авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 12 |

« МАЧУЛЬСКИЙ Роман Наумович ВЕЧНЫЙ ОГОНЬ. ПАРТИЗАНСКИЕ ЗАПИСКИ ...»

-- [ Страница 2 ] --

Николай подобрал двух смельчаков: бывшего участкового агронома МТС И. Бородича и секретаря райкома комсомола С. Малкина. 26 июля ребята вышли к дороге неподалеку [43] от деревни Копацевичи. У них был смелый план действий: захватить легковую машину, переодеться в гитлеровское обмундирование и проскочить во вражеский гарнизон. Партизаны подошли к мостику через речушку, вытащили из него доску и отползли в сторону, замаскировавшись в кустах. Расчет был простой: грузовые машины через щель проедут, а легковая наверняка остановится.

Партизаны долго сидели в засаде. Наконец им повезло: вдали показалась сверкающая на солнце комфортабельная машина «мерседес». Она въехала на мост и остановилась. Шофер выскочил, чтобы проверить, можно ли проехать, и тут же упал, сраженный меткой партизанской пулей. Малкин, Шатный и Бородич быстро справились с остальными гитлеровцами, среди которых оказался офицер. Смельчаки втащили трупы в машину и отъехали в лес. Николай натянул на себя комбинезон шофера, Иван Бородич переоделся в форму обер-лейтенанта, а Степан Малкин превратился в гитлеровского солдата-»переводчика».

Храбрецы побывали в нескольких деревнях, внимательно присматриваясь ко всему, что попадалось на пути. Затем на большой скорости въехали в Погост. Около первого же вытянувшегося в струнку полицейского машина остановилась. «Пан офицер» подозвал пальцем полицая и через «переводчика» попросил показать дом бургомистра. Угодливый полицейский тотчас же выполнил приказание.

Бургомистр Федос Протасеня встретил «немецких господ» приветливо, согнувшись перед ними чуть ли не до земли. «Офицер» бурчал себе под нос что-то невнятное, а «переводчик», схватывая распоряжения начальника с полуслова, переводил:

— Немедленно собирайся, возьми все документы. Поедешь с нами на доклад к господину коменданту в Старобин.

Вскоре бургомистр уже сидел с папками в машине рядом с «переводчиком»

Малкиным. Лимузин выехал из поселка. В удобном месте Шатный свернул в лес, остановил машину и, обернувшись к ничего не подозревавшему бургомистру, приказал на чистом русском языке:

— А ну, давай сюда бумаги!

Бургомистр побелел, пялил глаза то на «пана офицера», то на «шофера», то на «переводчика» и беззвучно шлепал губами, не в силах произнести ни слова.

Полуобморочное состояние у него наконец прошло. Предатель понял, в чьи [44] руки попал, и, чуть не плача, дрожа всем телом, залепетал:

— Подневольный я... Заставили... Не губите душу...

Николай развернул бумаги и ужаснулся: перед ним был список старобинских партизан. Злость закипела у бойцов, когда Шатный читал знакомые фамилии: Меркуль, Жевнов, Бондаровец, Ширин, Мурашко, Черняк, Хинич, Домнич...

— А вот и ты, — показал Николай Ивану Бородичу его фамилию и фамилию его брата Федора, председателя колхоза имени Чкалова.

В конце списка Шатный нашел и себя. Против каждой фамилии стоял крест.

— Что это значит? — спросил Шатный у бургомистра.

— Не знаю, ничего не знаю... Не губите... — дрожал предатель, стуча зубами.

Николай не выдержал и в упор выстрелил в предателя. Группа вернулась в лагерь.

Шатный подробно рассказал Меркулю о случившемся. Секретарь райкома сказал:

— Молодцы, что захватили машину и ворвались во вражеский гарнизон. Но тебя, товарищ Шатный, я бы без колебания предал суду военного трибунала. Жаль только, что его пока у нас нет. Ты допустил своевольство, грубо нарушил партизанскую дисциплину и тем нанес большой вред нашему делу.

— Не мог сдержаться, — оправдывался Николай. — Я, может быть, и привез бы подлеца в отряд, да узнал, что он недавно из тюрьмы вышел. И видите: сразу к фашистам подался. Вот и не утерпел...

— По себе знаю: тяжело удержаться, — сказал Меркуль. — Когда видишь предателя, рука сама тянется к пистолету. Но никто не имеет права нарушать распоряжение обкома партии: участь пленных решает командование отряда. В бою уничтожай врага беспощадно.

Но если враг взят в плен, твоя власть над ним сразу же кончается. Его судьбой распоряжается командир.

— Понял, Василий Тимофеевич, — признал свою вину Николай.

— Поздно понял, — сурово прервал его секретарь райкома. — Может быть, бургомистр сообщил бы нам важные сведения. Эх ты!..

После этого, как ни кипела в груди Николая злоба к врагу, он всех пленных приводил в отряд. [45] Друзья Шатного — Федор Ширин, инструктор райкома партии, и Алтар Кустанович, торговый работник, 12 августа подкараулили между деревнями Березовка и Обидемля немецкую грузовую автомашину. Они обстреляли ее и забросали гранатами. Было убито шесть солдат и один офицер. Партизаны забрали автомат, несколько винтовок, два ящика гранат и два ящика патронов, подожгли машину и скрылись в лесу. В том же месяце партизаны Петр Кононович и Владимир Петрович на дороге Слуцк — Старобин заложили две мины. Вскоре на них подорвались две автомашины противника, при этом было убито 22 гитлеровца.

Вблизи деревни Листопадовичи старобинские партизаны из засад напали на кавалерийский эскадрон захватчиков и нанесли ему большие потери.

Отряд под командованием секретаря Борисовского райкома партии Ивана Афанасьевича Яроша, насчитывающий 75 человек, в августе 1941 года на дороге Борисов — Лепель между деревнями Житьково — Старое Янчино, Пруды — Бараны и возле Кострицы сжег 12 грузовых автомашин и одну легковую. В этих боях враг потерял несколько десятков солдат и офицеров.

Особенно удачной была засада 12 августа. Тогда народные мстители разгромили фашистскую автоколонну и захватили 6 пулеметов, 12 автоматов, 25 винтовок и 13 тысяч патронов.

Смелостью и бесстрашием отличались плещеницкие партизаны из группы Сергея Долганова. Сам Сергей, командир Красной Армии, был человеком редкого самообладания и хладнокровия, не знал страха в бою. Однажды — это было в сентябре — он со своими партизанами попал в исключительно трудное положение. Свыше сотни карателей преследовали горстку храбрецов. Партизаны выбились из сил, у них кончились патроны.

Выхода, казалось, не было. Оставалось одно: встретить фашистов врукопашную и с честью погибнуть в неравном бою.

Но Долганов не растерялся. Он сумел запутать следы, оторвался от гитлеровцев и укрылся со своей группой в болотном кустарнике. Вскоре между деревьями показались каратели. Они шли густой цепью, что-то кричали и, подбадривая себя, стреляли из автоматов.

— Сейчас заметят. Перестреляют нас, как куропаток, — шепнул Сергею лежавший рядом с ним партизан. [46] — Спокойно, — оборвал его Долганов. — Расскажи-ка лучше, как в молодости за девушками ухаживал.

Партизан от удивления широко раскрыл глаза. Он, конечно, ничего рассказывать не стал, но страх преодолел и по примеру командира подготовился к бою.

Каратели подошли к болоту, осмотрелись, но сунуться в грязную воду побоялись — обошли лесной болотный пятачок. На это и рассчитывал отважный командир.

Сергей Долганов с партизанами часто устраивал засады на дорогах Плещеницы — Минск, Плещеницы — Борисов, в упор расстреливая вражеские машины. Немало гитлеровцев полегло от партизанских пуль.

Только у такого человека, как Долганов, и могла в то трудные дни возникнуть смелая мысль о нападении на лепельский аэродром. Долганов привлек к этой операции и группу Басманова, тоже бывшего военнослужащего. Но все равно силы были невелики: с полсотни человек, вооруженных винтовками и ручными пулеметами. Кое-кто из партизан тогда поговаривал:

— Тяжело будет. На аэродроме — рота охраны.

— Арифметика тут ни к чему, — отвечал Долганов. — Будем бить врага по суворовски: не числом, а умением.

Долганов разведал подступы к аэродрому и обнаружил, что фашисты ведут тщательное наблюдение за воздухом, а на наземную охрану обращают меньше внимания:

выставляются лишь посты, которые занимают обыкновенные стрелковые ячейки. Что это?

Беспечность? Нет, просто аэродромное командование, не располагая сведениями о силах партизан, считало, что они малы и поэтому не отважатся напасть на аэродром.

Вот этот важный момент и учел Долганов при разработке операции. Глухой ночью сентября партизаны скрытно подошли к аэродрому с трех сторон, сняли посты и устремились к самолетам и постройкам. Комендантскую охрану охватила паника. Наши бойцы уничтожили около сорока гитлеровцев, сожгли два самолета и взорвали склад авиабомб. Сильный взрыв вызвал замешательство в рядах противника. Воспользовавшись этим, долгановцы благополучно ушли в лес.

Группа Ивана Иосифовича Ясиновича в составе П. Н. Кульгавого, И. Я. Стеслевича, М.

Я. Кабышевой и других в сентябре — октябре произвела на железной дороге между Минском и Борисовом четыре крушения вражеских [47]эшелонов. Было разбито более сорока вагонов и платформ с военной техникой, боеприпасами, живой силой. Противник потерял свыше трехсот солдат и офицеров.

Народные мстители во главе со старшим лейтенантом Ненаховым провели успешные бои с карателями возле деревни Бабий Лес Смолевичского района и около деревень Поляны и Скуплино Борисовского района.

Партизаны из отряда секретаря Руденского райкома партии Н. П. Покровского и А. Д.

Сергеева 1 сентября 1941 года на перегоне Седча — Руденск спустили под откос вражеский эшелон. В результате были разбиты паровоз и шесть вагонов, убито и ранено около гитлеровцев. 14 сентября другая группа партизан из этого же отряда уничтожила у деревни Сергеевичи две автомашины, при этом было убито 17 солдат противника.

В первой половине июля 1941 года недалеко от станции Негорелое Дзержинского района народные мстители из группы Б. Цыкункова подорвали вражеский эшелон с боеприпасами. Активно действовали бойцы из группы В. В. Сидякина. 6, 11 и 15 сентября 1941 года они совершили три крушения вражеских эшелонов на участке Борисов — Славное.

Быстро развивалось партизанское движение и в других областях республики.

Народные мстители день ото дня усиливали удары по врагу, нанося ему все больший урон.

Это вынудило фашистское руководство посылать на борьбу с партизанами не только охранные войска, но и части, предназначенные для фронта.

Обком внимательно присматривался к меняющейся обстановке. Нам стало ясно, что чем быстрее будет расти и крепнуть партизанское движение, тем больше фашистское командование вынуждено будет оставлять своих войск на оккупированной территории республики. Это хорошо — меньше гитлеровцев попадет на фронт. В то же время это означало, что партизанам предстоит тяжелая кровопролитная борьба.

Надо было готовиться к этой борьбе. Обком постоянно напоминал командирам и комиссарам отрядов, чтобы они настойчиво воспитывали бойцов в духе смелости и бесстрашия в борьбе с карателями. Одну из первых своих карательных экспедиций в Минской области фашисты провели против партизан Старобинского и Любанского районов, где в то время находился подпольный обком партии. [48] Однажды группа партизан из отряда Ивана Петренко захватила в плен полицейского, принимавшего участие в карательной экспедиции против партизан. Это был щупленький, съежившийся от страха двадцатилетний парень в потрепанной одежонке и дырявых сапогах. Он всхлипывал и твердил, как попугай: «Простите меня, я не виноват... Простите меня...»

— Как же ты посмел пойти в услужение к фашистам? — строго спросил его Иосиф Александрович Бельский.

— Не виноват я... Простите...

— Ты не слюнявься, а объясни толком, почему изменил Родине, — настаивал Бельский.

Полицейский перестал сопеть, притих. Потом с трудом выдавил из себя:

— Вон у них какая силища прет, днем и ночью танка грохочут... Все равно задавят, пропадем все...

Полицая отпустили, взяв с него слово, что он не будет воевать против партизан.

Бельский посмотрел ему вслед и сплюнул, словно прикоснулся к чему-то мерзкому.

Я тогда долго думал об отношении людей к войне. Вот этот парнишка-слизняк испугался врага, покорился ему, заботясь лишь о спасении своей заячьей душонки. Но ведь таких единицы, капля в море. Я уже успел познакомиться с сотнями партизан и тысячами местных жителей, и никто из них не склонил голову перед фашистами, никого не бросил в дрожь железный грохот гитлеровских танков. Советские люди взялись за оружие и начали борьбу с врагом.

Выполняя задания обкома партии, я не раз ходил то в один, то в другой район. И нередко мне и сопровождавшим меня товарищам-партизанам приходилось подолгу лежать возле дорог, ожидая, пока пройдут фашистские части. Мы смотрели, как пылили колонны автомашин, шагали гитлеровские полки и батальоны, чувствовали, как содрогается земля под тяжестью танков и артиллерии. «Но в этом ли заключается настоящая сила? — рассуждали мы. — Нет, броня и пушки — это еще далеко не все, что нужно для победы в войне».

И мне вспомнился колхозник из деревни Скавншн Яков Кривальцевич. Неприметный с виду мужичок, низкорослый, худенький, а какая сила духа жила в нем! Он без лишних разговоров согласился укрыть у себя заболевшего [49] секретаря обкома партии Иосифа Александровича Бельского, хотя знал, что, если об этом станет известно немцам, — не миновать смерти не только ему, но и всей его семье. По заданию командования отряда Кривальцевич ходил по деревням — разносил листовки, вел разведку. Гитлеровцы схватили его, жестоко пытали, стараясь получить сведения о партизанах. Яков знал наперечет всех подпольщиков и партизан Старобинщины. Когда в отряд пришла тяжелая весть о том, что Кривальцевич попал в лапы врага, некоторые партизаны стали поговаривать:

— Выдержит ли Яков все муки?

— Выдержит! — с твердой уверенностью произнес Меркуль.

И Яков выдержал. Не добившись от Кривальцевича на допросах ни одного слова, фашисты привезли его в родную деревню Скавшин. Они затеяли гнуснейшее дело:

попытались захватить его жену и детей, чтобы мучить их на глазах Кривальцевича и тем самым сломить его волю, заставить заговорить.

К счастью, жена и дети, предупрежденные партизанами, успели уйти в лес. Тогда гитлеровцы в остервенении разломали в доме всю мебель, разбили посуду, разорвали одежду, захватили последние остатки зерна.

— Ну, — набросился на Якова немецкий офицер. — Теперь-то ты скажешь?

Колхозник молчал. Фашисты пошли на новую подлость: подожгли сарай. Яков снова не проронил ни слова. Он молчал, сжав зубы, и тогда, когда запылала его хата. Побелев от дикой злобы и бессилия, враги расстреляли советского патриота. Так погиб беспартийный большевик Яков Кривальцевич.

Расстреляв безоружного советского человека, фашисты не смогли победить его. Вот она, та сила, перед которой не устоят ни вражеские танки, ни пушки!

Однажды Василий Иванович Козлов послал Ивана Петренко и его друга Леонида Бельских к Меркулю. Хлопцы взяли автоматы, сели на лошадей и ускакали. Козлов тепло и любовно смотрел им вслед и с чувством гордости сказал:

— Ну и ребята. На них во всем можно положиться.

Мы тогда не знали, что проводили их в последний путь. Через несколько дней в обком пришла печальная весть: Петренко и Бельских погибли в неравном бою. Связные из [50] деревни Махновичи рассказали нам об обстоятельствах их гибели.

...Петренко и Бельских заехали в деревню Махновичи. Не успели зайти в хату и выпить по кружке воды, как в село ворвался карательный отряд гитлеровцев. Оккупанты, заметив около одного двора оседланных лошадей, немедленно окружили его. Иван и Леонид, видя, что попали в ловушку, вскочили на чердак и начали в упор расстреливать приближающихся фашистов. Те отпрянули и залегли. Вскоре гитлеровцы предприняли еще одну попытку ворваться в дом, но это им снова не удалось. На подступах к дому уже лежало несколько трупов. Кто-то из фашистов на ломаном русском языке закричал:

— Рус, сдавайсь! Мы уважаем смелых и сохраним вам жизнь.

— Смерть оккупантам! — крикнул Петренко и резанул очередью в то место, откуда доносился голос гитлеровца.

Два наших храбреца сражались с врагом до последнего патрона. Озверевшие фашисты подожгли дом. Петренко и Бельских выскочили из пламени и гранатами начали пробиваться сквозь вражескую цепь. Но они сразу же поняли, что уйти не удастся: слишком много на их пути было фашистов. У партизан на двоих оставалась лишь одна граната.

Каратели увидели, что бойцам отбиваться нечем, и решили взять их в плен.

— Бросай, Иван! — крикнул Бельских.

— Подожди, пусть подойдут поближе, — спокойно ответил Петренко.

Леонид понял намерение друга, прижался к нему. И так, стоя, смело глядя в налитые кровью глаза фашистов, они встретили ненавистного врага. Гитлеровцы толпой подбежали к партизанам, чтобы схватить и связать их. В этот момент грохнул сильный взрыв. Герои рухнули на землю, и вокруг них замертво свалилось несколько гитлеровцев.

В один из октябрьских дней в обком партии пришел связной от Василия Тимофеевича Меркуля и сообщил, что в Старобинский район прибыла группа пинских партизан во главе с Василием Захаровичем Коржем. А вскоре и сам он в сопровождении двух бойцов пришел в подпольный обком. Перед нами предстал невысокого роста, чуть рыжеватый, средних лет мужчина с глубоко посаженными синими глазами и с трофейным автоматом на груди. Василий [51]Иванович Козлов и Василий Захарович Корж по-дружески обнялись и расцеловались.

— Знакомьтесь, товарищи, — представил Козлов нового товарища членам обкома, — Корж Василий Захарович, работник Пинского обкома партии.

Мы поздоровались.

— Ну, а теперь рассказывай, какие ветры занесли тебя к нам?

Корж рассказал, как он остался в тылу противника, как организовал партизанский отряд, который уже немало вреда причинил оккупантам.

— Гитлеровцы всполошились, — продолжал Василий Захарович, — бросили против нас карателей. Мы имели с ними несколько стычек, нанесли им немалые потери. Но силы все же были неравные: карателей много, а нас мало. Поэтому мы решили уйти от преследования. А тут, к счастью, узнали, что в Старобинском районе Минский обком партии обосновался. Вот и пришел к вам посоветоваться, как быть дальше?

— Где остальные твои партизаны? — спросил его Василий Иванович.

— Одной группе из военных товарищей разрешил уйти за линию фронта, часть людей оставил в районах Пинщины.

Когда Василий Захарович ушел к своей группе, я попросил Василия Ивановича поподробнее рассказать о нем.

— Человек он боевой, — говорил Козлов. — Был в Испании, воевал в составе республиканской армии с фашистами. Перед войной работал в Пинском обкоме партии. А теперь, сам видишь, снова воюет с гитлеровцами.

После прихода Коржа на территории Старобинского района оказалось четыре отряда — три местных и один пинский. Областной комитет партии задумался над тем, как лучше использовать эту силу. На одном из заседаний обкома В. И. Козлов внес предложение объединить отряды в один и тем самым создать крупную партизанскую боевую единицу. Предложение отвечало требованиям дня, и все члены обкома его поддержали.

Сложнее было решить вопрос о том, кому доверить командование объединенным отрядом. Василий Иванович назвал кандидатуру Коржа. Некоторые члены обкома возражали против этого, утверждая, что интересы развития партизанского движения потребуют в будущем возвращения [52] Василия Захаровича на Пинщину, как человека, хорошо знающего тамошних людей и оставленного там.

— Если это потребуется, — сказал В. И. Козлов, — то обком партии сумеет найти правильное решение. А пока боевой опыт Коржа, его военные знания надо в полной мере использовать здесь. Тем более что он не собирается уходить из Старобинского района.

С этим мнением члены обкома согласились. Так на Старобинщине был создан крупный партизанский отряд, командовать которым стал Василий Захарович Корж.

Комиссаром отряда обком утвердил члена Старобинского райкома партии Никиту Бондаровца. Объединенное партизанское формирование стали называть отрядом Комарова.

На первый взгляд, ничего необычного в этом факте не было: разрозненные мелкие отряды слились воедино, стали действовать сообща. Но народные мстители сразу почувствовали, как возросла их сила, у них появилось больше уверенности и решимости.

Создание крупного отряда, обладающего высокой боеспособностью, явилось первым и закономерным шагом в развитии партизанского движения. Нам, членам обкома партии, виделось, что вслед за отрядом Комарова в разных уголках области появятся новые, еще более крупные отряды. Такова логика борьбы. Во имя этого мы и работали во вражеском тылу, не жалея ни сил своих, ни самой жизни. [53] ЧЕРВОНОЕ ОЗЕРО Члены обкома партии никогда не расставались с картой Минской области. Они часто склонялись над широкими листами, внимательно рассматривали тонкую вязь географических знаков. Вся область лежала словно на ладони: кружочки развертывались в города, синие извилистые линии превращались в реки, зеленая краска шумела густыми, высокими борами. Как-то в один из октябрьских дней, сидя за картой, Алексей Георгиевич Бондарь обвел карандашом широкий участок мозырского Полесья и недовольно сказал:

— Озоруют здесь фашисты. Надо бы унять их.

— Ты прав, — сказал Козлов и предложил пойти в отряд, которым командовал Яков Бердникович. Этот отряд находился около Червоного озера. От него рукой подать до Житковичского, Копаткевичского, Петриковского районов. Неважно, что они не входили в состав Минской области;

главное — помочь соседям в развертывании партизанской борьбы.

Вскоре обком перебрался к Червоному озеру. Оно поражает своей красотой, напоминает огромное зеркало в живой зеленой оправе. Василий Иванович, ранее работавший в этих местах, рассказал нам много легенд о чудесном озере. Особенно понравилось мне предание о волшебной силе червоноозерской воды. Сюда, к Князь-озеру (так оно раньше называлось), приезжали чудо-богатыри земли русской отдохнуть, испить водицы, которая вливала в жилы новые силы, залечивала раны.

Ну что ж, испробуем и мы волшебной водицы. Вспомним своих далеких предков, не посрамим памяти чудо-богатырей, которые никогда не считали врага, а только спрашивали: где он?

Мы принялись за оборудование лагеря. Соорудили несколько шалашей. Хотели было взяться и за другие работы, [54] но заниматься ими уже не было времени: нас ждали неотложные дела. Наши связные ушли в Житковичский и Копаткевичский районы. Мне предложили проехать по деревням, раскинувшимся по берегам реки Морочь, чтобы связаться с подпольщиками, побеседовать с населением. В Любанский район уходил Алексей Георгиевич Бондарь.

Подобрал я двух смельчаков-партизан из числа жителей деревни Осов — сорокалетнего Степана Сергеевича Коваленю и веселого рослого паренька Ивана Коваленю. Вместе с ними в лодке направился в их родное село. Там рассчитывали достать подводу и с наступлением темноты перевезти лодку в другой канал, чтобы по нему добраться до реки Морочь, а там уже плыть от деревни к деревне.

Мы бесшумно скользили на плоскодонке по водной глади. Стояло бабье лето, пригревало солнышко. Осенний лес не шелохнется.

Как-то забывалось, что вокруг тебя идет война, что вот сейчас неожиданно могут раздаться выстрелы, послышатся непонятные крики иноземных пришельцев, что за крутыми изгибами заросшей камышом водной дорожки нас может подстерегать опасность. Но война давала о себе знать. Я поймал себя на том, что хоть и любуюсь красотами природы, прислушиваюсь к птичьей перекличке, но делаю это не так, как обычно, — внимательно присматриваюсь ко всему, замечаю каждый подозрительный кустик;

прислушиваясь к птицам, в то же время ловлю ухом другие звуки и шорохи.

Осторожны были и мои друзья, — у них тоже выработались партизанские привычки, похожие на привычки охотников-следопытов. Я изредка поглядывал то на Степана, то на Ванюшу и думал об их трудной судьбе. Степан — малограмотный крестьянин, долгое время терпевший горькую бедняцкую нужду, первым в деревне вступил в колхоз и вскоре стал его председателем. Он страстно желал людям добра, дневал и ночевал в поле, мечтал о тех недалеких днях, когда коллективный труд преобразит глухую полесскую деревню, когда полещуки превратят болота в цветущие сады. Ему очень хотелось приблизить это время, и для этого он ничего не жалел.

А у Ванюши иная судьба. Хорошо жилось ему в родной деревне. Парень мечтал стать трактористом. Но грянула война, и планы его рухнули. Он подался в лес, к партизанам.

Бойцы сразу же полюбили его за смелость [55] и находчивость. Комсомольцы приняли его в свои ряды. Воевал Ванюшка отчаянно, риск стал нормой его поведения...

Канал вывел нас из кустарника. Показались крыши домов деревни Червоное Озеро.

Сюда должен был зайти Бондарь со своими хлопцами. Уже на окраине деревни Осов мы услышали ружейно-пулеметную стрельбу в районе Червового Озера.

«Наши попали в ловушку!» — мелькнула тревожная мысль.

Мы бросились к селу. Стрельба откатывалась в сторону болота.

— Быстрее! — торопил я ребят, хотя и сам уже задыхался от стремительного бега. — Наших преследуют...

Мы добежали до окраины деревни и на противоположной ее стороне увидели густую цепь гитлеровцев. Они наступали, прижимая группу Бондаря к болоту.

Как спасти друзей? Ведь гитлеровцев много, а нас только трое. Не раздумывая, открыли огонь по врагу. Фашисты сперва испугались от неожиданности, прижались к земле, а потом стали стрелять по нас. Мы перебегали с одного места на другое и почти непрерывно вели огонь. Противник вынужден был прекратить преследование наших товарищей и вернулся в деревню. А мы выбрали удобное место и залегли, готовые продолжить бой с врагом.

Прошло полчаса, час... Гитлеровцы сидели в деревне. Что они затевают? Может, захватили кого-нибудь из наших товарищей-партизан и сейчас пытают их? А может, готовятся к расправе с населением?

— Надо узнать, что затевает враг, — озабоченно проговорил Степан.

— Пока не узнаем, уходить нельзя.

Солнце клонилось к закату. Перелеском мы обогнули деревню, достигли того места, куда, по нашим расчетам, отошли партизаны. Но никаких следов не обнаружили. Перед нами лежало тряское болото. Сунешься в него — по грудь увязнешь в грязи.

Над Червоным Озером опустились сумерки. Очертания деревни расплылись.

— Давайте, хлопцы, туда! — приказал я.

Мы пробрались в деревню, остановились у крайней хаты и стали прислушиваться.

Было тихо. Постояли немного, перебежали на другую сторону улицы и медленно пошли, [56] прижимаясь к стенам домов. Через некоторое время зоркий Ванюшка дал знак рукой. Мы замерли, прислушиваясь. На другой улице раздавались чьи-то шаги, а вскоре из за угла появились вооруженные люди.

— Удрали, — хрипло басил один из них.

— Далеко не уйдут, затянет трясина, — прогудел другой и зло выругался.

У меня сразу отлегло от сердца: значит, успели уйти наши! И я дал по противнику автоматную очередь. Меня тут же поддержали друзья. Враги шарахнулись в сторону. Один из них завопил:

— Не стреляйте! Свои!

Как оказалось, это был начальник полиции из Житковичей. Предатель получил то, что заслужил.

На другой улице затрещали частые выстрелы. Пули пролетали над нашими головами. Враг открыл сильный огонь, мы вынуждены были отойти в узенький переулок и тут увидели двух крестьян. Согнувшись, они испуганно пробирались к своим хатам. Я остановил их. Перебивая друг друга, они рассказали, что гитлеровские оккупанты прибыли грабить местное население. Всех мужиков согнали в клуб, а когда в деревне началась стрельба, приказали им лечь на пол вниз лицом.

— Мы уже с жизнью начали было прощаться, — говорил сухощавый крестьянин с узкой седой бородкой, — да на наше счастье выстрелы загремели еще сильнее. Немцы из клуба убежали, а за ними и мы оставили клуб. Спасибо вам! Если бы не вы, бог знает, чем бы все это кончилось...

— Партизаны были в деревне? — спросил я.

— Были в полдень, хотели пообедать. Но нагрянули фашисты, поэтому партизаны в лес подались, — торопливо говорил седобородый. — Одного ранили. Мужики видели, как он в болото ползком добирался...

Вскоре к нашей группе подбежал шустрый паренек. Не замечая нас, он начал живо рассказывать мужикам:

— Слышали! Партизаны здорово врезали немцам. Поубивали их немало.

Житковичскому начальнику полиции тоже карачун. Каратели забрали трупы — и ходу.

Видать, в Житковичи махнули...

Заметив нас, паренек осекся.

— Хорошо, хлопчик, — похлопал я его по плечу. — Всыпали, но маловато. В другой раз всыплем сильнее. [57] А сейчас давайте поищем наших на болоте. Может, им помощь какая нужна.

На нашу просьбу охотно откликнулись крестьяне. Мы цепочкой пошли к болоту.

Было уже темно. Люди проваливались по грудь в грязь, натыкались на сухой лозняк, в кровь царапали лицо и руки. Холодная вода острыми иголками пронизывала тело. Чтобы партизаны, которых мы разыскивали, не приняли нас за противника, мы изредка покрикивали: «Алексей, тебя ищет Роман».

Наконец после долгих блужданий по болоту нам удалось наткнуться на Алексея Георгиевича Бондаря. Весь мокрый, он лежал около стожка сена, истекая кровью и замерзая. По нашей просьбе жители быстро принесли одеяло. Мы сделали носилки и, увязая по пояс в грязи, перенесли товарища в деревню. Там врач оказал раненому первую помощь.

Вскоре Алексей Георгиевич пришел в себя и рассказал, как гитлеровцы окружили его в болоте. Когда они подошли к нему уже почти вплотную, в деревне затрещали выстрелы.

Немцы вынуждены были прекратить преследование и поспешили выбраться из болота.

Это и спасло его.

Мы радовались, что спасли друга. Но никто из нас не, подозревал тогда, что над лагерем отряда сгущаются грозовые тучи. В отряд, где находился обком партии, прибежал Николай Шатный. Он был растерян, лицо бледное. Оказалось, фашисты схватили Николая в деревне Червоное Озеро, и он чудом спасся, сбежав во время нашей перестрелки с гитлеровцами. Шатный признался, что гитлеровцы отобрали у него полевую сумку, в которой находились списки партизан.

— Теперь надо ждать беды. Оплошность Шатного может дорого обойтись, — сказал Василий Иванович Козлов.

И действительно, дня через три к нам начали поступать сообщения одно тревожнее другого: противник подтянул силы и занял деревни Червоное Озеро, Осов, Рог. Мы послали в Любанский район секретаря обкома Бельского;

нарочные ушли и в Старобинский отряд.

Нужно было как можно быстрее собрать партизан и нанести удар по гитлеровцам.

Во все стороны были высланы разведчики, чтобы следить за каждым шагом неприятеля. С задания не вернулось несколько разведчиков, в том числе Степан и Ванюша Ковалени. С каждым часом обстановка становилась все более[58] тревожной. Мы оказались отрезанными от деревень, у нас кончались продукты. К тому же резко изменилась погода:

подул северный ветер, похолодало, запорошил первый снежок.

Состоялось совещание членов обкома. Как быть? Что предпринять? Надо выходить из окружения. Но как это лучше сделать? Обсудили несколько вариантов и решили нанести удар по противнику, занявшему деревню Рог, Из лагеря к ней было не подступиться, так как на пути лежало непроходимое болото с заросшими каналами. Враг наверняка не ждет отсюда появления партизан.

Члены обкома и партизаны разместились в лодках и начали медленно пробираться сквозь густые болотные заросли. На одной из лодок лежал раненый Бондарь. Никто тогда даже не подумал, на какой риск мы идем. Ведь наскочить на лодках на вражескую засаду — значит погибнуть всем. Но иного выхода у нас не было. Вынести раненого Алексея Георгиевича на руках не представлялось возможным.

Мы удачно подплыли к деревне Рог, остановились в кустах и выслали в разведку трех девушек — Любу Руденко, Прасковью Хамицевич и Соню Малаш. Через час они вернулись и сказали, что в селе находится около 30 гитлеровцев;

некоторые из них прохаживаются по улице, другие, видно, отдыхают.

Получилось так, как мы и предполагали: противник нас не ждал. Мне было поручено возглавить группу партизан и выбить фашистов из деревни. Мы незаметно подкрались к хатам и свалились на неприятеля словно снег на голову. Гитлеровцы, беспорядочно отстреливаясь, оставили село.

Партизаны в деревне не задерживались. Они лишь взяли подводу, положили на нее раненого Бондаря и направились по намеченному маршруту. Противник подбросил из деревни Осов подкрепление, однако было уже поздно. К утру мы были возле деревни Завыход, откуда через два дня переехали в Любанский район.

После длительного пути по тряским дорогам Алексею Георгиевичу Бондарю стало совсем плохо. Тяжелая рана воспалилась, возникла опасность заражения крови. И тут мы оказались свидетелями патриотического поступка простых советских людей. О том, что приключилась беда с Алексеем Бондарем, мы рассказали жительнице поселка[59] Бариково трактористке Анастасии Ермак. Она ответила просто, деловито:

— Чем могу, тем помогу. Спасибо за доверие.

Бондаря поместили в ее комнате, а лечение поручили местному фельдшеру.

— А если меня немцы обнаружат? — спросил Бондарь.

— Делать тогда будет нечего. Вместе на тот свет пойдем.

Мы попрощались с Алексеем Георгиевичем, довольные тем, что пристроили человека в хорошем месте и удачно вырвались из вражеской ловушки.

— А ты, Василий Иванович, пожалуй, был прав, когда говорил, что вода из Червоного озера волшебную силу имеет, — напомнил я Козлову рассказанную им легенду.

— Не я — народ говорит. Значит, правильно, — усмехаясь, сказал Василий Иванович. [60] ПО ЗНАКОМЫМ ТРОПИНКАМ Занятые делами, мы не заметили, как пришел декабрь 1941 года. Ударили первые морозы, загуляли метели. Замело снегом лесные дороги и тропинки, по которым еще совсем недавно скрытно от врага пробирались наши связные во все уголки области. Перед нами встал вопрос: как обеспечить в зимних условиях высокую оперативность партийного центра? Мы не раз толковали об этом и пришли к выводу, что следует создать в районах Минщины запасные базы обкома. Одну из таких баз решено было организовать в моем родном Стародорожском районе, который расположен в юго-восточной части области.

— Пора, пожалуй, мне сходить в Кривоносы, — сказал я однажды членам обкома.

— Давай, Наумыч. Сейчас самое время, — согласились товарищи.

Вместе с Романом Кацнельсоном по знакомым тропинкам направился в родные стародорожские края. Там, в деревне Кривоносы, я родился и жил до 1925 года, пока не ушел служить в Красную Армию. Я рассказывал своему спутнику о стародорожских местах, а сам прикидывал, где бы получше расположить базу, чтобы обеспечить обкому надежные связи со всеми населенными пунктами области. Для начала можно, пожалуй, опереться и на мои Кривоносы. Народ здесь надежный, за Советскую власть горой стоит. Ведь сколько хорошего сделала народная власть для моих земляков! Сильно бедствовали они до революции. Это было «гиблое место» — так называли Кривоносы царские чиновники. И действительно, с юга к деревне подступали труднопроходимые болота, с севера ее прижимала гряда сыпучих песков. С утра до ночи люди гнули спины на своих полосках, работали до седьмого пота, но прокормить себя не могли;

хлеба порой хватало лишь до нового [61] года. Крестьяне не раз пытались остановить наступление песков — сажали лозу и сосну, да много ли сделаешь без помощи государства? Одна за другой гибли узкие полоски под сыпучими песками. И только при Советской власти лесопосадки приняли широкий размах и движение песков было приостановлено. А в конце тридцатых годов колхоз начал мелиоративные работы. Часть болот была осушена, превращена в высокоплодородные земли. И мои земляки стали жить зажиточно. Общественные амбары были до краев наполнены зерном.

— Урожай в Кривоносах выдался нынче отменный, — говорил мне рабочий совхоза «Жалы» Сулим, вернувшись из разведки. — Оккупанты чуть ли не каждый день приезжают в деревню, грабят население, увозят зерно, скот. Но колхозного добра еще много осталось.

Мне не раз доводилось быть свидетелем высокого патриотизма белорусских крестьян. Часто они из-под носа противника увозили зерно из колхозных амбаров и прятали его в укромных местах, угоняли скот в лесную глушь и там ухаживали за ним. Но если нашим отрядам требовалось продовольствие, люди охотно показывали партизанам свои тайные склады.

— Берите, родные, — обычно говорили крестьяне бойцам. — Для вас добро сберегли.

Я был уверен, что с такой же теплотой и заботой отнесутся к народным мстителям и мои земляки-кривоносовцы. Крепла надежда, что с их помощью мы сумеем выполнить решение областного комитета партии — в короткие сроки создадим на юге Стародорожья запасную базу.

На рассвете мы с Кацнельсоном вышли на опушку леса. Вдали, за заснеженным лугом, показались Кривоносы.

С севера потянуло ветерком. Пошел снег. Вскоре деревня скрылась в белой пелене.

Мы смело двинулись вперед, и уже через несколько минут я переступил порог родной хаты. Отец молча открыл дверь, впустил нас. Но на наше приветствие не ответил.

— Ты что же, папаша, недоволен нашим приходом? — спросил я.

Он как-то странно поглядел на нас. Глаза были грустные, чужие, от них веяло холодом.

— Что с тобой? — спросил я и обнял его за плечи.

— Отойди, не береди отцовское сердце! [62] Мой товарищ удивленно пожал плечами. Я стоял и не знал, что делать. Бросив на меня злой, укоряющий взгляд, отец сказал:

— С тех пор, как побывал в Кривоносах тот рабочий из совхоза, не нахожу себе покоя.

Я думал, что мой сын дерется с врагом на фронте. А ты по лесам разгуливаешь, от чужеземцев хоронишься. Ведь ты же коммунист, секретарь райкома! Как же я в глаза людям глядеть буду?..

И тут только понял я, почему отец встретил нас так холодно. Он просто не понимал значения партизанского движения и считал, что по-настоящему бороться с захватчиками можно только на фронте, в рядах Красной Армии.

— Партия приказала нам быть здесь, — как можно спокойнее пояснил я. — Посылая нас сюда, в Центральном Комитете партии сказали: идите к своему народу и вместе с ним делите горе и радость пополам, подымайте народ, оставшийся на временно оккупированной территории, на вооруженную борьбу с оккупантами и сделайте все, чтобы земля горела под ногами у захватчиков. Так что мы пришли сюда не прятаться, а бороться с врагом так, как и наши воины на фронте.

После этого у отца повеселели глаза и по морщинистому лицу пробежала легкая улыбка. Он подошел ко мне, крепко пожал руку и сказал:

— Прости, сынок. Не разобрался я поначалу...

Отец стал возиться возле печки, и через несколько минут на столе появилась немудреная снедь. Мы перекусили и, усталые, завалились спать. Отец ушел и вернулся только к вечеру.

— В деревне были фашисты, — сказал он, — приезжали брать пшеницу и свиней. В Старые Дороги наше добро повезли. Завтра, сказывают, снова заявятся.

Мы проговорили почти до утра. Отец рассказал, в каких деревнях созданы гарнизоны противника, о движении вражеских колонн по Варшавскому шоссе, об отношении населения к оккупантам.

— Присылайте побольше ваших людей. Найдем тут и подходящее место для обкома партии, и в питании вас не обидим.

Наскоро позавтракав, отец направился на колхозный двор. Через час вернулся.

— Немцы приехали... Пять автомашин. Зерно из амбара забирают, кур ловят, — доложил он и сокрушенно покачал [63] головой. — Вот времечко-то пришло! На твоих глазах фашистские изверги грабежом занимаются, а ты стой и помалкивай...

— Сколько фашистов приехало? — спросил у него Кацнельсон.

— Да десятка полтора будет.

— Пойдем-ка, Роман, пугнем, — предложил я своему товарищу.

— Не надо, — возразил отец. — Беды после не оберешься. Наедут каратели, деревню сожгут, людей поубивают. — Он подумал немного и хитровато подмигнул нам: — Вот бы в лесу их подстеречь, врасплох взять. Тогда — другое дело...

На том и порешили. Попрощавшись с отцом, мы с Кацнельсоном забросили автоматы за плечи и направились к лесу. Километрах в десяти от деревни вышли к дороге, ведущей в районный центр, и устроили засаду. В лесу тишина, лишь где-то беззаботно тренькают синицы. Мягко падает на землю легкий пушистый снежок. По дороге промчался мотоциклист. И снова томительная тишина. Прошел час, другой... Время приближалось к полудню. Вдруг послышался гул моторов. Я лег поудобнее, приложил к плечу автомат.

Подготовился к бою и Кацнельсон.

Из-за поворота дороги показались машины, груженные мешками с хлебом. Одна, вторая, третья... пятая... В кузове первого автомобиля сидело несколько солдат. В кузовах средних машин никого не было, и лишь на последней одиноко маячила укрывшаяся шубой фигура.

— Бьем сначала по первой — я по кузову, а ты по кабине.

— Добре, — отозвался Кацнельсон.

Машины все ближе подходили к засаде. Четыреста метров, триста, сто... Взят на мушку первый автомобиль.

— Огонь! — скомандовал я и нажал на спусковой крючок.

Две длинные очереди полоснули по автомобилю. Раздался дикий крик. Было видно, как один из солдат схватился за грудь и свалился на землю. Машина круто повернула в сторону и застряла в глубоком снегу. Мы перенесли огонь вдоль колонны. Один из автомобилей вспыхнул, высоко взметнулось яркое пламя, обдав жаром ближние деревья. [64] Ошеломленный неожиданным ударом, противник растерялся. Некоторые солдаты бросились бежать вдоль дороги, другие падали, скошенные нашим огнем.

Вернулись в обком в хорошем настроении. Я доложил о том, что в южной части Стародорожья можно создать надежную резервную базу;

там имеются удобные подходы к Варшавскому шоссе и железнодорожной магистрали Осиповичи — Слуцк.

Вскоре до нас дошла неприятная весть. Как оказалось, оккупанты создали в Кривоносах свой военно-полицейский гарнизон. Это нарушало наши планы. На одном из заседаний обкома мы обсудили вопрос о том, как развернуть партизанское движение в Стародорожском районе, как создать там свободную зону. Было решено разгромить вражеский гарнизон в Кривоносах. Проведение этой операции было поручено отряду Николая Николаевича Розова. В конце мая 1942 года партизаны вышли на боевое задание.

Ранним утром они незаметно окружили гарнизон и нанесли по нему сокрушительный удар. Гитлеровцы не выдержали партизанского натиска и бросились наутек в сторону леса.

Но и там их встретили огнем народные мстители.

В одной из схваток пример смелости и самообладания показал уполномоченный обкома по Стародорожскому району Петр Петрушеня. Он меткими пулеметными очередями расстреливал бегущих из деревни оккупантов и их пособников. Но в критическую минуту боя пулемет замолчал. Тогда Петрушеня выхватил из кобуры наган и устремился навстречу двум полицаям, мчавшимся прямо на пулеметную позицию. Петр пытался выстрелить, однако выстрела не последовало — что-то заело в барабане. Боец не растерялся. Сильным прыжком он настиг предателя и вцепился руками в его горло. На Петрушеню навалился второй изменник, который пытался ударить его прикладом. Но тут на помощь пришли товарищи. В смертельной схватке партизаны обезоружили изменников и уничтожили их, а потом из винтовок противника открыли огонь по другим гитлеровцам, удиравшим из деревни. Народные мстители закончили бой победой. Следует отметить, что из мирных жителей при этом никто не пострадал, в деревне даже не возникло пожара.

— Молодцы! — похвалил после боя своих подчиненных Николай Николаевич Розов. — Приказ выполнен точно.[65] Обком обсудил итоги операции по разгрому вражеского гарнизона в Кривоносах.

Были отмечены смелость и решительность партизан, их забота о мирных жителях. Ведь даже в пылу сражения, когда рассуждать и обдумывать некогда, ни одна граната не влетела в дом крестьянина. Обком партии указал командирам партизанских отрядов, чтобы они всегда старались четко планировать боевые операции, не причиняли без нужды ущерба населенным пунктам и их жителям.

В этом отношении вместе с Розовым был поставлен в пример и командир отряда Патрин. Он с группой бойцов еще накануне штурма кривоносовского гарнизона захватил возле деревни Дрозды бургомистра Кривоносовской волости Шпаковского. У предателя был обнаружен список жителей деревни Прусы, изъявивших желание добровольно вступить в полицию. В списке значилось 25 человек.

— Немцы хотят в Прусах гарнизон создать. Для этого и людей подобрали, — пояснил Шпаковский.

— Переловить надо паразитов и расстрелять при всем народе, чтобы неповадно было брать оружие из рук врага, — с ненавистью говорили партизаны.

Патрин подождал, пока улеглись страсти, и сказал:

— Не торопитесь, ребята. Надо разобраться.

Патрин был глубоко убежден в том, что захваченный у бургомистра список «добровольцев» — это фашистская провокация. Не может быть столько предателей в одной деревне! Можно допустить, что завелась в селе одна паршивая овца, ну две, три. Но не двадцать пять! Командир отряда приказал тщательно разобраться с каждым «добровольцем». И что же оказалось? Почти все они были записаны в полицию насильно, под угрозой расправы. Нашлось лишь несколько отъявленных бандитов, которые хотели выслужиться перед оккупантами;

вместе со Шпаковским они были расстреляны. Несмотря на все старания, фашистам так и не удалось создать в Прусах полицейский гарнизон.

Областной комитет партии с помощью местного партийного актива, действовавшего в подполье с первых дней войны, создал в южной части Стародорожья партизанский отряд.

Командовать им было доверено уроженцу деревни Подоресье, бывшему военному врачу Алексею Ивановичу Шубе. Влияние отряда быстро распространилось на весь район. Здесь для обкома была создана прочная база. В случае [66] необходимости партийный центр всегда мог перебраться на Стародорожье и бесперебойно продолжать работу. Мы имели возможность не только удобно разместиться, получать продовольствие, но и сразу же воспользоваться широкой и надежной сетью связи с другими районами. Мы знали, на кого можно опереться.

Это были смелые, преданные Советской власти люди. Вот некоторые из них.

Двадцатилетний паренек Михаил Белый — признанный вожак и организатор комсомольского подполья в районе, тесно связанный с молодежью стародорожских деревень. Комсомолец Михаил Лизунок из деревни Новоселки Горковского сельсовета — умный, находчивый разведчик. Леонид Лапшев — работник милиции, хорошо знающий население района. Колхозник Исак Рябцев из деревни Залужье. Смелые, неутомимые связные, а позже бесстрашные партизаны Иосиф Цагойко, Анна Королева, Софья Бабакова.

Восьмидесятилетний лесник Никита Шешко, который, перед тем как прийти к партизанам, собрал на местах былых боев станковый и несколько ручных пулеметов, 3 ротных миномета, 10 автоматов, больше сотни винтовок, много гранат и патронов и передал трофеи отряду. Это десятки других людей, готовых выполнить любое задание партийного органа.

Запасные базы для обкома партии были созданы и в других районах области. [67] НА НОВУЮ СТУПЕНЬ На исходе осень. Вскоре вступит в свои права зима. Она нас и радовала, и огорчала.

Мы радовались тому, что широко разрекламированный фашистский «блицкриг»

похоронен Красной Армией. Радостно было от сознания, что мы выстояли, что народ пошел за нами, коммунистами, что трагические события первых недель войны не подорвали у наших людей морального духа и доверия к родной Коммунистической партии и Советскому правительству, их безграничной преданности великому делу Ленина, что пламя партизанской борьбы разгорается, и фашистские захватчики уже не раз испытали на себе силу ударов народных мстителей. Однако осень принесла нам немало трудностей и испытаний. Как ни тяжело было летом, но с наступлением холодов стало намного труднее.

Летом, как говорят в народе, каждый кустик ночевать пустит. А тут зарядили дожди, наступили сырые и холодные осенние ночи. Чувствовалось приближение зимы. Это удручающе действовало на некоторых партизан. Все чаще и чаще среди них шли разговоры о том, что, может, лучше было бы перейти линию фронта, влиться в ряды Красной Армии и там сражаться с ненавистным врагом. Поговаривали и о другом: мол, партизанская война — дело летнее, значит, надо перейти линию фронта, там перезимовать, а весной, если понадобится, вновь вернуться в тыл врага, с новыми силами включиться в борьбу с оккупантами. Кое-кто и в примаки стал собираться. Такие разговоры отрицательно подействовали на некоторых командиров отрядов. Они стали ограничивать прием в партизаны.

Эти обстоятельства встревожили нас, и мы решили обсудить вопрос на заседании обкома партии, которое состоялось в первых числах ноября 1941 года.

Разговоры о переходе линии фронта, чем бы они ни мотивировались, мы расценили как проявление трусости[68] перед зимними трудностями. Но дело не только в этих трудностях. Нельзя было не учитывать того обстоятельства, что вместе с ростом партизанского движения росли и крепли ряды подпольщиков, которые не только имели связь с партизанами, но и активно помогали им в борьбе с фашистами, сами ежедневно наращивали удары по противнику — уничтожали его живую силу и технику, выводили из строя станки и оборудование на предприятиях, портили паровозы, вагоны, разрушали станционное хозяйство, срывали различные мероприятия оккупантов. Население помогало народным мстителям. Не учитывать этого мы не имели права. Уход партизан за линию фронта, безусловно, ослабил бы борьбу с гитлеровцами со стороны подпольщиков и населения. Поэтому подпольный обком партии осудил настроение ухода за линию фронта как вредное. Он подчеркнул, что чем сложнее обстановка, тем сильнее должны быть наши удары по оккупантам, тем больше организованности, сплоченности и боевитости должны проявлять партизаны и подпольщики. Постановление требовало усилить удары по врагу не только на путях его продвижения к линии фронта, но и в гарнизонах с целью очищения территории от захватчиков и создания партизанских зон. Обком предложил командирам отрядов и групп устранить искусственное сдерживание роста рядов партизан.


В постановлении говорилось и о том, что партизаны должны усиленно готовить конно-санный транспорт, самый удобный и надежный в зимних условиях.

После этого во всех отрядах и группах состоялись партийные и общие собрания партизан. Решение обкома партии было единодушно одобрено.

Вопреки мнению скептиков, утверждавших, что зимой из-за дополнительных трудностей и лишений партизанское движение ослабнет, оно, напротив, как мы в этом вскоре убедились, набирало силу, крепло и развивалось. К концу 1941 года в области насчитывалось уже около 50 партизанских групп и отрядов. В Минске, Борисове, Слуцке и почти во всех районах было создано большое количество подпольных первичных партийных и партийно-комсомольских организаций.

Люди знали, что на юге области действует обком партии, и тянулись к нему. Ряд отрядов полесских районов Минщины, в которых в общей сложности насчитывалось человек, в ноябре 1941 года занял деревни Загалье, Живунь, [69] Старосек, Сосны, Гарное, Бариково, Баяничи, Татарка, Славковичи, Лясковичи, Альбинск. Партизаны создали там свои гарнизоны и начали распространять свое влияние и контроль на значительное количество населенных пунктов Любанского, Старобинского, Стародорожского и Глусского районов.

Тем самым было положено начало созданию партизанской зоны на юге Минской области.

Партизанским формированиям стало под силу осуществлять боевые операции в широких масштабах. В связи с этим обком все чаще советовал командирам проводить совместные боевые действия партизанских отрядов и групп по разгрому гарнизонов противника. Надо было подумать и о создании такого органа, который мог бы не только оперативно руководить действиями партизанских отрядов, но и разрабатывать планы крупных операций, проводимых объединенными силами.

Но как конкретно осуществить эту идею, мы еще не знали. Вскоре снова вернулись к этому вопросу. Поводом для этого послужил такой случай. Наш неутомимый разведчик Евстрат Горбачев подготовил и осуществил удачную операцию по захвату в плен фашистского офицера-эсэсовца. Эта операция была проведена с помощью любанских подпольщиков — учительницы комсомолки Фени Кононовой и ее подруги Любы. В наши руки попал оберштурмфюрер СС. На допросах он вел себя нагло и самоуверенно, заявлял, что немецкие войска уже под Москвой и скоро всем нам будет капут. Эти бредни эсэсовца особого интереса не представляли. Зато к нам попали с его полевой сумкой важные документы — копии приказов командования войск СС и СД, в которых говорилось о необходимости навести «порядок» на оккупированной территории. В одной бумаге была ссылка на приказ от 16 октября 1941 года начальника штаба верховного главнокомандования Германии фельдмаршала Кейтеля, который утверждал, что «с начала войны против Советской России на оккупированных Германией территориях повсеместно вспыхнуло коммунистическое повстанческое движение», и высказывал категорическое требование в кратчайшие сроки принять самые крутые меры для подавления партизанских выступлений, полагая, что «только таким способом... может быть восстановлено спокойствие».

Командование вермахта и рейхсфюрер СС Гиммлер [70] специально для борьбы с партизанами Белоруссии бросили в 1941 году 221-ю, 286-ю и 403-ю охранные дивизии, 339-ю и 707-ю пехотные дивизии, 1-ю кавалерийскую бригаду СС, артиллерийские, танковые и саперные подразделения, моторизованные части полевой жандармерии, полицейские полки и батальоны, тайную полевую полицию (ГФП), полицию безопасности и СД, полицию порядка и т. д. Эти огромные силы не стояли в гарнизонах без дела, они постоянно занимались кровавым разбоем. В самом начале войны — с 19 июля по августа 1941 года — 1-я кавалерийская бригада СС при поддержке частей 162-й и 252-й пехотных дивизий провела крупную карательную экспедицию под кодовым названием «Припятзумпфе» («Припятские болота»). Каратели прошли с запада на восток по территории Пинской области, захватили южные районы Минщины, ворвались в Гомельскую область — и всюду на своем пути жгли, расстреливали, вешали, истязали, насиловали, грабили. Командир этой бригады штандартенфюрер СС Фогеляйн докладывал своему начальству, что за время экспедиции было уничтожено 13788 советских людей.

Каратели разбойничали на севере Минской и юге Витебской областей, на Могилевщине и в других местах Белоруссии.

Нам надо было подготовиться к борьбе с карателями, и мы вернулись к поднятому ранее вопросу об объединении всех партизанских сил под общим командованием. ноября состоялось заседание подпольного обкома партии. На нем было решено объединить все отряды и группы, находящиеся в южных районах Минщины, в одно соединение партизан Минской области. Создали штаб соединения, в который вошли все секретари областного комитета партии. Позже были распределены обязанности между ними. Первый секретарь обкома Василий Иванович Козлов был утвержден командиром соединения. Меня назначили его заместителем по оперативной части, Иосифа Александровича Бельского — заместителем командира по партийной и комсомольской работе, Алексея Георгиевича Бондаря — заместителем командира по разведке и контрразведке. На Ивана Денисовича Варвашеню возлагалось руководство пропагандой и печатью.

Объединив свои силы под общим оперативным руководством, партизанское движение, области вступило в новый, более сложный этап своей деятельности. [71] В начале декабря мы узнали, что Красная Армия разгромила гитлеровские войска под Москвой и гонит их на запад. Принятые по радио сводки Совинформбюро переписывались и передавались из рук в руки. Люди от радости обнимались, целовались, у многих на глазах выступали слезы. И как было не радоваться! Ведь в последние месяцы мы чуть ли не каждый день находили немецкие листовки, в которых фашисты хвастливо писали о том, что немецкие войска вплотную подошли к «столице большевиков» и в бинокли рассматривают московский Кремль. Фашистский комендант Минска создал специальное бюро для выдачи пропусков на въезд в Москву. Немецкие офицеры в Гомеле устроили большой бал по поводу взятия «красной твердыни». Как воронье, слетались в Белоруссию гитлеровские коммерсанты, готовые по первому сигналу ринуться в Москву, чтобы прибрать к своим рукам заводы, фабрики, банки, учреждения.

И вот волнующая весть: любимая столица выдержала бешеный натиск врага.

Красная Армия не только выстояла, но, расправив свои богатырские плечи, нанесла сокрушительный удар по фашистским бронированным полчищам и перешла в контрнаступление.

Скорее, скорее донести эту весть до людей! Они ждут ее, живут этим нетерпеливым ожиданием. Обком партии разослал все наличные пропагандистские силы по деревням.

Выполнять важное поручение ушли члены обкома, многие коммунисты из партизанских отрядов. 3 января 1942 года я вместе с партизанами Герасимом Гальченей, Антоном Филиппушко и Филиппом Костюковцом направился в деревню Турок. Попутно нужно было достать питание к радиоприемнику — наши батареи уже выдыхались.

Достать батареи было нетрудно: мы знали, что они хранятся у Александра Захарика, работавшего до войны в отделении связи. Несмотря на приказы фашистского коменданта сдавать не только оружие, но и радиоприемники, Захарик спрятал свой приемник, хотя и рисковал жизнью. Он с готовностью передал нам приемник и батареи к нему. После этого я подошел к колхозникам, которые молотили хлеб на току. Они бросили работу и столпились вокруг меня. Началась летучая сходка, которую я не забуду никогда. Затаив дыхание, люди слушали сообщение Совинформбюро о победе под Москвой. В их глазах светилась радость, многие плакали, забывая смахивать крупные слезы. Когда [72] я закончил чтение и провозгласил здравицу в честь любимой Родины и великой партии коммунистов, все дружно подхватили «ура!».

Чтение сводки уже давно окончено, но крестьяне не расходятся. Они задают десятки вопросов, хотят знать подробности, словно я только что прилетел из Москвы и все видел своими глазами. Перебивая друг друга, люди спешат высказать свои мысли, поделиться своими думами.

— Видишь, как дело-то оборачивается! — радостно говорил стоявший рядом со мной высокий сухощавый крестьянин, который еще в начале нашей беседы снял шапку-ушанку да так и забыл ее надеть. — Немцы-то давно уж хвастались, что Москву взяли. А она, матушка, вон как плечи расправила. Гонит проклятых фашистов на запад.

— Это хорошо! — поддакнули крестьяне. — Знай наших!

— Чего же стоите вы, мужики, — вышла в круг женщина с лопатой. — Нагрузили бы партизанам хоть пару мешков хлеба. Пусть примут наш подарок... В честь победы!

Несколько крестьян взялись за лопаты, подошли к вороху. Я не отказывался, чтобы их не обидеть;

хлеб нам и в самом дел был нужен для красноармейской семьи из деревни Пласток. Жена одного из бойцов еще месяц назад отдала нам свой радиоприемник, и мы решили помочь ей хлебом.

Герасим Гальченя подогнал подводу, на которой лежали приемник и батареи, и с помощью крестьян положил в сани два полных мешка с зерном.

Но вот наконец мы стали прощаться с жителями деревни. Вдруг кто-то крикнул:

— Немцы!

Я не спеша вышел из гумна и увидел, как в деревню въезжали на двух санях гитлеровцы. «Стой!» — крикнул я и открыл огонь. Фашисты, ошарашенные неожиданным ударом, развернули лошадей и с места взяли в карьер. Я еще раз пустил по ним очередь.

Одна лошадь остановилась, а гитлеровцы выскочили из саней и помчались врассыпную.

Мы с Филиппушко сели в брошенные сани и пустились вдогонку. К сожалению, оккупантам удалось удрать. Потеряв противника из виду, мы доехали до поселка Песчанец-1. С лошадью у крайнего дома остался Антон, а я направился на другую улицу. Около одного из [73] домов увидел парня в шубе, стоявшего у саней, груженных винтовками.

— Кто там стрелял в Турке? Не партизаны ли? — спросил он меня.

Я сразу догадался, с кем имею дело, и спокойно ответил:


— Черт его знает, может, и партизаны. А ты кто?

— Свой, — усмехнулся он, — полицейский. Везем в гарнизон винтовки, только что в Любани получили.

— Ах ты, подлец! — крикнул я и наставил на него автомат.

Он обомлел от страха, выпучил глаза. Потом плюхнулся на колени и взмолился:

— Не бей, не губи!.. Ей-богу, удеру от немцев...

— Ну, смотри... На первый раз прощаю. Еще раз попадешься — не помилуем. — Полицай вскочил и побежал. Захватив трофеи, я подъехал к Антону. К нему уже подъезжали наши товарищи — Герасим Гальченя и Филипп Костюковец. На трех подводах, с пятнадцатью трофейными винтовками и большим количеством боеприпасов, мы вернулись домой.

А через несколько дней я уже снова был в пути. На этот раз мне предстояло провести собрание в деревне Прусы. Со мной поехали 15 партизан, они должны были охранять деревню во время собрания. Дело в том, что Прусы расположены в полукилометре от шоссейной дороги, идущей из Бобруйска на Красную Слободу. По шоссе часто ездили гитлеровцы, — не ровен час, они могли заскочить и в Прусы. Но все обошлось благополучно. Крестьяне, как только узнали, что в деревню приехали партизаны, сразу же, без объявления, собрались в одном просторном доме. Собрание провели по всем правилам:

выбрали президиум, предоставили мне слово для доклада. Кто-то из присутствующих не утерпел и крикнул:

— Замечательно! Кругом фашисты, а у нас Советская власть действует.

Люди зашумели, многие зааплодировали. Видать, всем понравились слова односельчанина.

Я прочитал сообщение Совинформбюро о победе наших войск под Москвой, рассказал о приближающейся 24-й годовщине Красной Армии, призвал крестьян вступать в партизанские отряды.

Многие мужчины — пожилые и молодые — выходили к столу президиума и заявляли, что они найдут оружие и[74] придут в партизанские отряды. В тот день больше десятка человек влились в ряды партизан. После этого такие же собрания мною были проведены в деревнях Рухово, Пасека, Осовец и других.

Перед населением выступали секретари обкома партии Козлов, Бельский, Варвашеня, секретари подпольных райкомов, командиры и комиссары партизанских отрядов, секретари партийных организаций, коммунисты и беспартийные активисты.

Особую заботу обком партии проявлял о повышении боеспособности первичных партийных организаций. Поэтому у членов обкома было нерушимое правило: пришел в отряд — поговори не только с командиром и комиссаром, а обязательно побеседуй также с секретарем партийной организации, с рядовыми коммунистами, ответь на их вопросы, посоветуй, как надо работать.

В отрядах регулярно проводились партийные собрания. Перед боем коммунисты собирались иногда буквально на несколько минут, вели разговор накоротке. Но партийные решения всегда имели огромную силу. То, что постановило партийное собрание, неукоснительно выполнялось всеми: и командиром, и рядовыми партизанами. Партийные организации были крепким костяком наших растущих отрядов.

Партизанская борьба поднималась на новую, более высокую ступень. [75] РЕЙД Много злобных кличек и названий придумали гитлеровцы для партизан. Но среди них были и такие, как «лесные призраки», «неуловимые», «тени». Что же, меткие названия!

И мы старались оправдать их. Устроить засаду, неожиданно напасть на противника, штурмом взять вражеский гарнизон и, захватив пленных и трофеи, быстро скрыться в лесу, запутать свои следы — это было вначале нашей излюбленной партизанской тактикой.

Не было дня, чтобы партизаны не выходили на ту или иную операцию. В начале января отряд Николая Розова, проведя тщательную разведку, на санях ворвался во вражеский гарнизон, расположенный в деревне Сарачи. Фашисты опомниться не успели, как были разбиты. Сарачи находятся всего в километре от Любани. Любанский комендант, услышав выстрелы и взрывы гранат, бросил в деревню подкрепление, но кроме валявшихся трупов гитлеровцев там ничего не оказалось. Такими же стремительными ударами отряд Розова разгромил гарнизоны противника в деревнях Аточка, Языль и Таль.

Александр Иванович Далидович, договорившись о совместных действиях с командирами отрядов Павловским и Ерашевым, на рассвете 14 января 1942 года скрытно провел партизан к деревне Ветчин Житковичского района, где располагался вражеский гарнизон. С ночи разыгралась вьюга. Свистел ветер, поднимая густые вихри снега. Но все радовались непогоде.

— Со снежком сподручнее. Теперь мы покажем фашистам, где раки зимуют, — говорили партизаны.

Бойцы незаметно подкрались к деревне, сняли часовых и ворвались в дома, в которых размещались гитлеровцы. 27 оккупантов и их пособников были уничтожены.

В тот же день был разгромлен гарнизон противника в Белом Переезде, а на следующее утро партизаны находились [76] уже в Копаткевичском районе — под Новоселками, и штурмом взяли этот крупный населенный пункт. Выбив из него гитлеровцев, партизаны расположились на отдых. Вокруг деревни была выставлена усиленная охрана, так как от Новоселок рукой подать до Копаткевичей, где фашисты держали значительные силы.

Несколько новоселковских крестьян послали в районный центр. И, разумеется, обо всем, что они увидели на пути и в Копаткевичах, подробно рассказали партизанам.

Был разработан план разгрома вражеского гарнизона в Копаткевичах. Партизанские силы разделили на три боевые группы. Одну из них возглавил комиссар отряда Павловского Семен Маханько, вторую — комиссар отряда Далидовича Дмитрий Гуляев и третью — Семен Ерашев.

В ночь на 16 января партизаны отправились на подводах в Копаткевичи. Марш был стремительным. В километре от поселка группа Ерашева спешилась и по снежной целине скрытно подобралась к немецкому складу с зерном. Часовых сняли без выстрела, а полицейские, находившиеся в караульном помещении, сдались в плен без сопротивления.

Исключительную смелость проявили группы Гуляева и Маханько. Разведчики проникли в поселок, уничтожили вражеский патруль и двух часовых возле комендатуры. К этому времени подоспели остальные партизаны. Они на ходу выпрыгнули из саней, окружили комендатуру и с боем ворвались в нее. Все гитлеровцы были истреблены.

В руки партизан попал список полицейских с их адресами. Народные мстители немедленно выловили полицаев и собрали их вместе. Судили предателей при всем пароде.

Тех, которые добровольно пошли в услужение к фашистам, грабили мирное население, активно боролись против партизан, расстреляли;

остальных отпустили, взяв слово, что они никогда не станут служить гитлеровцам.

Маханько обратился к жителям Копаткевичей с краткой речью, в которой сообщил последние известия с фронтов, и закончил выступление так:

— Мы отобрали у фашистов награбленный ими хлеб и сегодня возвращаем его вам.

Берите мешки и приходите на склад. Партизаны раздадут вам зерно.

Вскоре все жители были у склада, им роздали больше половины запасов. Часть хлеба партизаны взяли себе, а склад подожгли. Вместе с мешками хлеба партизаны из [77] отряда Далидовича погрузили отбитые у врага трофеи: станковый пулемет, 40 винтовок, пистолетов и 35 000 патронов.

Бойцы собрались уже уезжать, когда А. Далидович встретил на улице товарища по работе, бывшего председателя Копаткевичского райисполкома Михайловского.

— Что ты здесь делаешь? — спросил его командир.

— Ничего. Отсиживаюсь пока дома.

— Выходит, перемирие с фашистами заключил, бросил пост, доверенный тебе народом?

Михайловский покраснел от стыда, нервно теребил пальцами пуговицы на тулупе.

— Давай договоримся так, — строго и решительно продолжал Далидович. — Пока ты не навлек на себя гнева народного, собери группу ребят и организуй партизанский отряд.

Если потребуется помощь, — обращайся к нам, не откажем.

Михайловский дал слово, что исправит свою ошибку, и сдержал его. Вместе с Александром Жигарем, Александром Корнейчуком, Николаем Гордиенко и другими в течение десяти дней создал отряд численностью 95 человек. Партизаны избрали Михайловского командиром, а Жигаря — комиссаром.

...То в одном районе области, то в другом вспыхивали партизанские бои. Но все ли наши возможности использовались в этих боях? Нет. Противнику можно нанести большой урон, если действовать дружно, сообща. Так у нас возникла мысль о проведении большого партизанского рейда. Это было уже нечто новое в тактике партизанской борьбы: не отдельные налеты, а развернутое наступление по широкому фронту.

Обком партии обсудил этот вопрос и решил провести рейд по ряду районов Минской, Полесской и Пинской областей. Штаб соединения разработал подробный план операции.

Перед ее участниками ставилась задача — громить по пути движения немецко фашистские гарнизоны, разгонять местные оккупационные власти, вести массово политическую работу среди населения, создавать новые партизанские отряды.

Общее руководство движением и боевыми операциями осуществлялось штабом соединения во главе с В. И. Козловым. К рейду привлекли партизанские отряды А.

Далидовича, Н. Розова, А. Патрина, Г. Столярова, А. Милевича[78] («Малиновского»), М.

Лукашевича и Старобинский отряд под командованием В. Коржа — всего 600 человек.

Нам не привыкать к походной жизни. Мы научились совершать стремительные марши-броски, обманывая противника. Но все это, если можно так сказать, было возле «дома».

А тут — поход на целый месяц по незнакомым дорогам и лесам, другим районам и областям. Сколько встало перед нами проблем! Надо и об увеличении конно-санного транспорта позаботиться, и боеприпасами запастись. В те дни члены обкома партии и работники штаба соединения сутками находились в отрядах, решая все вопросы на месте.

Я побывал в отряде у Далидовича. Пришел в тот момент, когда там начиналось партийное собрание.

— Призываю вас к строжайшей дисциплине, к смелым действиям, — говорил Александр Иванович. — Никакой медлительности, ни малейшей расхлябанности! Глубокое понимание замысла командования, четкое и быстрое его выполнение — вот что нам нужно. А на вас, товарищи коммунисты, ложится двойная нагрузка: надо и самим всегда быть впереди, и других за собой увлекать...

Далидович доложил, сколько в отряде лошадей и саней, сообщил о наличии боеприпасов и оружия, рассказал о том, чего не хватает. Коммунисты договорились, что каждому надо сделать, и дружно взялись за работу.

Так же организованно шла подготовка и в других отрядах.

Наступил первый день рейда. Командиры в последний раз проверили экипировку отрядов: бойцы хорошо одеты, оружие у всех в порядке, на санях уложены ящики с патронами и гранатами, лежат хорошо укрытые медикаменты. В хозяйственных взводах погружены на сани запасы продовольствия. Секретарь обкома Иван Денисович Варвашеня еще раз просматривает свое «хозяйство»: все ли взято для походной типографии, хорошо ли упакованы в сене радиоприемник и батареи. Командиры обходят боевые обозы, спрашивают партизан, нет ли больных. Жалоб нет, можно ехать.

В назначенное время отряды, располагавшиеся в деревнях Загалье, Живунь, Старосек и в поселках совхоза «Жалы», тронулись в путь. Вскоре они соединились в две мощные колонны и направились по своим маршрутам. Штаб соединения двигался со Старобинским отрядом. Впереди [79] колонн находились конные разведчики. Командиры отрядов и штаб соединения регулярно получали подробные разведывательные данные.

Лошади, подгоняемые морозцем, бежали бойко. Партизанские обозы растянулись не на один километр.

Когда мы проезжали по деревням, крестьяне выходили на улицу, любовались нашими колоннами, хорошо одетыми и вооруженными бойцами.

— Сила-то какая! — говорили жители. — Едут, едут, а конца все нет...

— Это, видать, Красная Армия, — пошли по деревням слухи. Мы сначала пытались их опровергать, а потом решили: пусть люди говорят, как им хочется. Разговоры о том, что в Белоруссию прорвались части Красной Армии, были нам даже на пользу. Некоторые гарнизоны противника, услышав о приближении наших колонн, разбегались без боя.

Утром — первая остановка. Старобинский отряд вместе со штабом соединения разместились в деревне Ходыка, другие отряды заняли Обидемлю и Сухую Милю.

Население приняло нас сердечно. Партизан угощали от души. Всюду завязывались оживленные беседы.

По деревне от дома к дому носились дотошные ребятишки. Всюду слышны их голоса:

— В хату к дяде Ивану идите. Там радио поставили. Москва говорит...

Это наши хлопцы под руководством Ивана Денисовича Варвашени установили радиоприемник и организовали коллективное слушание московских радиопередач. Людей набилась полная хата. Все слушают, затаив дыхание. Говорит Москва! Диктор передал последние сообщения с советско-германского фронта и объявил: «А теперь слушайте музыку». И полились знакомые мелодии. У людей на глазах навертываются слезы.

Ивану Денисовичу Варвашене доложили, что походная типография закончила печатание листовок. Он дает указания конным нарочным. И через несколько минут, запихнув под полушубки пачки пахнущих типографской краской листовок, они мчатся в соседние деревни. Там листовки пойдут по рукам, за сердце тронут людей слова партийной правды.

Через два дня — снова в путь. Партизанские колонны двигались по ночам, совершали марш на 25–30 километров. [80] А днем — отдых, массовая работа с населением. Члены обкома, командиры отрядов выступали с докладами, агитаторы проводили беседы, громкую читку листовок. В каждом селе обязательно устраивали коллективное радиослушание.

Мы в деревне Махновичи. Партизаны готовятся к бою: чистят оружие, набивают патронами пулеметные ленты. Предстоит разгромить вражеский гарнизон в деревне Долгое. В штабе соединения собрались командиры отрядов. Они получают последние указания, уточняют задачи, договариваются о совместных действиях.

В штабе появились наши разведчики. Они доложили, что захватили двух полицейских из долговского гарнизона. Василий Иванович приказал привести предателей.

Вскоре под конвоем вошли в хату полицаи: один постарше, с бородой, второй помоложе.

Оба пугливо озираются по сторонам, переминаются с ноги на ногу. Во время допроса они дали подробнейшие сведения о вражеском гарнизоне, дополнив то, что успели выяснить разведчики. Мы узнали расположение постов, пулеметных точек, график смены караулов, дома, в которых находятся гитлеровцы и полицейские. Полицаи даже назвали пароль на предстоящие сутки.

— Вы заслуживаете сурового наказания за измену Родине, — строго сказали мы полицейским. — Но свою вину перед народом сможете в какой-то мере искупить, если проведете наших партизан в гарнизон.

Полицаи переглянулись. Их лица, искаженные страхом, боязнью возмездия, приобрели более или менее нормальное человеческое выражение. Оба согласно закивали головами.

— Но смотрите, — предупредили мы их, — за малейший подвох тут же расплатитесь жизнью.

Меня мучила мысль: можно ли доверять этим людям, которые из-за трусости, из-за своих шкурнических интересов покрыли себя позором, надев на рукава запятнанные кровью повязки полицейских? Можно ли поверить им хоть на минуту? Ведь они сейчас говорят одно, а попадут в гарнизон — сразу забьют тревогу.

По задумчивым, напряженным лицам других товарищей чувствовалось, что это тревожит и их. Лишь после глубокого раздумья решили: без риска не обойтись. Если полицаи говорят правду, то мы сумеем разгромить гарнизон без потерь. Если же предатели врут, то те партизаны, которых [81] мы пошлем в сопровождении полицейских, наверняка пойдут на верную смерть.

— Послать надо добровольцев, — предложил Иван Денисович Варвашеня.

— Правильно, — подтвердил Василий Иванович.

О замысле штаба соединения было сообщено командирам отрядов.

К Козлову подошел Дмитрий Гуляев и спокойно попросил:

— Поручите это дело мне и моим хлопцам.

— И я пойду с Дмитрием, — сказал командир отряда Алексей Патрин.

Штаб удовлетворил их просьбу. Вечером 6 марта партизаны отправились на задание.

Гуляев вместе с полицейским сел в первые сани;

на вторые был поставлен станковый пулемет, прикрытый сеном и готовый к бою;

на третьих санях находился Патрин со вторым полицейским. А на некотором удалении потянулся боевой обоз с партизанами.

Было условлено, что при въезде в гарнизон полицейские назовут часовым пароль и скажут, что это движется обоз с оружием и продовольствием.

Нельзя было глядеть без волнения на боевых товарищей, отправляющихся в полную опасностей, непроглядную ночную темень. Остальным отрядам штаб приказал быть готовыми к поддержке товарищей и атаке вражеского гарнизона.

Однако к штурму прибегать не пришлось. Партизаны из отрядов Гуляева, Патрина и группа комаровцев во главе с Г. Стешицем и Э. Нордманом блестяще справились с заданием. Они без единого выстрела разоружили гитлеровцев, захватили много оружия и боеприпасов.

8 марта наши отряды разгромили гарнизон противника в деревне Копацевичи. А утром следующего дня мы уже были в деревне Малое Рожино. Я зашел в первую попавшуюся хату, чтобы согреться и отдохнуть. Хозяйка, женщина средних лет, захлопотала возле печки, решив угостить меня жареным картофелем.

— Одинокая, что ли? — спросил я ее.

— Пока одинокая, — грустно ответила она, не прекращая чистить картошку. — Муж на фронте, не знаю, жив ли. А сынишку к бабушке на хутор отправила.

— Разве с матерью ему хуже? — полюбопытствовал я. [82] — В школу не пускаю, вот и отправила. Учат там черт знает чему, даже слушать противно. — И женщина рассказала, что фашисты открыли в селе школу, нашли где-то учителя, который учит детей кричать «хайль Гитлер!». — Да вот сами посмотрите, — хозяйка подошла к столу, покопалась в стопке бумаги и вытащила тетрадку: — Полюбуйтесь, чем головы детям во втором классе забивают.

Я развернул тетрадку. На первой страничке неуверенным детским почерком было написано: «Великая Германий освободит Россию от большевиков. Гитлер любит детей и заботится о них...»

— Терпела, терпела, — снова заговорила женщина, — да и отправила сына на хутор.

Пусть пока лучше неграмотным будет. Вернутся наши — догонит. — Она помолчала немного и добавила: — В деревне все мучаются, да ведь не каждый может ребенка к родственникам отправить. Жаль мне ребятишек. Вы бы хоть с учителем поговорили, пусть не забивает всякой дрянью детские головы...

Я вызвал дежурного, приказал ему разыскать и привести учителя. А сам пригласил Ивана Денисовича Варвашеню, чтобы и он принял участие в разговоре с «сеятелем знаний». Через полчаса партизан Н. Шуляковский привел учителя. Это был молодой человек с мутными немигающими глазами. Парень снял шапку, поклонился и поздоровался.

— Здравствуйте, го... — Он запнулся, покраснел и неуверенно закончил: — Граждане начальники!

— Здорово ты перестроился, если слово «товарищ» забыл, — метнул на него суровый взгляд Иван Денисович.

— Извините, — залебезил он. — Время сейчас такое, не знаешь, как кого и величать...

— Почему пошел в услужение к фашистам? — перебил я его.

Он долго шмыгал носом, глядел то на меня, то на Ивана Денисовича, то на хозяйку.

Наконец собрался с мыслями:

— Семья на плечах, кормить надо...

— Дорого твой заработок нашему народу обходится. — Иван Денисович показал «учителю» тетрадку и со злостью швырнул ее в печку.

— Я думал, как лучше, — еле слышно, сорвавшимся ог страха голосом, говорил парень. — Хотел грамоте детей[83] учить. А мне немецкие начальники сказали: «Грамота нам не нужна. Воспитывай детей в любви к фюреру. Если не будешь этого делать, в концлагерь отправим». Вот и живи, как хочешь!

— Как ты будешь дальше жить — это твое дело, — сказал я. — Но мы требуем:

прекрати учить детей по фашистским программам. Не сделаешь этого — предстанешь перед судом народа. Тогда пощады не будет.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 12 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.