все равно что запрудить реку и радоваться, что река на время мелеет.

Можно насилием на время заглушить мудрость Божию и в себе, и в других, но добра нельзя сделать насилием.

Отчего революции и жестокость их — оттого, что насилие властвующих учит суеверию устройства насилием.

Только тот, который не верит в Бога, может верить в то, что насилием можно заставить человека делать не то, что он хочет.

Суеверие устройства насилием тем ужасно, что оно преем ственно.

Как только устраивать жизнь других насилием, непремен но устраивать ее для своей выгоды.

Если бы был поставлен вопрос, как сделать так, чтоб че ловек совершенно освободил себя от нравственной ответ ственности? то нельзя придумать другого средства, как суе верие о том, что человек может силою устраивать жизнь дру гих людей.

Лев Толстой Суеверие это тем ужасно, что при этой вере люди ценятся тем выше, чем они безнравственнее.

Отчего так извращено христианство и все веры, отчего так пала нравственность? Одна причина: вера в благодетельность насильнического устройства.

Суеверие это, как всякое суеверие, делает то, что то, во что верят, уже считается не подлежащим обсуждению. Так, в го сударстве говорят о свободе, не позволяя себе касаться вопро са государственного устройства.

Смертные казни, война признаются необходимыми людь ми, не могущими перенести мысль об мучительстве живот ных. Как это могло случиться? Одно средство — суеверие ус тройства.

Суеверия разрушают только страдания мучеников за прав ду. Так и в разрушении суеверия устроительства они могут, должны быть и есть. Но как ни страшны и жалки их страда ния — их страдания 1/1000 тех, которые вызывают суеверия.

Не революции, не союзы, не трактаты, не социалисты спа сут людей от их главных бед государственного суеверия, а толь ко признание суеверия суеверием, и потому освобождение от него.

Про какое ни подумайте матерьяльное бедствие людей на шего времени, поищите его корни: оно в суеверии государ ственного устройства.

Как много нужно для разрушения государственного уст ройства извне и как мало изнутри. Только признание суеве рия суеверием.

Всякое суеверие разрушается истинной верой. То же и с суеверием государственного устройства.

Из записных книжек 1908 года Заставить людей силой делать то, что мне кажется хоро шим, это самое лучшее средство внушить им отвращение к тому, что мне кажется хорошим.

Всякий человек знает, что всякое насилие зло. И вот, что бы отучить людей от насилия, мы ничего лучше не можем при думать, как то, что мы — люди, требующие к себе высшего уважения, — делаем для этой цели самые ужасные насилия:

тюрьмы, казни.

Всё дело в том, чтобы переделать любовь к себе в любовь к Богу, ко всему.

Если бы в человеке не было любви, не к себе, а ко всему, он бы был хуже скотины.

Ты говоришь: я не могу любить всех. Да ты попробуй. Ска жи себе, что это можно. Всем.

Если жизнь в настоящем, то какая же смерть? Умирая, я в том же положении, как и в продолжение всей жизни.

Как ни странны суеверия о том, что есть люди, которым Бог открыл все о жизни в этом мире и о невидимом мире пос ле смерти или о том, что для блага людей им нужно как можно больше подробностей о вещественном мире и об его проис хождении, и о том, что с ним будет, или о том, что людям нельзя иначе жить, как только разделяясь на разные государства, т.

е. что для их блага им необходимо выделяться с одной частью людей от всех остальных и враждовать со всеми остальными и для этой цели нести самые тяжелые лишения, — как ни странны все эти суеверия, едва ли не страннее их всех то, по которому люди, не могущие знать каждый про себя, что с ним будет в каждый будущий год, день, час, верят, что они могут знать, что если они, многие, сойдутся вместе, то, что с ними будет в будущем, и, ради этого воображаемого будущего, не Лев Толстой сут величайшие лишения, бедствия и совершают величайшие преступления.

Ты говоришь, что если мы все поступим так — перебьем всех революционеров или всех властителей и установим та кие или такие законы, то все будет прекрасно. Но ведь когда ты устраиваешь одну свою жизнь, жизнь твоя никогда не складывается так, как ты хотел;

а ты был властен в ней, как же ты хочешь устроить жизнь тысяч, миллионов людей, кото рые все живут по своей, а не по твоей воле?

Ты устраиваешь жизнь людей силою, потому силою, что есть много и много людей, иногда и большинство людей, кото рые считают твое устройство ложным, дурным, как же ты мо жешь надеяться, что оно удержится? А для установления это го устройства ты губишь счастье людей и свою душу.

Понятно, что есть люди, которым выгодно суеверие власти и которые поэтому верят в возможность насильнического уст ройства жизни людей. Но ты подчиняешься этому устройству, как же ты не веришь голосу совести, Бога, который говорит тебе, что не надо выделять себя из других людей, не надо судить, каз нить, воевать, давать на дурные дела деньги, — а делаешь все это, потому что веришь, что то, что делают люди для устройства твоей жизни, неизбежно, необходимо, а сам и понятия не име ешь о том, в чем это устройство. Какое удивительное суеверие.

Одни люди верят в то, что насилием можно устроить бла гую жизнь людей, потому что другие люди верят в это. А поче му все верят? Никто не знает. Стоит одному сказать: зачем? — и все скажут то же.

Понятно, что сильный человек покоряет слабого и двое покоряют одного, но отчего сильные люди и многие покоря ются слабым и немногим? А только оттого, что они не созна Из записных книжек 1908 года ют себя людьми, не сознают своей божественной природы и ее требований.

Всякое суеверие разрушается истинной верой. Так это осо бенно ясно видно в суеверии насильнического устройства.

Все бедствия революции только от суеверия насильни ческого устройства. Вы хотите так устроить, а мы этак. Оба действуют по суеверию, и пока оба служат одному суеверию, нельзя убедить ни того, ни другого.

Все суеверия изживаются, т. е. люди страданиями приве дены к освобождению от суеверия. Так это совершается те перь с суеверием насильнического устройства.

Хорошо было верить в неизбежность насильнического уст ройства, когда люди знали одно свое государство, как это было в Риме, как это было в средние века, теперь же, когда все знают всё, что делается везде, и на других народах видят то, что дела ется в своем, трудно верить, что то насильническое устройство, которому я подчиняюсь, самое лучшее и необходимое.

Нельзя быть безгрешным, но можно быть всё меньше и меньше грешным. Не было бы грехов, не было жизни. Не было бы освобождения от грехов, тоже не было бы жизни. Поду май, что ты безгрешный, и нет жизни.

Только тот, кто понял, что всё дело жизни в освобождении от грехов, соблазнов и суеверий, не подпадает под новые гре хи, соблазны и суеверия, не заменяет одни другими, как это делает человек, не понимающий жизни.

Грехи сразу видны, но трудно отвыкать;

соблазны труднее увидать, особенно потому, что они заменяются один другим, но зато освобождение от них легче, чем от грехов. Суеверия труднее всего познаются, но зато, когда познали, уже навсег да уничтожаются.

Лев Толстой Если человек говорит: сколько ни бейся с грехами, грехи всё будут, то он говорит то же, что говорил бы человек: что пахать, и сеять, и кормиться, сколько ни хлопочи, опять надо кормиться.

Нельзя слушаться Бога и государя и всякое начальство.

Нельзя, потому что Бог велит всех любить, всем прощать, ни у кого ничего не отнимать, всех людей считать равными бра тьями. Государь и всякое начальство велят судить, наказы вать людей, велят отбирать от людей их имущество и на эти деньги строить крепости, пушки, устраивать военные коман ды, велят самим идти в солдаты, учат убивать и убивать лю дей, велят одних людей почитать сверх всего, а других счи тать ни за что, а третьих вовсе считать врагами.

Стоит подумать об этом, чтобы видеть то, что нельзя быть слугой Бога и царя. Мы не видим этого только потому, что не хотим видеть;

а не хотим видеть потому, что боимся царя, а не боимся Бога.

Люди хлопочут о том, чтобы освободиться от насилия госу дарей, делают союзы, стачки, революции, но ничто не помогает и не может помочь, потому что всё дело в том, что люди не верят в Бога и закон его. Стоит людям только поверить в закон Бога настоящий, тот, который прямо противен всем законам госу дарства, и без стачек, союзов и революций люди тотчас же ста нут свободны. Познаете истину, и истина освободит вас.

Большая бывает разница между жизнью такого человека, который считает себя отделенным от всех людей, и такого, ко торый понимает, что все люди одно, что один Бог живет во всех.

Тот, кто знает, что то же самое, что живет в нем, живет во всех, знает, что когда умирает он сам или другой человек, то это не значит то, что уничтожается человек, а только то, что Из записных книжек 1908 года то, что жило в умирающем, покинуло то тело, в котором жило, но как и прежде жило, так и теперь живет во всем.

Как различны кажутся нам, когда мы думаем только об их вкусе и виде: мелкое, зеленое, жесткое лесное яблоко и крупное, румяное, нежное садовое. А то, что и в том и другом яблоке не умрет то, отчего взялось и то и другое яблоко, одно и то же и в том и другом: яблочное зернышко. То же и в людях, и во всем живом.

Суеверие науки в том, что предполагают особенный спо соб и отдел знания, называемый наукой, и особые люди, за нятые этим знанием, и непогрешимые.

Суеверие руководительства других людей.

Человек весь в грязи и не лезет из нее, а других учит, как им очищаться.

Спасать людей: спасай себя.

СТАТЬИ 1908 г.

———————— ———————— НЕ МОГУ МОЛЧАТЬ I «Семь смертных приговоров: два в Петербурге, один в Мос кве, два в Пензе, два в Риге. Четыре казни: две в Херсоне, одна в Вильне, одна в Одессе».

И это в каждой газете. И это продолжается не неделю, не месяц, не год, а годы. И происходит это в России, в той Рос сии, в которой народ считает всякого преступника несчаст ным и в которой до самого последнего времени по закону не было смертной казни.

Помню, как гордился я этим когда то перед европейцами, и вот второй, третий год неперестающие казни, казни, казни.

Беру нынешнюю газету.

Нынче, 9 мая, что то ужасное. В газете стоят короткие сло ва: «Сегодня в Херсоне на Стрельбицком поле казнены через повешение двадцать крестьян за разбойное нападение на усадьбу землевладельца в Елисаветградском уезде»*.

* В газетах появились потом опровержения известия о казни двадцати крестьян. Могу только радоваться этой ошибке: как тому, что задавлено на восемь человек меньше, чем было в первом известии, так и тому, что эта Лев Толстой Двенадцать человек из тех самых людей, трудами которых мы живем, тех самых, которых мы всеми силами развращали и развращаем, начиная от яда водки и до той ужасной лжи веры, в которую мы не верим, но которую стараемся всеми силами внушить им, — двенадцать таких людей задушены веревками теми самыми людьми, которых они кормят, и оде вают, и обстраивают и которые развращали и развращают их.

Двенадцать мужей, отцов, сыновей, тех людей, на доброте, трудолюбии, простоте которых только и держится русская жизнь, схватили, посадили в тюрьмы, заковали в ножные кан далы. Потом связали им за спиной руки, чтобы они не могли хвататься за веревку, на которой их будут вешать, и привели под виселицы. Несколько таких же крестьян, как и те, кото рых будут вешать, только вооруженные и одетые в хорошие сапоги и чистые мундиры, с ружьями в руках, сопровождают приговоренных. Рядом с приговоренными в парчовой ризе и в епитрахили, с крестом в руке идет человек с длинными во лосами. Шествие останавливается. Руководитель всего дела говорит что то, секретарь читает бумагу, и когда бумага про чтена, человек с длинными волосами, обращаясь к тем людям, которых другие люди собираются удушить веревками, гово рит что то о боге и Христе. Тотчас же после этих слов палачи, их несколько, один не может управиться с таким сложным де лом, — разведя мыло и намылив петли веревок, чтобы лучше затягивались, берутся за закованных, надевают на них сава ны, взводят на помост с виселицами и накладывают на шеи веревочные петли.

ужасная цифра заставила меня выразить в этих страницах то чувство, ко торое давно уже мучает меня, и потому только, заменяя слово двадцать словом двенадцать, оставляю без перемены все то, что сказано здесь, так как сказанное относится не к одним двенадцати казненным, а ко всем ты сячам, в последнее время убитым и задавленным людям. — Прим. Л. Н.

Толстого.

Статьи 1908 г.

И вот, один за другим, живые люди сталкиваются с выдер нутых из под их ног скамеек и своею тяжестью сразу затяги вают на своей шее петли и мучительно задыхаются. За мину ту еще перед этим живые люди превращаются в висящие на веревках мертвые тела, которые сначала медленно покачива ются, потом замирают в неподвижности.

Все это для своих братьев людей старательно устроено и придумано людьми высшего сословия, людьми учеными, про свещенными. Придумано то, чтобы делать эти дела тайно, на заре, так, чтобы никто не видал их, придумано то, чтобы от ветственность за эти злодейства так бы распределялась меж ду совершающими их людьми, чтобы каждый мог думать и сказать: не он виновник их. Придумано то, чтобы разыски вать самых развращенных и несчастных людей и, заставляя их делать дело, нами же придуманное и одобряемое, делать вид, что мы гнушаемся людьми, делающими это дело. Приду мана даже такая тонкость, что приговаривают одни (военный суд), а присутствуют обязательно при казнях не военные, а гражданские. Исполняют же дело несчастные, обманутые, развращенные, презираемые, которым остается одно: как по лучше намылить веревки, чтобы они вернее затягивали шеи, и как бы получше напиться продаваемым этими же просве щенными, высшими людьми яда, чтобы скорее и полнее за быть о своей душе, о своем человеческом звании.

Врач обходит тела, ощупывает и докладывает начальству, что дело совершено, как должно: все двенадцать человек не сомненно мертвы. И начальство удаляется к своим обычным занятиям с сознанием добросовестно исполненного, хотя и тяжелого, но необходимого дела. Застывшие тела снимают и зарывают.

Ведь это ужасно!

И делается это не один раз и не над этими только 12 ю не счастными, обманутыми людьми из лучшего сословия русско Лев Толстой го народа, но делается это, не переставая, годами, над сотня ми и тысячами таких же обманутых людей, обманутых теми самыми людьми, которые делают над ними эти страшные дела.

И делается не только это ужасное дело, но под тем предло гом и с той же хладнокровной жестокостью совершаются еще самые разнообразные мучительства и насилия по тюрьмам, крепостям, каторгам.

Это ужасно, но ужаснее всего то, что делается это не по ув лечению, чувству, заглушающему ум, как это делается в дра ке, на войне, в грабеже даже, а, напротив, по требованию ума, расчета, заглушающего чувство. Этим то особенно ужасны эти дела. Ужасны тем, что ничто так ярко, как все эти дела, совер шаемые от судьи до палача, людьми, которые не хотят их де лать, ничто так ярко и явно не показывает всю губительность деспотизма для душ Человеческих, власти одних людей над другими.

Возмутительно, когда один человек может отнять у друго го его труд, деньги, корову, лошадь, может отнять даже его сына, дочь, — это возмутительно, но насколько возмутитель нее то, что может один человек отнять у другого его душу, мо жет заставить его сделать то, что губит его духовное «я», ли шает его его духовного блага, А это самое делают те люди, ко торые устраивают все это и спокойно, ради блага людей, зас тавляют людей, от судьи до палача, подкупами, угрозами, об манами совершать эти дела, наверное лишающие их истин ного блага.

И в то время как все это делается годами по всей России, главные виновники этих дел, те, по распоряжению которых это делается, те, кто мог бы остановить эти дела, главные ви новники этих дел в полной уверенности того, что эти дела — дела полезные и даже необходимые, — или придумывают и говорят речи о том, как надо мешать финляндцам жить так, как хотят этого финляндцы, а непременно заставить их жить Статьи 1908 г.

так, как хотят этого несколько человек русских, или издают приказы о том, как в «армейских гусарских полках обшлага рукавов и воротники доломанов должны быть по цвету пос ледних, а ментики, кому таковые присвоены, без выпушки вокруг рукавов над мехом».

Да, это ужасно!

II Ужаснее же всего в этом то, что все эти бесчеловечные на силия и убийства, кроме того прямого зла, которое они при чиняют жертвам насилий и их семьям, причиняют еще боль шее, величайшее зло всему народу, разнося быстро распрост раняющееся, как пожар по сухой соломе, развращение всех сословий русского народа. Распространяется же это развра щение особенно быстро среди простого, рабочего народа по тому, что все эти преступления, превышающие в сотни раз все то, что делалось и делается простыми ворами и разбойниками и всеми революционерами вместе, совершаются под видом чего то нужного, хорошего, необходимого, не только оправ дываемого, но поддерживаемого разными, нераздельными в понятиях народа с справедливостью и даже святостью учреж дениями: сенат, синод, дума, церковь, царь.

И распространяется это развращение с необычайной быс тротой.

Недавно еще не могли найти во всем русском народе двух палачей. Еще недавно, в 80 х годах, был только один палач во всей России. Помню, как тогда Соловьев Владимир с радос тью рассказывал мне, как не могли по всей России найти дру гого палача, и одного возили с места на место. Теперь не то.

В Москве торговец лавочник, расстроив свои дела, пред ложил свои услуги для исполнения убийств, совершаемых правительством, и, получая по 100 рублей с повешенного, в Лев Толстой короткое время так поправил свои дела, что скоро перестал нуждаться в этом побочном промысле, и теперь ведет по пре жнему торговлю.

В Орле в прошлых месяцах, как и везде, понадобился па лач, и тотчас же нашелся человек, который согласился испол нять это дело, срядившись с заведующим правительственны ми убийствами за 50 рублей с человека. Но, узнав уже после того, как он срядился в цене, о том, что в других местах платят дороже, добровольный палач во время совершения казни, надев на убиваемого саван мешок, вместо того чтобы вести его на помост, остановился и, подойдя к начальнику, сказал:

«Прибавьте, ваше превосходительство, четвертной билет, а то не стану». Ему прибавили, и он исполнил.

Следующая казнь предстояла пятерым. Накануне казни к распорядителю правительственных убийств пришел неизве стный человек, желающий переговорить по тайному делу.

Распорядитель вышел. Неизвестный человек сказал:

«Надысь какой то с вас три четвертных взял за одного.

Нынче, слышно, пятеро назначены. Прикажите всех за мной оставить, я по пятнадцати целковых возьму и, будьте покой ны, сделаю, как должно».

Не знаю, принято ли было, или нет предложение, но знаю, что предложение было.

Так действуют эти совершаемые правительством преступ ления на худших, наименее нравственных людей народа. Но ужасные дела эти не могут оставаться без влияния и на боль шинство средних, в нравственном отношении, людей. Не пе реставая слыша и читая о самых ужасных, бесчеловечных зверствах, совершаемых властями, то есть людьми, которых народ привык посчитать как лучших людей, — большинство средних, особенно молодых, занятых своими личными дела ми людей, невольно, вместо того чтобы понять то, что люди, совершающие гадкие дела, недостойны почтения, делают об Статьи 1908 г.

ратное рассуждение: если почитаемые всеми люди, рассуж дают они, делают кажущиеся нам гадкие дела, то, вероятно, дела эти не так гадки, как они нам кажутся.

О казнях, повешениях, убийствах, бомбах пишут и гово рят теперь, как прежде говорили о погоде. Дети играют в по вешение. Почти дети, гимназисты идут с готовностью убить на экспроприации, как прежде шли на охоту. Перебить круп ных землевладельцев для того, чтобы завладеть их землями, представляется теперь многим людям самым верным разре шением земельного вопроса;

Вообще благодаря деятельности правительства, допуска ющего возможность убийства для достижения своих целей, всякое преступление: грабеж, воровство, ложь, мучительства, убийства считаются несчастными людьми, подвергшимися развращению правительства, делами самыми естественными, свойственными человеку.

Да, как ни ужасны самые дела, нравственное, духовное, не видимое зло, производимое ими, без сравнения еще ужаснее.

III Вы говорите, что вы совершаете все эти ужасы для того, чтобы водворить спокойствие, порядок.

Вы водворяете спокойствие и порядок!

Чем же вы его водворяете? Тем, что вы, представители хри стианской власти, руководители, наставники, одобряемые и поощряемые церковными служителями, разрушаете в людях последние остатки веры и нравственности, совершая величай шие преступления: ложь, предательство, всякого рода мучи тельство и — последнее самое ужасное преступление, самое противное всякому не вполне развращенному сердцу челове ческому: не убийство, не одно убийство, а убийства, бесконеч ные убийства, которые вы думаете оправдать разными глупы Лев Толстой ми ссылками на такие то статьи, написанные вами же в ва ших глупых и лживых книгах, кощунственно называемые вами законами.

Вы говорите, что это единственное средство успокоения народа и погашения революции, но ведь это явная неправда.

Очевидно, что, не удовлетворяя требованиям самой первобыт ной справедливости всего русского земледельческого народа:

уничтожения земельной собственности, а напротив, утверж дая ее и всячески раздражая народ и тех легкомысленных оз лобленных людей, которые начали насильническую борьбу с вами, вы не можете успокоить людей, мучая их, терзая, ссы лая, заточая, вешая детей и женщин. Ведь как вы ни старае тесь заглушить в себе свойственные людям разум и любовь, они есть в вас, и стоит вам опомниться и подумать, чтобы уви дать, что, поступая так, как вы поступаете, то есть участвуя в этих ужасных преступлениях, вы не только не излечиваете болезнь, а только усиливаете ее, загоняя внутрь.

Ведь это слишком ясно.

Причина совершающегося никак не в материальных со бытиях, а все дело в духовном настроении народа, которое изменилось и которое никакими усилиями нельзя вернуть к прежнему состоянию, — так же нельзя вернуть, как нельзя взрослого сделать опять ребенком. Общественное раздраже ние или спокойствие никак не может зависеть от того, что бу дет жив или повешен Петров или что Иванов будет жить не в Тамбове, а в Нерчинске, на каторге. Общественное раздраже ние или спокойствие может зависеть только от того, как не только Петров или Иванов, но все огромное большинство лю дей будет смотреть на свое положение, от того, как большин ство это будет относиться к власти, к земельной собственнос ти, к проповедуемой вере, от того, в чем большинство это бу дет полагать добро и в чем зло. Сила событий никак не в мате риальных условиях жизни, а в духовном настроении народа.

Статьи 1908 г.

Если бы вы убили и замучили хотя бы и десятую часть всего русского народа, духовное состояние остальных не станет та ким, какого вы желаете.

Так что все, что вы делаете теперь, с вашими обысками, шпионствами, изгнаниями, тюрьмами, каторгами, виселица ми — все это не только не приводит народ в то состояние, в которое вы хотите привести его, а, напротив, увеличивает раз дражение и уничтожает всякую возможность успокоения.

«Но что же делать, говорите вы, что делать, чтобы теперь успокоить народ? Как прекратить те злодейства, которые со вершаются?»

Ответ самый простой: перестать делать то, что вы де лаете.

Если бы никто не знал, что нужно делать для того, чтобы успокоить «народ» — весь народ (многие же очень хорошо знают, что нужнее всего для успокоения русского народа: нуж но освобождение земли от собственности, как было нужно лет тому назад освобождение от крепостного права), если бы никто и не знал, что нужно теперь для успокоения народа, то все таки очевидно, что для успокоения народа наверное не нужно делать того, что только увеличивает его раздражение.

Да вы именно это только и делаете.

То, что вы делаете, вы делаете не для народа, а для себя, для того, чтобы удержать то, по заблуждению вашему считаемое вами выгодным, а в сущности самое жалкое и гадкое положе ние, которое вы занимаете. Так и не говорите, что то, что вы делаете, вы делаете для народа: это неправда. Все те гадости, которые вы делаете, вы делаете для себя, для своих корыстных, честолюбивых, тщеславных, мстительных, личных целей, для того, чтобы самим пожить еще немножко в том развращении, в котором вы живете и которое вам кажется благом.

Но сколько вы ни говорите о том, что все, что вы делаете, вы делаете для блага народа, люди все больше и больше пони Лев Толстой мают вас и все больше и больше презирают вас, и на ваши меры подавления и пресечения все больше и больше смотрят не так, как бы вы хотели: как на действия какого то высшего собирательного лица, правительства, а как на личные дурные дела отдельных недобрых себялюбцев.

IV Вы говорите: «Начали не мы, а революционеры, а ужас ные злодейства революционеров могут быть подавлены толь ко твердыми (вы так называете ваши злодейства), твердыми мерами правительства».

Вы говорите, что совершаемые революционерами злодей ства ужасны.

Я не спорю и прибавлю к этому еще и то, что дела их, кро ме того, что ужасны, еще так же глупы и так же бьют мимо цели, как и ваши дела. Но как ни ужасны и ни глупы их дела:

все эти бомбы и подкопы, и все эти отвратительные убийства и грабежи денег, все эти дела далеко не достигают преступно сти и глупости дел, совершаемых вами.

Они делают совершенно то же, что и вы, и по тем же побу дительным причинам. Они так же, как и вы, находятся под тем же (я бы сказал комическим, если бы последствия его не были так ужасны) заблуждением, что одни люди, составив себе план о том, какое, по их мнению, желательно и должно быть устройство общества, имеют право и возможность устраивать по этому плану жизнь других людей. Одинаково заблужде ние, одинаковы и средства достижения воображаемой цели.

Средства эти — насилие всякого рода, доходящее до смертоу бийства. Одинаково и оправдание в совершаемых злодеяни ях. Оправдание в том, что дурное дело, совершаемое для блага многих, перестает быть безнравственным и что потому мож но, не нарушая нравственного закона, лгать, грабить, убивать, Статьи 1908 г.

когда это ведет к осуществлению того предполагаемого благо го состояния для многих, которое мы воображаем, что знаем, и можем предвидеть, и которое хотим устроить.

Вы, правительственные люди, называете дела революцио неров злодействами и великими преступлениями, но они ни чего не делали и не делают такого, чего бы вы не делали, и не делали в несравненно большей степени. Так что, употребляя те безнравственные средства, которые вы употребляете для достижения своих целей, вам то уж никак нельзя упрекать революционеров. Они делают только то же самое, что и вы: вы держите шпионов, обманываете, распространяете ложь в пе чати и они делают то же;

вы отбираете собственность людей посредством всякого рода насилия и по своему распоряжае тесь ею, и они делают то же самое;

вы казните тех, кого счита ете вредными, — они делают то же. Все, что вы только можете привести в свое оправдание, они точно так же приведут в свое, не говоря уже о том, что вы делаете много такого дурного, чего они не делают: растрату народных богатств, приготовления к войнам и самые войны, покорение и угнетение чужих народ ностей и многое другое.

Вы говорите, что у вас есть предания старины, которые вы блюдете, есть образцы деятельности великих людей прошед шего. У них тоже предания, которые ведутся тоже издавна, еще раньше большой французской революции, а великих людей, образцов для подражания, мучеников, погибших за истину и свободу, не меньше, чем у вас.

Так что, если есть разница между вами и ими, то только в том, что вы хотите, чтобы все оставалось, как было и есть, а они хотят перемены. А думая, что нельзя всему всегда оста ваться по прежнему, они были бы правее вас, если бы у них не было того же, взятого от вас, странного и губительного заб луждения в том, что одни люди могут знать ту форму жизни, которая свойственна в будущем всем людям, и что эту форму Лев Толстой можно установить насилием. Во всем же остальном они дела ют только то самое, что вы делаете, и теми же самыми сред ствами. Они вполне ваши ученики, они, как говорится, все ваши капельки подобрали, они не только ваши ученики, они — ваше произведение, они ваши дети. Не будь вас — не было бы их, так что, когда вы силою хотите подавить их, вы делаете то, что делает человек, налегающий всею силою на дверь, отво ряющуюся на него.

Если есть разница между вами и ими, то никак то в вашу, а в их пользу. Смягчающие для них обстоятельства, во пер вых, в том, что их злодейства совершаются при условии боль шей личной опасности, чем та, которой вы подвергаетесь, а риск, опасность оправдывают многое в глазах увлекающей ся молодежи. Во вторых, в том, что они в огромном большин стве — совсем молодые люди, которым свойственно заблуж даться, вы же большею частью люди зрелые, старые, которым свойственно разумное спокойствие и снисхождение к заблуж дающимся. В третьих, смягчающие обстоятельства в их пользу еще в том, что как ни гадки их убийства, они все таки не так холодно систематически жестоки, как ваши Шлиссель бурги, каторги, виселицы, расстрелы. Четвертое смягчающее вину обстоятельство для революционеров в том, что все они совершенно определенно отвергают всякое религиозное уче ние, считают, что цель оправдывает средства, и потому по ступают совершенно последовательно, убивая;

одного или нескольких для воображаемого блага многих. Тогда как вы, правительственные люди, начиная от низших палачей и до высших распорядителей их, вы все стоите за религию, за хри стианство, ни в каком случае не совместимое с совершаемы ми вами делами.

И вы то, люди старые, руководители других людей, испо ведующие христианство, вы говорите, как подравшиеся дети, когда их бранят за то, что они дерутся: «Не мы начали, а они», Статьи 1908 г.

и лучше этого ничего не умеете, не можете сказать вы, люди, взявшие на себя роль правителей народа. И какие же вы люди?

Люди, признающие богом того, кто самым определенным об разом запретил не только всякое убийство, но всякий гнев на брата, который запретил не только суд и наказание, но осуж дение брата, который в самых определенных выражениях от менил всякое наказание, признал неизбежность всегдашнего прощения, сколько бы раз ни повторилось преступление, ко торый велел ударившему в одну щеку подставлять другую, а не воздавать злом за зло, который так просто, так ясно пока зал рассказом о приговоренной к побитию каменьями жен щине невозможность осуждения и наказания одними людь ми других, вы — люди, признающие этого учителя богом ни чего другого не можете найти сказать в свое оправдание, кро ме того, что «они начали, они убивают — давайте и мы будем убивать их».

V Знакомый мне живописец задумал картину «Смертная казнь», и ему нужно было для натуры лицо палача. Он узнал, что в то время в Москве дело палача исполнял сторож двор ник. Художник пошел на дом к сторожу. Это было на святой.

Семейные разряженные сидели за чайным столом, хозяина не было: как потом оказалось, он спрятался, увидев незнакомца.

Жена тоже смутилась и сказала, что мужа нет дома, но ребе нок девочка выдала его.

Они сказала: «Батя на чердаке». Она еще не знала, что ее отец знает, что он делает дурное дело и что ему поэтому надо бояться всех. Художник объяснил хозяйке, что нужен ему ее муж для «натуры», для того, чтобы списать с него портрет, так как лицо его подходит к задуманной картине. (Худож ник, разумеется, не сказал, для какой картины ему нужно Лев Толстой лицо дворника). Разговорившись с хозяйкой, художник предложил ей, чтобы задобрить ее, взять к себе на выучку мальчика сына. Предложение это, очевидно, подкупило хо зяйку. Она вышла, и через несколько времени вошел и гля дящий исподлобья хозяин, мрачный, беспокойный и испу ганный, он долго выпытывал художника, зачем и почему ему нужен именно он. Когда художник сказал ему, что он встре тил его на улице и лицо его показалось ему подходящим к картине, дворник спрашивал, где он его видел? в какой час?

в какой одежде? И, очевидно, боясь и подозревая худое, от казался от всего.

Да, этот непосредственный палач знает, что он палач и что то, что он делает, — дурно, и что его ненавидят за то, что он делает, и он боится людей, и я думаю, что это сознание и страх перед людьми выкупают хоть часть его вины. Все же вы, от секретарей суда до главного министра и царя, посредствен ные участники ежедневно совершаемых злодеяний, вы как будто не чувствуете своей вины и не испытываете того чув ства стыда, которое должно бы вызывать в вас участие в со вершаемых ужасах. Правда, вы так же опасаетесь людей, как и палач, и опасаетесь тем больше, чем больше ваша ответствен ность за совершаемые преступления;

прокурор опасается больше секретаря, председатель суда больше прокурора, ге нерал губернатор больше председателя, председатель совета министров еще больше, царь больше всех. Все вы боитесь, но не оттого, что, как тот палач, вы знаете, что вы поступаете дур но, а вы боитесь оттого, что вам кажется, что люди поступают дурно.

И потому я думаю, что как ни низко пал этот несчастный дворник, он нравственно все таки стоит несравненно выше вас, участников и отчасти виновников этих ужасных преступ лений, — людей, осуждающих, других, а не себя, и высоко носящих голову.

Статьи 1908 г.

VI Знаю я, что все люди — люди, что все мы слабы, что все мы заблуждаемся и что нельзя одному человеку судить дру гого. Я долго боролся с тем чувством, которое возбуждали и возбуждают во мне виновники этих страшных преступлений, и тем больше, чем выше по общественной лестнице стоят эти люди. Но я не могу и не хочу больше бороться с этим чув ством.

А не могу и не хочу, во первых, потому, что людям этим, не видящим всей своей преступности, необходимо обличение, необходимо и для них самих, и для той толпы людей, которая под влиянием внешнего почета и восхваления этих людей одобряет их ужасные дела и даже старается подражать им. Во вторых, не могу и не хочу больше бороться потому, что (от кровенно признаюсь в этом) надеюсь, что мое обличение этих людей вызовет желательное мне извержение меня тем или иным путем из того круга людей, среди которого я живу и в котором я не могу не чувствовать себя участником совершае мых вокруг меня преступлений.

Ведь все, что делается теперь в России, делается во имя общего блага, во имя обеспечения и спокойствия жизни лю дей, живущих в России. А если это так, то все это делается и для меня, живущего в России. Для меня, стало быть, и нище та народа, лишенного первого, самого естественного права человеческого — пользования той землей, на которой он ро дился;

для меня эти полмиллиона оторванных от доброй жиз ни мужиков, одетых в мундиры и обучаемых убийству, для меня это лживое так называемое духовенство, на главной обя занности которого лежит извращение и скрывание истинно го христианства. Для меня все эти высылки людей из места в место, для меня эти сотни тысяч голодных, блуждающих по России рабочих, для меня эти сотни тысяч несчастных, мру Лев Толстой щих от тифа, от цинги в недостающих для всех крепостях и тюрьмах. Для меня страдания матерей, жен, отцов изгнанных, запертых, повешенных. Для меня эти шпионы, подкупы, для меня эти убивающие городовые, получающие награду за убий ство. Для меня закапывание десятков, сотен расстреливаемых, для меня эта ужасная работа трудно добываемых, но теперь уже не так гнушающихся этим делом людей палачей. Для меня эти виселицы с висящими на них женщинами и детьми, мужиками;

для меня это страшное озлобление людей друг против друга.

И как ни странно утверждение о том, что все это делается для меня и что я участник этих страшных дел, я все таки не могу не чувствовать, что есть несомненная зависимость меж ду моей просторной комнатой, моим обедом, моей одеждой, моим досугом и теми страшными преступлениями, которые совершаются для устранения тех, кто желал бы отнять у меня то, чем я пользуюсь. Хотя я и знаю, что все те бездомные, оз лобленные, развращенные люди, которые бы отняли у меня то, чем я пользуюсь, если бы не было угроз правительства, произведены этим самым правительством, я все таки не могу не чувствовать, что сейчас мое спокойствие действительно обусловлено всеми теми ужасами, которые совершаются те перь правительством.

А сознавая это, я не могу долее переносить этого, не могу и должен освободиться от этого мучительного положения.

Нельзя так жить. Я, по крайней мере, не могу так жить, не могу и не буду.

Затем я и пишу это и буду всеми силами распространять то, что пишу, и в России и вне ее, чтобы одно из двух: или кончились эти нечеловеческие дела, или уничтожилась бы моя связь с этими делами, чтобы или посадили меня в тюрьму, где бы я ясно сознавал, что не для меня уже делаются все эти ужа сы, или же, что было бы лучше всего (так хорошо, что я и не Статьи 1908 г.

смею мечтать о таком счастье), надели на меня, так же как на тех двадцать или двенадцать крестьян, саван, колпак и так же столкнули с скамейки, чтобы я своей тяжестью затянул на своем старом горле намыленную петлю.

VII И вот для того, чтобы достигнуть одной из этих двух целей, обращаюсь ко всем участникам этих страшных дел, обраща юсь ко всем, начиная с надевающих на людей братьев, на женщин, на детей колпаки и петли, от тюремных смотрителей и до вас, главных распорядителей и разрешителей этих ужас ных преступлений.

Люди братья! Опомнитесь, одумайтесь, поймите, что вы делаете. Вспомните, кто вы.

Ведь вы прежде, чем быть палачами, генералами, проку рорами, судьями, премьерами, царями, прежде всего вы люди.

Нынче выглянули на свет божий, завтра вас не будет. (Вам то, палачам всякого разряда, вызывавшим и вызывающим к себе особенную ненависть, вам то особенно надо помнить это.) Неужели вам, выглянувшим на этот один короткий миг на свет божий — ведь смерть, если вас и не убьют, всегда у всех нас за плечами, неужели вам не видно в ваши светлые минуты, что ваше призвание в жизни не может быть в том, чтобы мучить, убивать людей, самим дрожать от страха быть убитыми, и лгать перед собою, перед людьми и перед богом, уверяя себя и лю дей, что, принимая участие в этих делах, вы делаете важное, великое дело для блага миллионов? Неужели вы сами не зна ете, — когда не опьянены обстановкой, лестью и привычны ми софизмами, что все это — слова, придуманные только для того, чтобы, делая самые дурные дела, можно было бы считать себя хорошим человеком? Вы не можете не знать того, что у вас, так же как у каждого из нас, есть только одно настоящее Лев Толстой дело, включающее в себя все остальные дела, — то, чтобы про жить этот короткий промежуток данного нам времени в со гласии с той волей, которая послала нас в этот мир, и в согла сии с ней уйти из него. Воля же эта хочет только одного: люб ви людей к людям.

Вы же, что вы делаете? На что кладете свои душевные силы? Кого любите? Кто вас любит? Ваша жена? Ваш ребе нок? Но ведь это не любовь. Любовь жены, детей — это не че ловеческая любовь. Так, и сильнее, любят животные. Челове ческая любовь — это любовь человека к человеку, ко всякому человеку, как к сыну Божию и потому брату.

Кого же вы так любите? Никого. А кто вас любит? Никто.

Вас боятся, как боятся ката палача или дикого зверя. Вам льстят, потому что в душе презирают вас и ненавидят — и как ненавидят! И вы это знаете и боитесь людей.

Да, подумайте все вы, от высших до низших участников убийств, подумайте о том, кто вы, и перестаньте делать то, что делаете. Перестаньте — не для себя, не для своей личности, и не для людей, не для того, чтобы люди перестали осуждать вас, но для своей души, для того Бога, который, как вы ни заглу шаете его, живет в вас.

31 мая 1908 г.

Ясная Поляна Статьи 1908 г.

БЛАГО ЛЮБВИ (Обращение к людям братьям) Милые братья, особенно те, кто теперь у нас в России бо рется за такое или иное никому не нужное государственное устройство. Нужно тебе, милый брат, кто бы ты ни был, царь, министр, работник, крестьянин, нужно тебе одно. Это одно — прожить тот неопределенно короткий миг жизни так, как это го хочет от тебя тот, кто послал тебя в жизнь.

Мы все знаем, и я всегда смутно чувствовал это, и чем даль ше в жизни, тем яснее;

теперь же, с нынешнего дня, когда я в первый раз ясно почувствовал такую же, как для живого чело века близость завтрашнего дня, естественную близость смерти, не только не страшной, но такой переход, который так же есте ственен и благ, как переход к завтрашнему дню, — теперь, по чувствовав это, мне и страшно и, главное, странно думать о той ужасной ненавистнической жизни, которой живет теперь боль шинство из нас, людей, рожденных для любви и для блага.

Кто мы, что мы? Ведь только ничтожные, могущие всякую минуту исчезнуть слабые существа, выскочившие на мгнове ние из небытия в жизнь прекрасную, радостную, с небом, сол нцем, лесами, лугами, реками, птицами, животными, блажен Лев Толстой ством любви и к близким, и к своей душе, к добру и ко всему живому... И что же? Мы, существа эти, не находим ничего луч шего, как то, чтобы этот короткий, неопределенный каждую минуту могущий прерваться миг жизни отдавать на то, что бы, изуродовав десятиэтажными домами, мостовыми, дымом, копотью, зарыться в эти трущобы, лезть под землю, добывать камни, железо для того, чтобы строить железные дороги, раз возящие по всему миру ненужных никому людей и ненуж ные товары, и, главное, вместо радостной жизни, жизни люб ви, ненавидеть, бояться, мучать, мучаться, убивать, запирать, казнить, учиться убивать и убивать друг друга.

Ведь это ужасно!

Те, кто делают это, говорят, что все это они делают для того, чтобы избавиться от всего дурного и, что еще лживее, — гово рят, что они делают это для того, чтобы избавить людей от зла, что они, делая это, руководятся любовью к людям.

Милые братья, опомнитесь, оглянитесь, подумайте о сво ей слабости, мгновенности, о том, что в этот неопределенный, короткий срок жизни между двумя вечностями или, скорее, безвременностями, жизни, не знающей высшего блага, чем любовь, — подумайте о том, как безумно не делать, что вам свойственно делать, а делать то, что вы делаете.

Вам в вашем невольном поддерживаемым общественным мнением затемнении кажется, что все то, что вы делаете, есть неизбежное условие жизни людей нашего времени, что то, что вы делаете, это участие в всемирной жизни человечества, что вы не можете не делать того, что все делали и делают и счита ют необходимым делать. Но ведь хорошо бы было думать так, если бы то, что вы делаете, совпадало с требованиями вашей души, если бы это давало благо вам и другим людям. Да ведь этого нет. Жизнь мира, человечества всего, как она идет те перь, требует от вас злобы, участия в делах нелюбви к одним братьям ради других, не дает блага ни другим, ни вам.

Статьи 1908 г.

«Но мы работаем для будущего», говорят на это. Но поче му жизнью любви в настоящем, сейчас, жертвовать ради не известной нам жизни будущей?

Разве не очевидно, какое это странное, губительное суеве рие. Я знаю, несомненно знаю, что жизнь — в любви и законе Бога и требовании моего сердца и дает благо мне и другим, и вдруг какие то отвлеченные рассуждения заставят меня от казаться от верного несомненного блага моего, обязанности, закона моего... Ради чего? Ни чего. Ради обычая, привычки, подражания.

Пусть только борец за «свободу» или «порядок» положит одну сотую тех усилий, тех жертв, которые он полагает на борь бу ради своей цели, — на увеличение любви в себе и других, и он — не так, как при деятельности борьбы, где не видны по следствия, а только ожидаются, а тот час же и увидит плоды своей любовной деятельности не только в себе: в великой ра дости любви, но и в следах, которые неизменно на других лю дях оставляет эта деятельность.

Милые братья, опомнитесь, освободитесь от той ужасной инерции заблуждения (заблуждения, что борьба, животная борьба, может быть свойственна и не губительна человеку);

и вы узнаете радость, благо, святость жизни, ненарушимые ни чем: ни нападками других людей, потому что нападки эти бу дут только поводом усиления любви, ни страхом смерти, по тому что для любви нет смерти.

Милые братья, не смею говорить: «поверьте, поверьте мне», не верьте, но проверьте то, что я говорю, проверьте хоть один день.

Хоть один день, оставаясь в тех условиях, в которых застал вас день, поставьте себе задачей во всяком деле этого дня руково диться одной любовью. И я знаю, что сделай это вы, вы уже не вернетесь к старому, ужасному, губительному заблуждению.

Об одном прошу вас, милые братья: усумнитесь в том, что та жизнь, которая сложилась среди нас, есть та, какая должна Лев Толстой быть (жизнь эта есть извращение жизни), и поверьте, что любовь, только любовь выше всего: любовь есть назначение, сущность, благо нашей жизни, что то стремление к благу, ко торое живет в каждом сердце, та обида за то, что нет того, что должно быть: благо, — что это законное чувство должно быть удовлетворено и удовлетворяется легко, только бы люди не считали, как теперь, жизнью то, что есть извращение ее.

Милые братья, ради вашего блага, сделайте это: усумни тесь в той, кажущейся вам столь важной внешней жизни, ко торой вы живете, поймите, что, не говоря уже о личной славе, богатстве и т. п., все те воображаемые вами устройства обще ственной жизни миллионов и миллионов людей, все это нич тожные и жалкие пустяки в сравнении с той душой, которую вы сознаете в себе в этот короткий миг жизни между рожде нием и смертью и которая не переставая заявляет вам свои требования. Живите только для нее и ею, тою любовью, к ко торой она зовет вас, и все те блага и вам, и всем людям, о кото рых вы только можете мечтать, и в бесчисленное число раз больше приложатся вам.


Только поверьте открытому и зовущему вас к себе благу любви.

Лев Толстой 21 августа 1908.

Я думал, что умираю в тот день, когда писал это. Я не умер, но вера моя в то, что я высказал здесь, остается та же, и я знаю, что не изменится до моей смерти, которая во всяком случае должна наступить очень скоро.

ПРИЛОЖЕНИЯ ———————— ———————— Д.П. Маковицкий ЯСНОПОЛЯНСКИЕ ЗАПИСКИ. У ТОЛСТОГО. 1904 — 1910.

1908 г. * 1 января. Л.Н. вынес «Мысли мудрых людей», и Андрей про чел вслух 1 января. Гусев сказал, что в тюрьме «Круг чтения» — приятная книга, что надо бы ее узаконить для тюрем, чтобы в каж дой была. Отвечает на мысли, которые там возникают у людей.

Л. Н.: Она нам подходит, мы все в тюрьме.

4 января. …Сегодня Л.Н. получил три письма, про которые сказал: Из всех сквозит раздражение: отсутствие нравственных основ, их заменяет раздражение. Люди думают, что у них есть то, во имя чего можно раздражаться;

что если я раздражен, я имею на это право.

5 января. [Письмо с вопросом о том, «как можно не вмеши ваться, когда правительство казнит»]. Л.Н. ответил: «Кто тебя поставил решать эти вопросы? Почему нужно решать так, что для общества нужно, чтобы вешали или чтобы прощали?»

* Литературное наследство. — М., 1979. — Т. 90. — Кн. 3. — Прим. сост.

Лев Толстой — Мне их обоих одинаково жалко, — сказал Л.Н., — И Сто лыпина, и экспроприатора.

[Письмо от Уgо Аrlоttа.] Описывает свое посещение Ясной Поляны и приводит свой разговор с Л. Н. о непротивлении злу.

Это учение кажется ему противным природе человека. Л.Н. по этому поводу сказал:

— Они (журналисты, как Arlotta) в узком кружке своей га зеты не знают, что были Эпиктет, Марк Аврелий, Будда, что воз ражения были уже сделаны и опровергнуты.

7 января. Л.Н.: …У нас у каждого столько своих грехов, не достатков, что не доберешься. А все хотим устраивать благо дру гих. Это такое суеверие.

[О Люси Малори.] Ее журнал лучше сотен других. Девятьсот девяносто девять тысячных печатного вредно. Все внушаем, и нам внушают... Люди могут быть доведены до слабости, что под даются внушению.

Л.Н.: У меня работа, «Круг чтения», так подвигается! В заг лавии дней будет ясное миросозерцание мое. Теперь дошел до десятого числа.

10 января. Л.Н.: Контраст — жизнь революционеров:

мрачность, озлобление и самоотвержение. Без религиозного начала человек всегда легко подчиняется царствующему те чению.

12 января. Получает огромное количество писем, брошюр, книг, газет. С нового года: «Новое время», «Слово», «Русь», «Го лос Москвы», «Русские ведомости», «Русско слово», «Бирже вые ведомости», «Сибирские отголоски» (Иркутск), «Голос Са мары».

13 января. Л.Н.: Я нынче захватил нечаянно «Русь». Восемь смертных казней! Это ужасно! Я читаю «Новое время», а оно про казни только мельком упоминает. Не надо его читать. Сколько смертных казней в год?

Приложения 14 января. Л.Н.: Вы, молодые, доживете до того, что увиди те, чем кончится нынешняя революция. Когда придете туда, ска жите нам.

15 января. Заговорили о христианском и об общественном жизнепонимании.

Л.Н. ответил:

— Первое, несомненно. В старости религиозное сознание возьмет верх у всех людей и, убежден, в час смерти.

И Л.Н. рассказал сравнение приблизительно так: люди все стоят перед великой тяжестью, которую им нужно поднять;

вот, например, этот стол, кругом которого сидим. Есть у нас у каждо го религиозное сознание — рычаг, которым, если будем действо вать, сдвинем стол. Но мы бросаем рычаг, вскакиваем на стол, начинаем цепляться за него руками, стараясь поднять его, и не только ничего не сделаем, но собою увеличим тяжесть. Это дела ют все революционеры. Им видеть самодовольного, бросающего рычаг и сложа руки сидящего трудно, но они ухудшают положе ние. Желаем царствия Божия, оно в нас, как же его внешними средствами достичь? Надо любить и терпеть.

— Другое, что в старости несомненно, — говорил дальше Л.Н., — что истина должна быть проста. Иоанн в старости лет не говорил другого, как: «дети, любите друг друга».

18 января. Вечером В. Г. Чертков читал Л.Н. из своего жур нала «Свободное слово» и книги «Наша революция» выдержки, которые войдут в его новую статью о стеснениях свободы совес ти в России новыми циркулярами (после 17 апреля и 17 октября 1905 г.).

19 января. Л.Н.: Я как раз пишу теперь о том, что старые мудрецы, браминские, китайские, указали, что страсти мешают проявлению любви. Но есть одно, чего прежние мудрецы не ука зали (а указал Христос), это есть непротивление злу злом, и он показал главную черту любви, то, что для меня уясняет силу любви. И вдруг являются люди, отрицающие эту черту.

Лев Толстой Л.Н.: Когда держалось это (существующий строй) гипнозом, можно было его удержать, но когда это держится силой — тогда нельзя.

9 марта. Л.Н. сказал:

– Я читал теперь Бернарда Шоу. Очень умно. Он за социа лизм против анархизма. Мне это очень интересно. Он выставля ет слабые стороны социализма. Два главных имени социализма и анархизма — Бакунин и Кропоткин — русские. Это авторите ты, с которыми не спорят. Бернард Шоу очень даровит. Его дра мы, рассказы и особенно статьи даровиты.

Л.Н. хотел прочесть вслух что нибудь и стал читать из «На шего журнала» описание Гельсингфорса Куприна. Читал спеш но строк 30 и бросил — неинтересно.

Потом рассуждал Л.Н., как это Финляндию, Польшу с одной стороны, русские, с другой — пруссаки и австрийские немцы хотят проглотить. На что это, кому это нужно?

Софья Андреевна: Никому...

Л.Н.: Меньшиков не этого мнения.

Потом Л.Н. вспомнил, что в «Руси» (теперь с четверть года читает не «Новое время», а «Русь») перепечатано о том, как хра нятся рукописи Л.Н. у Черткова в Крайсчерче (в Англии). Гу сев прочел вслух. Прочел место: «Теперь, при преклонном воз расте его, опасность конфискации или обыска, надо полагать, миновала. Беспокоит нас в этом отношении только Союз русского народа, который, как известно, в своей дикости не знает границ.

С этой стороны всего можно ожидать».

10 марта. Понедельник. Л. Н. после болезни, начавшейся дней восемь тому назад, первый раз поехал верхом....

За обедом Софья Андреевна разговорилась о чествовании летия Л.Н., какие есть проекты: дешевое издание сочинений, устройство читален, высаживание деревьев и т. д. Я припомнил, что предлагает Вл. Поссе («Новое время», 8 марта). Л.Н. вспом нил его по сотрудничеству в гайдебуровской «Неделе».

Приложения Потом я прочел Л.Н. о побоище в Черновой 21 октября («Blutbad bei Kirchenweine») и о суде над черновцами. Л.Н. вни мательно слушал и задавал вопросы. Был потрясен и возмущен, делал замечания, что творится такое и в стране конституцион ной, не в одной России. Но казалось ему слишком односторонне написанным, не хотелось верить, чтобы черновцы были так не винны, пассивны, как описано в прочтенной статье.

Л.Н.: Послать бы в газету.

Я спросил Л.Н., не поместит ли он этот образец государствен ного насилия над невинными людьми в свою новую статью.

(Л.Н. сам в декабре говорил об этом.) Л.Н. допускал возмож ность, что поместит, и особенно потому, что это недавнее проис шествие.

12 марта. Среда. Л.Н.: Читали Вы «Письма к ближним»

Меньшикова? В них письмо Чехова к нему. Интересно, что он пишет о себе, что он, Чехов, неверующий. Очень интересен все гда мне был он — как и многие — тем странным отношением «по жалуйста, не трогайте меня» (не говорите про христианство), которые боятся, что христианство расторгнет его спокойствие, которое он себе устроил.

Софья Андреевна вырезывала из газет, что пишут по поводу ожидаемого юбилея 80 летия Л.Н. со дня рождения, и говорила, что ежедневно, в каждом номере газеты есть статья.

17 марта. Л.Н. говорил Гусеву, что если бы общественное мнение было таково, что нельзя было бы писать за деньги, то сразу бы прекратились такие газеты, какие есть.

По поводу газетных толков, приготовлении к чествованию 80 летия Л.Н. говорили, что они могут переутомить Л.Н. … 19 марта. Наживин желал бы издать все места из коррес понденции Л.Н., касающиеся юбилея, не называя лиц, и напе чатать эти места хотя бы через Меньшикова, фельетон которого о юбилее Толстого, чтобы его не праздновать, ему очень понра вился.

Лев Толстой 20 марта. Л.Н.: Излечиваюсь от тщеславия, не дорожу сла вой... Прежде искал в газетах, где обо мне писано, теперь отво рачиваюсь;

скорее другое место посмотрю.

Л.Н. почтой получил книгу московского митрополита Инно кентия, что обращал сибирских инородцев, лично ездил к ним:

«Указание пути в царствие небесное». М., 1900.

Наживин вспомнил, что японцы в начале войны писали:

«Разве жалко Россию? В ней ничего хорошего, кроме любимого Толстого».

Л.Н. говорил, что в озверении виновны и казни.

— Разве, — сказал Л.Н., — это может проходить даром, что в день шесть казней? Это делают правительственные люди, благо словляют священники.

Л.Н. говорил Марии Александровне очень наглядно, просто, убедительно, ласково:

— Как это люди не живут любовью? Как естественно, а муча ются.

Л.Н.: Как идет везде невидимая работа, но та самая, кото рая нужна. Работает мысль, и какая мысль — такие будут по ступки.

25 марта. Вторник. Благовещение. Приехал Н.В. Давыдов, рассказал, что должен был выйти в отставку. Требовали от его суда смертных приговоров (политических), он не хотел... Еще говорили, что его не любят за то, что он в дружбе с Л.Н. Толстым и в родстве с Трубецкими, Евгением и Сергеем.


Говорили про юбилей. Давыдов — тоже член московского юбилейного Комитета, и хотят его выбрать председателем. На мерен принять председательство, дать иное назначение.

28 марта. Пятница. Александра Львовна получила письмо от С.А. Стахович. Выражает радость по поводу письма Л.Н. ее брату Михаилу Александровичу о том, что не желает празднова ния юбилея. Пишет, что, когда Михаил Александрович сообщил это Комитету, один, некто Аничкин «обыскался» (нашелся), вос Приложения кликнув: «Еще раз Лев Толстой не дает себя использовать для освободительного движения». Как характерно!

31 марта. Л.Н. спросил Илью Львовича, какие газеты чи тает...

Л.Н.: Я читаю две крайние: «Русь» и «Новое время». «Русь» — из за краткого означения событий в заголовке крупным шриф том: «Шесть казней, три смертных приговора...».

Л.Н. говорил об общине, что у нее основной принцип хорош, что земля общая и что грех разрушать ее, вводить собственность на землю.

Разговор о борьбе между обществами мужиком и Крестьянс ким банком...

Л.Н. очень внимательно слушал, переспрашивал, был очень тронут, задет, потом говорил:

— Возмущает меня это коверканье жизни крестьян. Такая дрянь — Васильчиков и эти Столыпины. Крестьяне, которые лучше, умнее, полезнее их... Как смеют на себя брать, решать эти ерники петербургские то, что крестьяне лучше их понимают?

Какая дерзость — ломать крестьянскую общину! Даже эти со циал демократы, они должны бы об этом писать.

Л.Н.: Когда говорят неверно о моем нравственном (учении), тогда мне неприятно. Но написать (обо мне лично) могут нехо рошо — мне все равно. 1 апреля. Л.Н.: Такая мания — это писа тельство. За деньги писать. Это как есть, когда не хочется, или как проституция, когда не хочется предаваться разврату.

5 апреля. Люди лишились сдерживающего начала, вырабо танного веками. Когда веришь в церковное учение, сдерживаю щее начало есть — тогда это хорошо. Когда не веришь в церков ное учение, надо верить в другое (где сдерживающее начало тоже есть). Когда ничего нет (никакого сдерживающего начала), тог да спускаешься на ступень животного.

— Надо отрешиться от мысли, что я устрою жизнь других лю дей... Как же тысячи, десятки тысяч устроят миллионы? Всегда Лев Толстой всякий по своему устраивается. Энергию свою направить на то, чтобы воздействовать на себя, на любовь, этим я сближаюсь со всем миром.

И Л.Н. говорил дальше, что тем, что человек думает только о своем отношении к Богу, старается исполнять Его волю, он не вольно содействует устройству мира, только это делается други ми путями, а не по преднамеренной программе. Чем больше че ловек самостоятелен, тем скорее должен прийти к этому.

9 апреля. Л.Н. говорил, что, живя в деревне, он сведущ в том, что делается, через письма, которые получает. Теперь по поводу юбилея ежедневно получает ругательные от черносотенцев, ут верждающих, что он продался жидам, получил от них куш.

[О Будде.] — Какое высокое учение! С его учением случилось то же, что с Христовым. Его отвлеченное учение загромоздили храмами, обрядами, учением о будущей жизни... Нравственное учение Будды очень высокое, у китайцев вошло в нрав: терпеть, не воз давать злом за зло.

Л.Н. говорил, что главное — непротивление злу;

любовь в себе увеличивать:

— Иду, подвернется под ноги собака — рассержусь на нее, уже нарушил любовь. Мы, вы, я, Душан Петрович счастливы, что мы такие (понимаем непротивление злу), но как же требо вать от других, чтоб они так же признавали его, если не доросли до этого. Тут надо терпение — подождать, пока до него дорастут.

Принуждать их, как правительство делает, — выйдет одна на ружная видимость, в душе же тех людей останется злоба, как и была. Надо допущение свободы, самобытности. Мы (вы, я, Ду шан Петрович) в главном сходимся, но каждый своим путем при шел к этому своему убеждению, и мы различны. Такое допуще ние свободы, самобытности, как в отношении к вам, так — ко всем и к детям. Дети такие же самобытные существа, как мы, взрослые. Насилием воздействовать на них так же не должно, Приложения как насилием воздействовать на вас. Это говорил Л.Н. к тому, что мы не должны сердиться на людей потому, что они не такие, какими мы их желаем видеть;

что надо себя вести с людьми лю бовно, не противиться злу.

10 апреля. Л.Н. говорил, что определение задачи искусства — рабски подражать природе — это такая же крайность, как та, что искусство — в том, чтобы писать, что придет в голову (как Анд реев пишет). Это две крайности. Искусство должно выражать такое состояние души, которое было бы общее всем. Искусство вызывает известное душевное состояние, настроение чувства — только это и есть искусство....

— Искусство не только подражание природе, а отношение, которое соединяет всех. Надо, чтобы своя мысль была глубока. — Красота, добро и правда — это старинная гегелевская троица.

12 апреля. Вчера Л.Н. сказал Александре Львовне, что кон чил в первой редакции «Всему бывает конец», что теперь оста лось только поправлять, а на следующий день попросил ее пере писать всю статью начисто. Стало быть, последние дни, как все гда, когда кончает статью, особенно усиленно работал, напрягал мысль.

13 апреля. Праздник светлого воскресения....Говорили о праздновании Пасхи. Л.Н. взял почту. Через короткое время вернулся с номером «Руси»:

— Вот эти празднуют хорошо! Четыре казни в Нижнем Нов городе, один смертный приговор. А вы говорите, — обращаясь к Михаилу Сергеевичу, — умирать не надо. Поскорее умереть! — сказал с ударением, донятый новыми казнями.

14 апреля. Л.Н. хочет писать про казни. На днях просил Николаева узнать про дворника, исполнявшего должность па лача в Москве.

Л.Н. говорил о письме гимназиста, просящего совета, как избавиться от лени. Л.Н. ответил, что, может быть, его лень есть Лев Толстой просто отвращение к бессмысленным предметам учения в гим назии. Л.Н. заметил:

— Самое обычное. Энергия бывает во имя тщеславия, людс кой славы.

Л.Н. говорил про обвинительный акт Молочникова, в кото ром передано очень верно «вредное» содержание книг: «Письма к фельдфебелю», «Памяток» и других, которые он распростра нял. Так хорошо изложено в нем, в чем они полезны. Только нужно переменить слово «вредное» на «полезное». Молочнико ва хотят судить за распространение их.

Читали записанный Л.Н. в 1865 г. сон о том, что русскому народу предстоит освободить землю от собственности.

20 апреля. Теперь Л.Н., больше чем когда либо уверен, что ему мало жить осталось, и потому «надо торопиться», старается работать. Александра Львовна и Варвара Михайловна не поспе вают переписывать.

Говорили о том, какая эпидемия «идти на курсы», чтобы быть полезным народу. Л.Н.: Какая дерзость «быть полезным наро ду»! Мне 80 лет, а я не умею быть полезным народу. Стараться не делать мерзостей. Вот это хорошо.

21 апреля. Л.Н.: Сон — семь восемь часов огромной важно сти. Утром, в самое время после пробуждения, работа для меня самая драгоценная: записи в книжечку.

Л.Н. пошутил, что нехорошо иметь друзей докторов, затруд нительно умереть, чтобы их не обидеть. «А наше дело стариков ское — умирать спокойно, смиренно».

Л.Н.: Я получил письмо с вопросом, кому следовать: Санину или Христу?

— С точки зрения 80 летнего старика мир кажется сумасшед шим домом. Бывшее отношение к жизни осталось, а она ушла вперед. Это мне так очевидно, как, наблюдая молодого человека, который мотает наследство, можно предвидеть, что из него бу Приложения дет;

что если не будет новой основы, другого отношения к жиз ни, он пойдет на верную гибель.

Л.Н.: Любовь — закон выше всякого, он ни при каких усло виях не может быть нарушен... нравственный закон — высший закон;

потому что свойственно дать благо и тем людям, которые его исполняют, и окружающим.

Всякие страдания на пользу. А страдания нравственные, от того, что человека ругают, это всегда на пользу.

Л.Н. рассказал суть его статьи «Всему бывает конец», что наши страдания оттого, что у нас нет общего религиозного убеж дения.

Л.Н.: Зачем говорить о железных дорогах, а не о главном: если бы не было земельной собственности, капитал не имел бы и од ной двухсотой доли того влияния, какое имеет теперь. Очевид но, основное — земельная собственность, а то не было бы так, что никто ни в печати, ни в Думе слова не промолвит о ней.

30 апреля. Л.Н. — за обедом — о социализме. Спросил, ка кая разница между Бернштейном и Марксом. Никто не знал.

Л.Н. читал «ученых социалистов».

1 мая. Л.Н. дал прочесть выписку из Геккеля, присланную ему Е.И. Поповым, о том, что смертная казнь полезна для поро ды человеческой: убивают вредных членов общества...

Л.Н.: Вреднее Геккеля нет деятелей.

4 мая. Л.Н. о роли правительства.

— Учреждение, которое оправдывается тем, что оно заботит ся о благе народа, торгует водкой. Стыда нет!

6 мая. [Разговор и «Санине» Арцыбашева и Леониде Андрееве.] Л.Н.: Нехудожественное. Когда в такте три фальшивые ноты — не музыка. Во всякой добродетели самоотречение, само забвение есть первое дело, так и в искусстве. Писатель не дол жен быть виден, а тут Андреев, Арцыбашев — себя вперед тис нуть. А мне никакого дела до них нет.

Лев Толстой 8 мая. Стасюлевич стал присылать «Вестник Европы».

11 мая. Л.Н. читал «Вестник Европы», январь апрель 1908, две статьи, касающиеся Герцена, и там же просмотрел роман «За границей» из жизни революционеров... Л.Н. сказал, что приго дится для его работы, которую сейчас пишет и которая никогда не будет завершена.

13 мая. Л.Н. после вчерашнего впечатления от рассказов Муравьева о смертных приговорах и казнях и под впечатлением фотографии казней в Сибири (там днем совершаются, в России же ночью) и сегодня полученного письма Молочникова, что его выпустили только на десять дней (на поруки, друзья сложились и внесли 3 000 р.), и под впечатлением на днях прочтенной ру кописи о казнях — Л. Семенова, — Л.Н. сегодня написал статью в десять ремингтонных страниц, вроде открытого письма — го рячий, сам собой вырвавшийся у него выстраданный вопль про тив смертных казней, резко нападая на Щегловитова (министр юстиции), П.А. Столыпина и Николая Романова. Не могу себе представить, как они отнесутся к Л.Н. за такое уличение их в бесчеловечности, глупости. Думаю, что, по крайней мере, сдела ют обыск и домашний арест.

Л.Н. прочел вслух о цели социалистов революционеров: ос вободить 130 миллионов русских от абсолютистского ига и по том работать на осуществление свободной жизни.

Л.Н.: Ребячество. — И отложил книгу. [Разговор о револю ционерах вообще.] Л.Н.: У них есть гордость: «Моя партия уст роит». Им в одном нельзя отказать: у них есть искреннее негодо вание против зла.

21 мая. С. А. Стахович передала о каком то обществе мира в Москве, которое не совсем против солдатства, но за ограниче ние войн. Григорий Петров играет там какую то роль;

они хо тят иметь своим членом Л.Н ча, и спрашивают Л.Н.: могут ли его выбрать?

Приложения Л.Н.: Это вроде Гаагской конференции. — И сказал, что не хочет им быть. — Тут фарисейство, лицемерие величайшее. Ка кие могут быть ограничения нравственных требований? Вопро сы нравственные абсолютны. Не убивать — никогда, не прелю бодействовать — никогда. Никаких ограничений. 99% из всего зла делается во имя практических выгод (соображений). Это мне до такой степени ясно.

Сегодня в «Русских ведомостях» опровержение, что не казней было, как Л.Н. читал в «Руси» и вписал в сегодня окон ченную статью «Не могу молчать», а 12.

1 июня. Л.Н.: Жалко мне слышать о Кони (что он за смерт ную казнь). Вопросы смертной казни чисто субъективны: могу ли участвовать в том или нет. Тем и хороши нравственные воп росы, что они решают все безапелляционно.

Л.Н. говорил Гусеву, что одну длинную главу из «Не могу молчать» совсем выкинул. Завтра возьмемся за «Всему бывает конец».

— Главное в поправлении — выкидывать, — сказал Л.Н. — Когда только что написано, жалко выпускать, оно связано еще с тобой пуповиной;

когда же статья отлежится, как теперь «Всему бывает конец» (Л.Н. не заглядывал в нее одну две недели), то станет видно, что можно выкинуть.

Л.Н. говорил с удивлением о новых типографских машинах:

чем глупее люди становятся, тем более средств для распростра нения их глупостей.

7 июня. Л.Н.: Все мудрые люди говорят, что не надо говорить о дурных делах, а газеты о другом и не пишут.

Александра Львовна стала говорить, что газеты подбира ют самое дурное, а что есть хорошего в жизни, того не заме чают.

Л.Н.: Хорошее дело молчит (не кричит), это свойство его.

Л.Н. где то читал, что правительство уже перевешало с янва ря 1907 г. до сих пор 2000 человек.

Лев Толстой Л.Н.: Это уже столько, сколько было казнено во Французс кой революции.

9 июня. С графиней Зубовой о царе и Столыпине:

Л.Н.: Этих людей — государя — жалко. Он поставлен в это положение. Ему Пуришкевич и другие убежденные люди не по зволят отказаться. Они скажут, что царствовать, смертные при говоры выполнять — это нужно, а Столыпин — делает карьеру.

Я его невольно любил, но чем дальше вижу (что делает), тем жальче. Его нельзя не упрекнуть.

16 июня. Л.Н.: Закон жить в любви со всеми тем и хорош, что его всегда можно исполнять: и когда некогда, и с больной печенью.

17 июня. Л.Н.: Дочитываю «Герцена»: польское восстание, «Колокол» перестает иметь прежнее значение, Герцен путеше ствует. Ему под 60 лет, начинают бродить серьезные мысли. Вер но описывает полное одиночество путешественника где нибудь в Италии, в гостинице. Я это испытывал. В России (дома) такого одиночества нет.

— Чешихин (Ветринский, автор книги «Герцен») — социа лист. Он с точки зрения социализма пишет, но добросовестно, — сказал Л.Н....А Герцен был глубже, чем социалист.

20 июня. Л.Н. спросил: — Что нового в газетах? Молоствов ответил, что ничего, одни смертные казни каждый день. Голь денвейзер рассказал про политические события в Персии. Л.Н.

спрашивал, есть ли в меджлисе партии за шаха и против шаха, и эти события ему интересны.

Л.Н. просматривал почту;

журнал «Review of Religions» из Пенджаба.

Л.Н.: Я несколько дней пишу письмо индусу. Они (индусы, часть их) усвоили идеалы европейские — газеты, желание свое го парламента… Это жалко. Неужели все идеалы должны быть в усвоении либерализма?

Приложения Л.Н.: Я только привел образец. Там кипит ненависть проле тариата против богатых. Это хорошо тем людям, которые, как говорит Пушкин, привели свои дела в порядок или которые при выкли к беспорядку своих дел.

Шахматы с Гольденвейзером.

Вечером Л. Н. читал «Новое время» (ст. Меньшикова «На циональное движение») и спросил Гольденвейзера, что такое Всероссийский национальный союз. Гольденвейзер объяснил, что это дело Меньшикова и Пуришкевича. Потом Л.Н. позвал меня в кабинет и расспрашивал о Македонии, Болгарии, об Ан наме, Тонкине.

Придя в залу, Л.Н. стал говорить о том, как теперь во всем мире (в России поляки, прибалтийские, финляндцы, кавказс кие народы, английская Индия, французский Тонкин и т. д.), захваченные чужими государствами, желают освободиться:

«Дайте нам жить, как мы хотим».

— После бесчисленных насилий, совершив захват, когда на род после одного шести лет шевельнется, это считается бунтом, и забыто, что над ним совершено так недавно насилие и что оно продолжается.

Разговор о речах, о последней, четырехчасовой Пуришкевича.

Л.Н.: Совершенно это бесполезно, если долго говорить. Вся кую речь можно свести на короткую, только нужно очень много поработать, чтобы коротко сказать....Теперь очевидно, что пар ламент никак не может достигнуть тех целей, какие себе ставит:

усовершенствование правительства посредством парламента.

Никак его не усовершенствуют.

23 июня. Л.Н. все пишет «Всему бывает конец». Теперь на зывается «Закон насилия и закон любви». Вчера так перерабо тал, что из прежней статьи остались одни воспоминания.

25 июня. Л.Н. спрашивает Германа Бернштейна:

– А что «New York Times», у него много подписчиков? Кто у вас будет президентом, кто выиграет?

Лев Толстой По поводу вопросов, которые задавал ему Бернштейн:

— Иностранные корреспонденты умеют прямо ставить воп росы, а на прямой вопрос приятно отвечать.

30 июня. Приехали теософки, почитающие Л.Н.: Унковская, Каменская — редакторша теософского журнала, Писарева — главная сотрудница.

Весь разговор был спором....Унковская говорила о Блаватс кой, Анне Безант, потом рассказала про съезд теософов. На нем было много поляков. Поляки говорили в том смысле, что теосо фия имеет почву, будущность преимущественно у славян. Гово рили со слезами о том, как не любят русских, что это несет карму той, прежней вражды поляков с русскими.

Л.Н.: То, что просто, ясно — у всех одно. Мне одинаково до рог ядреный мужик Эпиктет и тонкий Кант.

С нравственными стремлениями теософок Л.Н. вполне со гласен:

— Мне дорого то, что доступно всем и что повторяется всеми учителями мира.

2 июля. Л.Н. спросил:

– Читали в «Новом времени» Меньшикова о толстовцах?

[«Письма к ближним» 29 июня.]... Какой набор слов, какая игра словами! Спросите, что он сказал, — никак не перескажешь про стыми словами. Когда касаются такого серьезного вопроса, это особенно бьет в глаза.

Я рассказал про фельетон в «Руси» «Сплетня о Достоевс ком», где опровергается, что он будто был безнравственной жизни, как недавно вспоминала Софья Андреевна, опираясь на письмо Н.Н. Страхова.

Л.Н.: Не знал, что такие вещи говорились о Достоевском.

— Нехорошо было со стороны Страхова.

...Л.Н. сказал Николаеву на днях: «Все, что ни напишу, ока зывается непригодным для печати. Вот и об Орлове нельзя на печатать: “Нецензурно”, — говорят».

Приложения 4 июля. Почта из Тулы, около 30 писем Л.Н чу. В получен ных сегодня московских газетах телеграммы о появлении июля в «Daily Chronicle» и «Matin» новейшей статьи Л.Н. о смер тных казнях «Не могу молчать». По русски должна появиться сегодня — в какой нибудь петербургской газете, куда Хирьяков поместил. Разумеется, с пропусками.

Л.Н. сам искал в газетах известий о «Не могу молчать». Инте ресует его появление этой статьи и желал бы, чтобы имела успех.

5 июля. Приехала сестра Л.Н. Мария Николаевна... Она по желала прочесть «Московский сборник» и говорила про «Круг чтения», который ежедневно сама читает и некоторым другим монашкам читает вслух. Л.Н. просил прочесть из «Круга чтения»

мысль, которая ему очень нравится:

«Когда же не плоть, а ты будешь глава в человеке? Когда пой мешь ты блаженство любви ко всякому, когда освободишь себя разумением жизни от скорбей и похотей, не нуждаясь для свое го счастья, чтобы люди служили тебе своей жизнью или смер тью: когда поймешь ты, что истинное благо всегда в твоей власти и не зависит от других людей?» (Марк Аврелий).

8 июля. Л.Н. вспомнил разговор госпожи Штевен о мужи ках и сказал, что у них теперь прорвалось сознание несправед ливости. Ненависть, которая копилась веками за обиды, выра зилась теперь. «Нас грабят — это еще милостиво, — Л.Н. гово рил это с болью и стыдом за господ. — Это та мысль, которая вошла в сознание народа;

она не пройдет. Правительство же хочет подавить».

Л.Н.: Правительство на то, чтобы было всем хуже, а какому нибудь Ивану Ивановичу лучше.

10 июля. Л.Н. говорил о романе «Санин»:

— Веселись вовсю, ни о чем не думай. Это очень неразумно.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.