авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 | 11 |   ...   | 12 |

« МАЧУЛЬСКИЙ Роман Наумович ВЕЧНЫЙ ОГОНЬ. ПАРТИЗАНСКИЕ ЗАПИСКИ ...»

-- [ Страница 9 ] --

Весной 1943 года командованию партизанской бригады «Дяди Коли» стало известно от подпольщиков, что где-то в [319] Борисове или поблизости от него гитлеровцы открыли разведывательную школу по подготовке лазутчиков и диверсантов для засылки в тыл Красной Армии и партизанские отряды. Начальник штаба бригады Виктор Большаков и заместитель командира по разведке Владимир Рудак поручили подпольщику борисовчанину Николаю Капшаю установить местонахождение школы.

Под видом художника-любителя Капшай облазил всю местность вокруг города и установил, что неподалеку от Ново-Борисова функционирует разведывательно диверсионная школа, организованная военной разведкой «Абвер». Она размещалась в Печах и имела возле Ново-Борисова, в бараках бывшего дорожно-эксплуатационного управления (ДЭУ), свой филиал, который официально назывался школой старших специалистов при отделении «Волга» немецко-фашистской военно-строительной организации ТОДТ. Разведывательно-диверсионные школы готовили из числа предателей разведчиков-диверсантов для заброски в советский тыл, а также лазутчиков и диверсантов для засылки в партизанские отряды и бригады.

Школа разведки в районе действия нашего соединения да еще с филиалом и минимально коротким сроком обучения диверсантов и лазутчиков — лишнее свидетельство того, какое большое значение придавало немецкое командование организации подрывной шпионско-диверсионной работы в советском тылу и в партизанских подразделениях.

В связи с этим Минский обком партии еще раз напомнил командирам и комиссарам партизанских бригад и отрядов, партийным организациям, всем партизанам о необходимости всегда и во всем проявлять революционную бдительность, разгадывать коварные замыслы и происки врага и разоблачать гитлеровских лазутчиков, под какой бы личиной они ни были заброшены в наши ряды и как бы тщательно ни маскировали свою преступную деятельность.

Основываясь на сообщении Капшая, командование соединения поставило перед работниками партизанской разведки задачу — во что бы то ни стало проникнуть в немецко-фашистскую разведывательно-диверсионную школу. Для этой цели требовалось подобрать из числа борисовских подпольщиков такого человека, который сумел бы поступить на учебу в эту школу и был там нашим неусыпным глазом. Руководители разведки партизанских бригад, дислоцировавшихся в районе Борисова, назвали нам несколько [320] подходящих кандидатур. Выбор пал на связного, которого рекомендовал заместитель командира партизанской бригады имени Кирова по разведке С. К. Алай.

После нескольких бесед, проведенных с целью изучения деловых качеств рекомендуемого, заместитель командира соединения по разведке капитан К. И. Доморад на одной из встреч предложил ему попытаться поступить на учебу в «школу старших специалистов».

— Фашистским холуем хотите меня сделать? — с возмущением возразил связной.

Доморад рассказал все, что нам было известно о так называемой «школе старших специалистов», дал ему первое ответственное задание и, дружески хлопнув по плечу, сказал:

— Будешь работать в самом пекле. Так нужно для дела.

Работники партизанской разведки детально, до самых мельчайших подробностей, разработали план ввода связного в логово фашистской разведки. И если бы с того самого дня, когда состоялся у них разговор со связным, жители Борисова стали внимательнее наблюдать за поведением неказистого, обросшего колючей щетиной парня в рваной телогрейке, то они сразу же определили бы, что это предатель. Да и действовал этот опустившийся парень как настоящий изменник. Один раз он «обнаружил», что партизаны заминировали водосточную железобетонную трубу на автомагистрали Минск — Москва, и немедленно привел туда работников жандармерии. Гитлеровцы нашли три мины и устроили возле насыпи засаду. В ту же ночь между жандармами и партизанами произошла перестрелка. В другой раз парень «нашел» на рынке объемистую пачку советских листовок, поднял истошный крик, позвал полицейский патруль, но было уже поздно — большевистские агитаторы успели скрыться.

С каждым днем задания партизанскому подпольщику все более усложнялись. Парень стал «своим» человеком в полиции. Исключительным усердием он обратил на себя внимание и работников борисовского СД, которые также стали числить его в своем активе.

Пошел второй месяц службы партизанского подпольщика в полиции. Однажды вслед за нашим связным в полутемный коридор здания полиции зашли два работника СД, одетые в тщательно отутюженные черные костюмы и белоснежные сорочки с черными [321] бабочками, и вежливо раскланялись, как будто были знакомы с ним давно. На ломаном русском языке они предложили ему прокатиться по городу. Через 15–20 минут автомашина была уже в Печах. Вышли у здания, находившегося в трехстах метрах от немецких казарм. Один из гитлеровцев, улыбаясь, сказал:

— А теперь мы познакомим вас с очень приятным человеком. Выполняйте его советы, и вы далеко пойдете.

В сопровождении одного из гитлеровцев связной вошел в кабинет «приятного человека». В ярко освещенной комнате за письменным столом сидел блондин средних лет в штатском костюме. Это был начальник школы немецкой военной разведки «Абвер» Юнг.

— Мы ценим ваше усердие в службе великой Германии, но хотели бы знать мотивы, побуждающие вас к активной борьбе против большевиков, — с такого вопроса начал Юнг беседу со связным на чистом русском языке.

— Я политикой не занимаюсь, против большевиков не воюю и вашему фюреру не служу...

— Забавно, — улыбнулся Юнг.

— Зарабатываю на хлеб и к хлебу. В полиции мне хорошо платят — значительно больше, чем на бирже, и теперь я всегда имею марки в кармане. А остальное меня не интересует...

— А если русские большевики вам будут платить больше, чем мы? Что тогда?

Гитлеровский разведчик так и впился взглядом в связного.

— Большевики, видимо, платить мне не будут. Вы же знаете, какая у них плата для таких, как я!

Парень иронически улыбнулся. В его глазах вспыхнули искорки.

Юнг также рассмеялся — ему понравился ответ этого русского.

— Вы достойны того, чтобы в вашем кармане прибавилась не одна тысяча марок, — сказал Юнг, испытующе глядя прямо в глаза собеседнику.

— Не откажусь, — с готовностью согласился связной.

— Но мы зря деньги не платим. Их надо заработать.

— Знаю. Я подачек не жду...

— К партизанам пойдете? — спросил фашист.

Связной ждал этого вопроса и давно был подготовлен к нему, но все же вопрос Юнга прозвучал неожиданно резко [322] и непривычно. Несмотря на огромное напряжение воли, парень вспыхнул, немного подался вперед, затем как-то сразу обмяк и трусливо съежился.

Уж кому-кому, а Юнгу хорошо было известно, что трусость — неотъемлемое качество каждого предателя. Связной заметил, что произвел на гитлеровца должное впечатление, и с трудом ответил:

— Нет. Это слишком дорогие деньги. С партизанами шутки плохи...

— А вы не торопитесь с ответом. Мы умеем ценить жизнь своих друзей. — Юнг встал и этим дал понять, что беседа окончена. — Я готов принять вас в любой день.

В Борисов наш подпольщик возвратился в обществе все тех же двух работников СД.

Через неделю связной был зачислен в «школу старших специалистов», а точнее — в разведывательно-диверсионную школу «Абвера», и отныне свои сообщения в адрес партизанской разведки стал подписывать псевдонимом «Курсант».

Можно ли представить более трудное испытание для советского человека! С Родиной подпольщика связывала лишь тонюсенькая ниточка. О его опасной, рискованной работе в стане военно-фашистской разведки знали лишь двое — Доморад и Алай. Случись что с ними, и связному придется туго;

даже родная мать отвернется от него. Но партизанский разведчик не думал об этом и начал прилежно учиться, учиться... на шпиона-диверсанта.

На «Курсанта» завели личное дело. В коричневой папке хранились, написанные собственноручно, заявление о приеме в школу, обязательство верно служить гитлеровской Германии, автобиография, подписка о сохранении тайны пребывания в школе, фотоснимки в анфас, профиль, в полный рост, в кругу немецких офицеров. Эти документы, как казалось руководителям школы, связывали «слушателей» с фашистами по рукам и ногам, отрезали им все пути к честной жизни.

В школе читался прежде всего политический цикл «Новая Европа и Россия».

Основное время тратилось на изучение форм и методов разведывательно-диверсионной работы в тылу Красной Армии, партизанских отрядах, бригадах и их штабах.

Выпускникам, предназначавшимся для заброски в партизанскую зону, руководством разведывательной диверсионной школы ставилась задача проникнуть в тот или иной [323] отряд и любой ценой войти в доверие к партизанам и их командованию. От лазутчиков требовалось строжайше соблюдать партизанскую дисциплину, активно вести себя в боях с гитлеровцами, спасать раненых и т. д. — словом, делать все, чтобы авторитет в отряде был непререкаем. Давалось и такое наставление: «Если в бою случайно убьешь немца, то и это окупится твоей последующей работой».

Соблюдая величайшую осторожность, наш «Курсант» узнал фамилии «выпускников»

и «слушателей» школы, их клички. Он сосредоточил также свое внимание на изучении внешнего портрета своих новых «друзей»: их примет, привычек, манер, наклонностей и т.

д. Вскоре от «Курсанта» стали поступать ценные сообщения.

Одновременно в логове фашистских карательно-разведывательных органов Борисова работал еще один партизанский подпольщик — «Сокол».

Жители Борисова не раз встречали на улице и провожали презрительными взглядами опрятно одетого плотного усатого мужчину лет пятидесяти, который ежедневно утром в положенные часы с портфелем под мышкой аккуратно являлся на работу в здание городского управления полиции, а вечером уходил домой, подобострастно кланяясь всем попадавшимся навстречу чинам полиции. Это был следователь городского управления полиции, а после ее реорганизации в СД — следователь 2-го отдела полиции безопасности СД по политическим преступлениям борисовчанин Варфоломей Иванович Козыро.

Каким образом Козыро попал на службу в карательно-разведывательные органы противника и имели ли борисовчане основания так ненавидеть его?

Проживая с семьей в Борисове с первых дней войны, Варфоломей Иванович длительное время не мог найти себе работу и испытывал материальные затруднения.

Один из его давнишних знакомых, работавший в городском управлении полиции в качестве следователя, весной 1943 года пообещал подыскать ему подходящую, хорошо оплачиваемую работу и дать о нем положительную рекомендацию. О предложении поступить работать в полицию Козыро в тот же день поставил в известность сапожника В.

А. Данилова, который имел связь с партизанским отрядом имени Суворова и Борисовским подпольным райкомом КП(б)Б и еще осенью 1942 года приобщил Козыро к подпольной работе. По его заданию Варфоломей Иванович собирал через [324] знакомых разведывательные данные о продвижении вражеских эшелонов к фронту, а также оказал содействие подпольщикам в хищении из немецкого воинского склада в урочище Ледище нескольких винтовок для партизан.

Вскоре через Данилова Козыро получил от инструктора Борисовского подпольного райкома партии И. А. Шидловского записку, в которой ему рекомендовалось поступить на работу в полицию и выполнять задания подпольного горрайкома и командования партизанского отряда. Перед тем как подать в полицию заявление и другие необходимые для оформления на работу документы, в семье Козыро состоялся крупный разговор. Жена, поддержанная дочерью и восемнадцатилетним сыном, категорически и в резкой форме выступила против намерения Варфоломея Ивановича. Тогда он вынужден был дать ей понять, с какой целью идет на этот шаг.

Козыро начал службу в городском управлении полиции секретарем, но вскоре обратил на себя внимание начальства исключительным прилежанием, аккуратностью и исполнительностью. Эти качества выгодно отличали его от других сослуживцев, за которыми водились такие грешки, как пьянство, половая распущенность, взяточничество.

1 апреля 1943 года Козыро назначили следователем городского управления полиции, а позднее он стал следователем 2-го отдела полиции безопасности СД по политическим преступлениям. Так Варфоломей Иванович начал работать в самом логове немецко фашистских карательно-разведывательных органов в Борисове, работать на... партизан. Он был в стане врага таким же нашим зорким глазом и бесценным помощником, как и «Курсант».

В течение первых пяти месяцев работы в полиции, а затем в СД Козыро передавал партизанам информацию через Данилова. В сентябре 1943 года, накануне своего ухода из Борисова в партизанскую зону, Данилов по поручению заместителя командира партизанского отряда «За Родину» В. С. Петриченко познакомил Козыро со связной этой бригады борисовчанкой Ольгой Ивановной Тарасенок и велел ему передавать отныне все материалы только ей.

На очередное дежурство по городскому управлению полиции Козыро явился с объемистой связкой ключей в портфеле. Когда из здания ушли все служащие, а во дворе на часах остался только один полицейский, партизанский разведчик [325] проник в кабинет начальника полиции, подобрал ключ к шкафу, в котором хранились секретные документы, и изъял список тайных агентов полиции на трех листах. Этот документ Варфоломей Иванович принес к себе домой и вместе со связной Тарасенок скопировал его;

затем возвратился на дежурство и положил документ на прежнее место. Через несколько дней копия этого важного документа была доставлена командованию отряда.

С каждым днем работа партизанского подпольщика становилась все более сложной и рискованной, и он это чувствовал. Во время одной из встреч «Сокол» сказал Ольге Ивановне:

— Передайте командованию мою просьбу о зачислении в партизанский отряд. Сил больше нет продолжать работу в СД. Не только чужие люди — все родственники отвернулись. Того и жди, свои прикончат...

О просьбе «Сокола» Петриченко доложил заместителю командира соединения по разведке капитану Домораду, а он, в свою очередь, мне. И хотя командование отряда «За Родину» намеревалось удовлетворить просьбу «Сокола», все-таки было решено оставить его на работе в СД. Варфоломей Иванович продолжал оставаться на «службе» в СД вплоть до изгнания захватчиков из Борисова.

Однажды от «Сокола» поступил список агентов, заброшенных гитлеровской разведкой для подрывной деятельности в партизанские отряды и бригады нашего соединения. В этом списке сообщалось, что в бригаду «Дяди Коли» заброшена группа разведчиков-диверсантов во главе с резидентом по кличке «Петрович».

В свою очередь «Курсант» сообщил: «В бригаду «Дяди Коли» направлено восемь человек. Действуют группой. Будут говорить, что пробираются к фронту, чтобы вступить в Красную Армию. От предложения остаться в отряде не откажутся». Далее в донесении скупо сообщались приметы нескольких шпионов.

Нужно сказать, что в партизанские бригады нашего соединения влилось, особенно летом и осенью 1943 года, большое количество военнопленных бойцов и командиров, бежавших из фашистских лагерей группами и в одиночку. Поэтому, хотя «Сокол» и «Курсант» сообщили об одной и той же группе вражеской агентуры, проникшей в бригаду «Дяди Коли», разоблачена она была не сразу, а лишь после вторичного донесения «Сокола». [326] В октябре 1943 года в штаб соединения была доставлена от «Сокола» записка, переданная им через связную партизанского отряда «За Родину» Александру Ивановну Столярову. «Борисовскому СД известно, — говорилось в ней, — что партийным подпольем и партизанским движением в северных районах Минской области руководит секретарь обкома партии Мачульский Роман Наумович...» Далее давалось описание моего внешнего вида и одежды, а в заключение указывалось: СД также известно, что «прошлой ночью на бегомльском аэродроме садилось два самолета, которые доставили партизанам автоматы, противотанковые ружья и патроны к ним, взрывчатку и большое количество мин».

Больше всего меня и капитана Доморада озадачила вторая часть записки «Сокола».

Каким образом СД в Борисове стало известно буквально на второй или третий день о приземлении двух самолетов на партизанском аэродроме и точном наименовании груза, который они доставили? Мы пришли к выводу: фашистский лазутчик был вместе с нами на аэродроме, вместе с нами принимал груз. Явившийся по нашему вызову начальник аэродромной службы И. П. Воденков сообщил, что в ночь приземления самолетов за грузом на аэродром приезжали партизаны трех бригад: «Штурмовой», «Народных мстителей» и «Дяди Коли».

Оставшись наедине, я и Доморад стали прикидывать, откуда мог появиться в районе нашего аэродрома вражеский шпион.

— Лазутчик мог прибыть на аэродром только из бригады Лопатина, — после некоторого раздумья сказал Доморад.

— На чем вы основываете свое предположение? — поинтересовался я.

— Фашистским лазутчикам, пробравшимся в бригады «Штурмовая» и «Народные мстители», нет смысла работать на отдаленный Борисов, — ответил Доморад. — А если бы они и работали, то за такой короткий срок не успели бы связаться со своими хозяевами.

В тот же день руководитель разведки соединения выехал в бригаду «Дяди Коли» и вместе с Владимиром Рудаком стали проверять свое предположение, или, как принято говорить у разведчиков, легенду. Через два дня они доложили о первых результатах своей работы. [327] Прежде всего было установлено, что за грузом на бегомльский аэродром приезжал с несколькими бойцами 8-го отряда один из недавно прибывших военнопленных. Пришел он к партизанам в составе группы из восьми военнослужащих, бежавших из плена. При самой беглой проверке внешность этих лиц совпала с приметами, которые сообщил в одном из своих донесений «Курсант». Было также установлено, каким образом названная группа связалась с лопатинцами и оказалась в их бригаде. Выяснилось, что всю группу привела в отряд связная бригады «Дяди Коли» молодая красивая девушка из местечка Зембин Нина Гунькевич, которая, кстати, после этого в гарнизон не пошла, а осталась в бригаде. Вот что рассказала Нина руководителям нашей разведки.

...На строительство оборонительных укреплений на правом берегу Березины в направлении Зембина захватчики пригнали летом 1943 года очередную партию советских военнопленных. На одной из вечеринок к Нине подошел военнопленный и отрекомендовался Петровичем. После разных пустых разговоров, которые велись наедине, он неожиданно спросил, не знает ли она, как лучше выбраться из гарнизона и попасть к партизанам. Нина промолчала. В конце вечеринки Петрович снова подошел к Нине и продолжил начатый ранее разговор. Он повторил свой вопрос и доверительно сообщил, что несколько военнопленных во главе с ним хотят бежать из плена, податься за линию фронта или вступить в партизаны, и попросил Нину, как уроженку здешних мест, помочь им в этом деле. Связная снова уклонилась от ответа. Через несколько дней Петрович встретил Нину и снова стал просить ее помочь бежать из плена. На этот раз связная дала свое согласие. Темной июльской ночью она незаметно вывела группу военнопленных во главе с Петровичем из зембинского гарнизона и вскоре доставила ее в 8-й отряд бригады «Дяди Коли».

То, что сообщила Нина, полностью соответствовало сообщению «Сокола». Кстати, кличка и настоящее отчество резидента Петровича совпадали. Круг, таким образом, замкнулся.

Командование зоны разрешило арестовать группу военнопленных, прибывших вместе с Петровичем.

В ходе следствия было установлено, что резидент Петрович, выполняя задания гитлеровской разведки, за короткое время сумел втереться в доверие к руководству [328] бригады «Дяди Коли» и пробраться на должность командира 8-го отряда.

Он расставил своих подручных — разводчиков-диверсантов на самые ответственные посты в отряде: одного — командиром взвода, другого — командиром отделения, третьего — пулеметчиком и т. д. На следствии Петрович вынужден был сознаться, что после пленения гитлеровцы назначили его помощником коменданта одного из лагерей для военнопленных, затем комендантом подсобного хозяйства и наконец завербовали в качестве резидента и вместе с группой агентов подослали в строительную команду зембинского гарнизона для ухода в партизаны. Опираясь на резидентуру Петровича, гитлеровцы забросили в бригаду «Дяди Коли» еще несколько агентов.

Ну, а какова же роль во всем этом деле Нины, которая помогла шпионско диверсионной группе без особого труда пробраться в партизанскую бригаду «Дяди Коли»

и обосноваться в ней?

Много хороших дел было на счету у связной Гунькезич, работавшей в сильно укрепленном гарнизоне Зембип. С положительной стороны зарекомендовала она себя и в отряде в качестве партизанки. Все, кто мало-мальски знал Нину, не сомневались в ее честности и не допускали мысли, что она может стать на путь измены. Такого же мнения было и командование бригады «Дяди Коли». Но мнение мнением, а от факта никуда не уйдешь: Нина привела в бригаду целое отделение вражеских лазутчиков-диверсантов.

Последнее слово о ней должно было сказать следствие. Тщательный и вдумчивый анализ всех обстоятельств дела помог установить непричастность Нины к преступной деятельности группы изменников Родины. Но она все же получила от командования бригады строгое взыскание. Случай с Ниной послужил серьезным уроком для всех связных и подпольщиков, работавших во вражеских гарнизонах. Засланные в бригаду диверсанты были обезврежены.

В конце октября 1943 года «Курсант» в своем очередном донесении сообщал, что с июня по сентябрь в «школе старших специалистов» при ТОДТ прошли обучение разведчиков, большинство из которых уже заброшено в партизанские отряды Минской области, Лепельско-Полоцкой зоны и в тыл действующей Красной Армии.

«Сокол» и «Курсант» помогли разоблачить немало шпионов, диверсантов и террористов, посланных гитлеровцами [329] в партизанские бригады и отряды нашего соединения. Только в одном отряде «За Родину» по материалам «Сокола» было разоблачено и обезврежено 6 вражеских лазутчиков.

Партизанский отряд имени Суворова в 1944 году дважды получал от своей разведчицы Ольги Кузьмич подробные планы оборонительных укреплений немецко фашистских войск как в городе Борисове, так и на его подступах. Эти планы были немедленно переданы командованию Красной Армии.

Нельзя не восхищаться смелостью и отвагой борисовчанки комсомолки Люси Чаловской. Она долгое время работала связной партизанской бригады «Дяди Коли», а затем, с согласия командования, пришла из Борисова в отряд и выполняла обычные обязанности партизанки. Наша разведка остро нуждалась в немецких документах, особенно паспортах, и добыть их взялась Люся. Для этого ей снова пришлось возвратиться в Борисов. Никто толком не знал и не мог ей подсказать, как лучше и безопаснее это сделать. Дело осложнялось тем, что у партизан бригады не было своего человека в паспортном бюро городской управы. Чаловская хорошо запомнила убедительную просьбу Владимира Рудака:

— Люся, бланки немецких паспортов нужно заполучить любой ценой. А вот как?..

Руководитель разведки бригады чувствовал себя неловко от сознания своего бессилия чем-либо помочь партизанке.

— Ну зачем нам, Володя, наперед гадать-загадывать. На месте будет виднее.

Постараюсь, — ответила на прощание Люся.

Паспортное бюро борисовской немецкой городской управы размещалось в центре города. В час дня, когда в приемной не осталось ни одного посетителя, а большинство служащих ушло на обед, в кабинет заведующего паспортным бюро вошла без разрешения скромно одетая стройная девушка с небольшой хозяйственной сумкой в руках, из которой виднелся сверток с макаронами, и тихо сказала:

— Извините, пожалуйста, что потревожила вас в обеденное время. Очень прошу уделить мне всего лишь несколько минут.

— Что там еще у вас? [330] — Я партизанка и имею задание от командования своей бригады обратиться к вам с одной просьбой. Времени у меня мало, и нам могут помешать, — сказала девушка и, подойдя к двери, бесшумно отпустила задвижку английского замка. — Если будут стучать, помолчим. Пусть считают, что вы ушли на обед.

— Никаких разговоров с тобой вести не буду.

— Жаль, что вы не признали меня. Я — Люся Чаловская, вы до войны не раз бывали в нашем доме и хорошо знали моего отца.

— Да, да, припоминаю тебя, — сказал Федоринчик. — Ты так повзрослела, а вид у тебя такой боевой... А все же, что тебе нужно?

— Командование нашей бригады просит вас выдать партизанам чистые бланки немецких паспортов для советских граждан.

Федоринчик подумал, подошел к сейфу, открыл его и подал Люсе семь небольших черных пакетов, которые вмиг очутились в сумке партизанки. Пряча последний, седьмой пакет, Люся вскрыла его и убедилась, что получила именно то, за чем пришла. В нем было десять чистых бланков паспортов для населения оккупированных районов БССР.

— В сумку вошло бы еще тридцать паспортов, — заметила Люся.

— На этот раз больше дать не могу. Головой за них отвечаю. Не знаю, как за эти отчитываться буду...

Девушка вышла на улицу и зашагала по узенькому тротуару. В душе она радовалась, что все обошлось благополучно, но нервы ее были напряжены до предела.

Вечером Люся была уже в штабе бригады. Она вошла в землянку, поздоровалась с комбригом П. Г. Лопатиным и его заместителем В. Рудаком и положила перед ними на стол семь аккуратных пакетов.

— Семьдесят паспортов, — улыбнулась Люся.

Чаловская рассказала о своем посещении паспортного бюро, о встрече с Федоринчиком. Ни Лопатин, ни Рудак не знали этого человека. Им не было известно, что он работал в паспортном бюро по заданию одной из спецгрупп.

Позднее Люся Чаловская снова принесла несколько пачек с бланками паспортов.

Документы были пущены в дело. С ними партизанские разведчики и связные бригад чувствовали себя безопасно на улицах Борисова, Минска, Молодечно и других городов. [331] Чаловская охотно выполняла задания командования бригады. Она установила связь с железнодорожниками, с рабочими спичечной фабрики и электростанции Борисова. С помощью мин, переданных ею подпольщикам, был взорван цех спичечной фабрики и спущены под откос два воинских эшелона.

Однажды Люся не вернулась с задания. Она была опознана на рынке членами борисовского штаба так называемого «Национально-трудового союза нового поколения» — белоэмигрантской фашистской организации, под ширмой которой орудовала главным образом гитлеровская военная разведка «Абвер». Партизанку первым узнал Евгений — сын белоэмигранта, выдававший себя за советского военнопленного Евгения Воробьева. Гитлеровцы схватили девушку и передали ее сотрудникам СД, которые тут же начали публично истязать партизанку. В кровь разбили лицо, разорвали блузку, сильными ударами сбивали с ног. Потом истерзанную девушку повели под конвоем по улице.

— Товарищи! — собрав последние силы, крикнула она прохожим. — Я — Чаловская...

Передайте партизанам бригады «Дяди Коли», что меня схватил Евгений...

Ей не дали договорить. Гитлеровцы несколько суток мучили Люсю. С беспримерным мужеством и стойкостью переносила она изуверские пытки и на допросах ничего не сказала. Фашисты расстреляли советскую патриотку во дворе тюрьмы в ночь на 7 ноября 1943 года.

— Стреляйте, гады! Всех не убьете, нас миллионы! Да здравствует комсомол! — крикнула она перед смертью.

Через окна камер многие узники услышали эти последние слова славной дочери белорусского народа. Они звали людей на борьбу.

Трагическую смерть Люси Чаловской тяжело переживали в бригаде «Дяди Коли» все, кто мало-мальски знал ее, особенно школьные товарищи и организаторы комсомольского подполья в Борисове Борис Качан, Николай Капшай, Артур Ржеуцкий, партизаны разведчики Григорий Носов и Иван Меняшкин, с которыми Люся не раз ходила во вражеский гарнизон и успешно выполняла сложные задания командования.

Вскоре в бригаде появилась мать Люси — Мария Гавриловна, проживавшая в деревне, в партизанской зоне. Она попросила Носова рассказать о последних днях своей любимой дочери. Григорий не выдержал и разрыдался. [332] — Дорого заплатят фашистские палачи и их пособники из белоэмигрантского отродья за кровь нашей Люси! — поклялись Марии Гавриловне разведчики из группы Качана и Носова и занесли имена всех, причастных к гибели Чаловской, в список смертников.

Поклялись — и сдержали свою клятву.

Отважная партизанка Чаловская и после смерти продолжала оставаться в нашем строю. В боевые будни подразделений бригады «Дяди Коли» вошел девиз: «Отомстим за смерть Люси!» Многие партизаны записывали убитых ими гитлеровцев на лицевой счет комсомолки Люси Чаловской.

Как-то разведчики Григорий Носов и Иван Мепяшкин, выполняя очередное задание, проникли в город и на одной из улиц увидели Евгения Воробьева. Они схватили его и, искусно обойдя все заставы врага в черте Борисова, доставили на суд партизан бригады «Дяди Коли».

Вышколенный абверовец вынужден был развязать язык и дать ценные показания о преступной подрывной деятельности борисовского штаба фашистского «Национально трудового союза нового поколения» — одного из филиалов «Абвера».

Долго просил у командования бригады «Дяди Коли» разрешения на выезд из борисовского гарнизона в партизанскую зону подпольщик Никифор Алехнович, но так и не получил его. Наоборот, в первых числах октября 1943 года ему было дано новое задание:

попытаться устроиться на работу в качестве шофера к коменданту фельдкомендатуры в Борисове полковнику Кёрингу, который был повинен в массовых расстрелах советских военнопленных, партизан, подпольщиков и мирных жителей.

Алехнович неплохо водил машину и мог сойти за первоклассного шофера. С помощью Владимира Рудака связной подобрал «ключи» и к Кёрингу. Переводчица коменданта борисовчанка Женя Семенкова была своим человеком в комендатуре и выполняла не одно партизанское поручение. Под видом двоюродного брата Женя представила Никифора Кёрингу, сообщив, что он отлично водит автомобиль.

16 ноября 1943 года на квартире у Жени отмечался день рождения ее сына Валерия.

Она пригласила на семейное торжество полковника Кёринга. Тот пообещал зайти. Правда, Семенкова не была уверена, что он «осчастливит» своим присутствием простую переводчицу. Но, к удивлению [333] хозяйки, ровно в назначенное время у крыльца дома остановился роскошный «мерседес-бенц». Из машины вышли грузный оберст и шофер Алехнович.

После нескольких рюмок крепкого вина «дорогой гость», который привез имениннику большой сверток подарков, основательно вспотел, снял с себя ремень с кобурой и передал Алехновичу, а тот положил их на туалетный столик. Комендант, предусмотрительно усаженный Женей за стол спиной к входной двери, был весел и болтлив.

За столом кроме него были Женя и ее пятилетний сынишка Валерка, «брат» Никифор и мать. Из всех присутствовавших только один комендант да, пожалуй, Валерик не знали, что Женя пригласила на именины еще четырех «гостей». В засаде около дома находились партизаны Борис Качан, Николай Капшай, Григорий Носов и Борис Фролкин.

Хлебосольная хозяйка усердно потчевала Кёринга. Он провозглашал один тост за другим, без умолку болтал на ломаном русском языке. Его пьяную болтовню прервал вышедший из засады Николай Капшай:

— Хватит, господин оберст! Вы находитесь в руках советских партизан!

Комендант повернул голову и наткнулся на холодное дуло автомата. Он побледнел, вскочил со стула, рванулся к кобуре, но она была пуста. Алехнович и Капшай охладили пыл Кёринга, схватили его за руки.

Немец направился к двери. Но вдруг неожиданно рванулся вперед и бросился на Капшая. Произошла короткая рукопашная схватка. Партизаны заткнули коменданту рот тряпкой, связали и потащили к машине. В это время кляп вывалился, и Кёринг истошно заорал, взывая о помощи. Вывезти немца из города было нелегко;

к тому же рядом размещались казармы танковой части. Партизаны внесли Кёринга обратно в дом и после короткого совещания прикончили его на месте.

Не теряя ни минуты, Носов и Фролкин, захватив с собой кое-какие пожитки Семенковых, вместе с Женей, ее сыном и матерью незаметно оставили дом и огородами, переулками пробрались к лесу. Вечером следующего дня они уже были в расположении бригады.

После ухода партизан и семьи Жени Капшай, Качан и Алехнович вскочили в машину и выехали со двора. Капшай, переодевшийся в офицерскую форму оберста, уселся [334] рядом с шофером Алехновичем, Качан — на заднем сиденье. Перед приметной машиной коменданта, как всегда, предупредительно раскрывались шлагбаумы контрольных постов, а стоявшие на часах солдаты отдавали честь. «Мерседес» коменданта свободно выехал из города и благополучно подкатил к штабу бригады «Дяди Коли».

Много храбрых бойцов было среди борисовских подпольщиков. Одна из них — девятнадцатилетняя Мария Комар, работавшая в городской инфекционной больнице.

Маша была связана с партизанами и бесстрашно выполняла их задания. Однажды она проникла на вражеский аэродром и совершила там крупную диверсию, в результате которой погибло немало фашистских летчиков. Девушка вела в городе разведку, добывала и переправляла в отряды медикаменты, взрывчатку;

создала диверсионную группу, которая действовала в староборисовском санатории, где отдыхали и лечились офицеры фронтовики, а также в столовой летного состава борисовского аэродрома. В группу патриоток входили врач Нина Кучинская, санитарка Людмила Яковлева, прачка Ольга Ходасевич и другие. Подпольщицы почти ежедневно совершали диверсии, от которых погибла не одна сотня фашистов. Сотрудники гитлеровской службы СД и полиции буквально сбились с ног — обыскивали всех врачей, сестер, санитарок, прачек, официанток. И все напрасно!

Мария Комар была верным товарищем, она никогда не оставляла друзей в беде.

Однажды произошел такой случай. В город проникла Люся Чаловская с двумя товарищами.

Они остановились на ночь в домике Люсиной матери — Марии Гавриловны. Женщина накормила дочь и гостей, уложила их спать, а сама до утра не сомкнула глаз, прислушиваясь к каждому шороху на улице. Когда рассветало, Мария Гавриловна увидела, что около дома ходит немецкий автоматчик, посматривая на входные двери и на огород.

Тревожно забилось сердце матери: с минуты на минуту могли ворваться гитлеровцы с обыском.

Мария Гавриловна взяла ведро, вышла во двор. Постояла у сарая, внимательно оглядывая огород — нет ли засады, а потом не спеша направилась к колодцу. По дороге завернула в домик Марии Комар и передала ей:

— У нас беда! Люся и двое партизан в хате, выйти не могут. Около дома фашистский часовой!

— Хорошо, тетя Маша. Я скоро приду! [335] Через несколько минут Мария Гавриловна, Люся и партизаны уже наблюдали через щелку в завешенном окне такую сценку. Маша, одетая в новенькую шелковую кофточку и красивые туфельки, накрашенная, с гирляндой крупных бус на шее, покачиваясь, будто пьяная, подошла к солдату. Гитлеровец был явно польщен вниманием веселой девушки.

Усмехаясь и подмигивая, Мария говорила что-то по-немецки. Часовой с трудом улавливал смысл ее слов и тоже улыбался. А девушка продолжала:

— День рождения... Знакомого хлопца нет... Но хорошо выпить и с немецким солдатом... Пойдем! Есть крепкий русский шнапс...

Мария заигрывала с гитлеровцем, стараясь подальше увести его от дома, но он упирался, повторяя: «Нельзя... потом...» Девушка уже хотела ударить фашиста, чтобы тот увел ее в полицию, но тут вышла Мария Гавриловна:

— Заходи, Машенька. Чего пристала к солдату?

У Марии отлегло от сердца. Она улыбнулась солдату и зашла к Чаловским.

— Убежали, слава богу, никто не заметил, — сказала в сенях Мария Гавриловна и, крепко обняв, расцеловала девушку.

А вскоре ушла из дома и Мария Гавриловна с малыми детьми. Фашисты ворвались в дом Чаловских, когда там уже никого не было.

По заданию партизанского командования Маша Комар часто распространяла листовки среди наших военнопленных. В Борисове было три лагеря, и девушка появлялась то у одного, то у другого. За какую-нибудь безделушку или советский рубль она продавала пленным сахарную свеклу. Голодные люди были довольны: свекла хоть немного подкрепляла их силы. А внутри корня пленные находили... листовки с последними сообщениями Совинформбюро, с партизанскими записками-призывами не склонять головы перед врагом.

Однажды Мария «продала» пленным, работавшим на дороге, почти целую корзину свеклы;

на дне осталось лишь несколько корней. Вдруг неожиданно появился гитлеровский офицер. Он выхватил корзину и приказал денщику разрезать каждый корень. Солдат выполнил приказ. Там ничего не было. Офицер швырнул корзину на землю и процедил сквозь зубы: [336] — Прочь отсюда! Чтобы я тебя больше не видел!..

Как Маша добралась домой, она не помнила. Но назавтра снова пошла к военнопленным.

Фашистам все же удалось напасть на след смелой подпольщицы. Она лежала, прикованная к постели тифом, когда в дом ворвались гитлеровцы. Мария вынесла нечеловеческие мучения во вражеском застенке. Гитлеровские палачи вырезали ей грудь, выкололи глаза, отрезали язык, а потом расстреляли.

В конце октября 1943 года в штабе соединения состоялась встреча с секретарем подпольного райкома партии Петром Смирновым и секретарем райкома комсомола Владимиром Грановым, командирами и комиссарами партизанских отрядов имени Ворошилова и «За Родину» бригады имени Кирова. С ними мы подробно обсудили вопросы, связанные с усилением борьбы с гитлеровцами в городе Борисове. Штаб соединения Борисовско-Бегомльской зоны выдал этим отрядам для подпольщиков города большое количество мин с часовым механизмом.

Вскоре мы получили донесение от командира отряда имени Ворошилова о том, что на Московской улице размещены фельдкомендатура и принадлежащие ей склады боеприпасов, продовольствия и горючего. Группа борисовских подпольщиков с помощью партизан подготовила операцию по уничтожению этих объектов. В ночь на 21 ноября года склад боеприпасов взлетел на воздух. От взрыва загорелись бензосклад, продовольственный склад и здание самой фельдкомендатуры. Было уничтожено много гитлеровцев.

Крупную диверсию борисовские подпольщики осуществили 20 ноября в столовой фельдкомендатуры. В результате ее, по данным разведки, погибло более сотни фашистов.

Диверсии в фельдкомендатуре и на складе боеприпасов осуществили подпольщики:

учительница Валентина Морозова, агроном Виктор Шибалко, Петр Беляев по кличке «Верный», Василий Лизунов, Федор Кухарев и Иван Мицкевич по кличке «Иванов». Две крупные диверсии за одни сутки! Это был большой успех советских патриотов.

2 декабря 1943 года подпольная группа под руководством Владимира Ляшкевича в составе Силича, Василькова, Васильковой, Сманцера, Сизова, Лукьянова и Бобрика по заданию командования бригады имени Кирова уничтожила[337] пять небольших складов с горючим, радиоаппаратурой, стройматериалами, электрооборудованием, мотоциклами и велосипедами. Во время этой операции Владимир Ляшкевич и Григорий Лукьянов погибли.

В ночь на 11 декабря 1943 года подпольщик Юрий (по кличке Самцов) по заданию командования отряда «За Родину» взорвал склад с боеприпасами и вооружением. Были уничтожены один станковый и 12 ручных пулеметов, 334 винтовки, 410 гранат, один миномет, 12 ящиков мин и более 63 тысяч патронов.

Большую разведывательную работу проводила группа подпольщиков в составе Татьяны Гук, Александра Москалева, Марии Войцеховской, Нины и Анастасии Кошкиных.

Возглавил работу этой группы заместитель командира Первой Белорусской бригады Серафим Александрович Бабенков. Все данные, собранные группой, по организации противником обороны вокруг Борисова и по реке Березине передавались на Большую землю для командования Красной Армии.

До войны жил в Борисове дорожный мастер Семен Никитич Книга. Обходил каждый день свой участок автомагистрали Минск — Москва, смотрел, чтобы на дороге было все в порядке, подметал выщербленные места и заделывал их горячим асфальтом.

Когда началась война и противник подошел к Борисову, Семен Никитич попрощался с семьей и подался на восток, чтобы вступить в ряды Красной Армии. Но фашистская пуля догнала его и приковала к земле. Кровью истекал дорожный мастер, теряя последние силы. Так бы, может, и умер, да встретился добрый человек, перевязал рану и ночью доставил домой. Только не нашел он своего дома: сожгли его немцы, а четырнадцатилетнюю дочку Аннушку тяжело ранили. И свалилось на Семена Никитича тяжкое горе: семья на улице, дочурка от раны умирает и сам он еле дышит.

Как выжил Семен Никитич, он не знает. Помнит лишь об одном: когда было очень тяжело, он подумал о том, что лежит у него спрятанная в укромном месте маленькая красная книжечка, которую вручил ему в 1919 году секретарь полковой партийной ячейки.

Подумал об этом Никитич и сказал себе: «Негоже тебе, старому члену партии, перед смертью нос вешать».

Книга не дождался полного выздоровления: надо было [338] содержать семью. С помощью старшего мастера Бориса Елиневского он устроился на работу на тот же самый участок, где работал до войны. Большой железобетонный мост через Березину в районе Борисова также входил в этот участок.

Каждый день немецкая охрана видела медленно проходящего по мосту молчаливого мастера. Солдаты привыкли к Книге, иногда даже угощали его сигаретами. Охрана видела в мастере трудолюбивого человека, увлеченного своим делом.

А Книга думал об одном: как остановить бесконечный поток машин на Восточный фронт? И у него возникла мысль взорвать мост. Но как это сделать? Мост усиленно охранялся. После долгих раздумий Семен Никитич принял решение по одной-две шашки приносить тол на мост и прятать его на опоре под тавровую балку. Когда тола будет достаточно — взорвать мост. Через учительницу Слонскую, проживавшую в деревне Высокие Ляды, он установил связь с командованием бригады «Смерть фашизму» и получил от него согласие на проведение операции. В хибарку связной по Цветному переулку, 3 партизаны доставили 40 килограммов тола и мину с часовым механизмом.

Книга вместе со своими сыновьями Леонидом и Борисом, рискуя жизнью, перенесли все это в карманах в свой дом, а оттуда должны были доставить под мост.

У коммуниста Книги потекли дни величайшего нервного напряжения. Он удачно подложил первую шашку. А ведь надо подложить еще две сотни! Где гарантия, что охрана не заметит, как он подкладывает пятую, десятую, пятнадцатую шашку? Где гарантия, что охранники в целях безопасности не станут осматривать внешние стороны моста? Шансы на благополучный исход операции были очень невелики. Но коммунист упорно шел к намеченной цели.

Наконец все шашки уложены. Семен Никитич взял заводную мину с часовым механизмом, вставил капсюль-взрыватель и пошел к мосту. Около соседнего дома, в переулке, он заметил подводу — это партизаны приехали за ним и его семьей.

Партизанский возница увидел Книгу и чуть заметно кивнул ему головой.

— Что-то ты сегодня неважно выглядишь — бледный, глаза красные? — спросил дорожного мастера часовой на мосту. [339] — Заболел немного. Видать, простыл, — ответил Книга, девая вид, что ему и в самом деле нездоровится.

— Попроси старшего мастера, пусть отпустит домой, — посоветовал немец.

— Отпустить-то он отпустит. Да кто платить будет? У меня ведь большая семья, — сказал Семен Никитич и медленно побрел по мосту.

Он тихонько постукивал ломиком по асфальту, проверяя его крепость;

остановился около «своей» опоры и начал чистить ямку, которую специально оставил на сегодняшний день. Часовой прогуливался возле караульной будки — вперед-назад, вперед-назад... Семен Никитич слышал гулкие шаги кованых сапог, и ему казалось, что кто-то бьет его молотком по голове. Секунды, его единственные секунды! Что-то они сегодня долго не приходят? Но вот внизу кто-то громко закричал: женский голос звал какого-то Ваньку. Видимо, мальчишка слишком близко подошел к запретной зоне возле моста, где часовые стреляют в любого без предупреждения. Немец заинтересовался, перешел на другую сторону дороги.

Этого только и ждал дорожный мастер. Положив мину, Семен Никитич еще повозился некоторое время возле ямки и направился к дому.

— Что, заболел-таки? — спросил его немец.

— Да, пойду к старшему мастеру. Лучше денек полежать, а то, неровен час, на целую неделю свалишься...

К концу дня Семен Никитич вместе с семьей прибыл в деревню Белые Лужи, откуда партизаны проводили его в Бабий Лес, где размещался штаб бригады «Смерть фашизму».

На рассвете мощный взрыв потряс город Борисов. Среди гитлеровцев начался переполох. Они прибежали к реке и увидели, что железобетонный мост накренился. Были немедленно вызваны ремонтные подразделения. Они попытались поднять провисший пролет, однако из этого ничего не получилось — он начал еще больше опускаться к воде.

Движение по магистрали было прекращено на длительное время.

Когда комиссар бригады Дедюля и Семен Никитич прибыли в штаб соединения, мы горячо поблагодарили отважного коммуниста за подрыв моста и спросили:

— Трудно было при подготовке операции?

— Всякое, конечно, бывало. Ведь жизнь-то висела на волоске, — улыбнулся Семен Никитич. — Но у нас, коммунистов, [340] есть правило: если дело требует, то с готовностью и в огонь пойдешь...

Семен Никитич Книга быстро вошел в нашу боевую партизанскую колею. Вместе с другими бойцами он не раз участвовал в диверсионных операциях — вел обстрел из противотанковых ружей эшелонов противника. Командование бригады «Смерть фашизму»

назначило смелого коммуниста политруком роты. Семен Никитич вел в подразделении большую политическую работу, воодушевляя партизан на подвиги. Однажды — это было в начале мая 1944 года — по инициативе Книги группа бойцов напала на гитлеровцев, проверявших узкоколейку между Жодино и Белыми Лужами. В бою было убито свыше фашистов и двое взяты в плен.

Мужественная борьба подпольщиков и связных против немецко-фашистских захватчиков в оккупированном Борисове — яркое свидетельство пламенного патриотизма советских людей, нашей славной молодежи. Эта борьба убедительно говорит о том, что и в самих гарнизонах у врага постоянно земля горела под ногами и он не находил покоя ни днем ни ночью.

В заключение хочу сообщить о судьбе лиц, которые упоминались в настоящем разделе. Многие из них не дожили до радостного Дня Победы. Среди них — секретарь Борисовского подпольного райкома Иван Афанасьевич Ярош и секретарь межрайкома Павел Антонович Жукович, заместитель командира бригады «Дяди Коли» по разведке Владимир Рудак, партизаны-разведчики Борис Качан, Артур Ржеуцкий, Григорий Носов и Борис Фролкин.

В начале 1944 года Владимир Рудак и Борис Качан, а вместе с ними еще трое партизан при выполнении ответственного задания командования соединения попали в районе Смолевичей в засаду гитлеровцев, смело вступили в бой с численно превосходящим противником и, сопротивляясь до последнего вздоха, огнем своих автоматов уничтожили 12 гитлеровцев.

Ранней весной 1944 года Григорий Носов при выполнении очередного задания командования бригады «Дяди Коли» был остановлен гитлеровцами в Борисове около явочной квартиры связного. Он оказал вооруженное сопротивление, убил трех немецких солдат, а последним патроном остановил биение своего пламенного комсомольского сердца. [341] Валентина Морозова, идя в партизанский отряд с медикаментами, типографской краской, копировальной бумагой и продуктами, была задержана оккупантами в деревне Кищина Слобода и после истязаний расстреляна вместе со своим мужем.

Коммунист Семен Никитич Книга сейчас пенсионер, проживает в Смолевичском районе.

Наш неутомимый партизанский «Сокол» — Варфоломей Иванович Козыро — в марте 1965 года умер в преклонном возрасте.

Велика была у борисовских подпольщиков любовь к Родине. Она рождала массовый героизм, звала патриотов на подвиги. [342] НЕОБЫЧНОЕ ЗАДАНИЕ Неподалеку от Минска, в поселке Семков Городок, до войны был детский дом. Здесь воспитывалось около трехсот сирот. Дети учились в школе, работали в мастерских, занимались спортом, участвовали в кружках художественной самодеятельности, ездили на экскурсии в Минск.

В начале войны обстоятельства сложились так, что органы народного образования не смогли эвакуировать детский дом на восток. С приходом гитлеровцев часть детей старшего возраста разбежалась по окрестным деревням и нашла приют у колхозников, воспитанников остались на месте.

Директором детдома назначили некоего Генералова — верного гитлеровского прихлебателя. Под стать ему были и так называемые воспитатели. У детей началась жизнь, полная тревог и лишений. Из скудного пайка, который выделяли фашистские «благодетели», детям почти ничего не оставалось;

они голодали, ходили раздетыми и разутыми. Школа была закрыта.

Так продолжалось до 1942 года — до тех пор, пока созданный в Заславском районе партизанский отряд «Штурм» не окреп и не стал представлять собой внушительную силу.

Однажды к комиссару отряда Федорову пришел посетитель, который назвал себя воспитателем детского дома.

— Не могу больше видеть страданий детей, — сказал он. — Прошу вас взять дом под свою защиту.

— На кого мы можем опереться? — спросил Федоров.

— Среди преподавательского и технического персонала несколько человек являются настоящими советскими патриотами. Думаю, что они помогут партизанам.

В тот же день Федоров направил в детский дом группу вооруженных бойцов. Те встретились с директором Генераловым. [343] — Детский дом принадлежал и принадлежит Советской власти, поэтому мы требуем от вас строжайшего выполнения законов нашего государства о воспитании детей, — заявили партизаны.


— Но, простите, — удивился предатель, — я подчиняюсь Минской городской управе...

— Мы не признаем управу, — сказали партизаны. — Просим выполнять следующие требования советских законов: немедленно прекратите избиение детей, обеспечьте выдачу им довольствия в полной норме, изгоните из числа воспитателей и технического состава тех, кто будет злостно нарушать советские законы, запретите антисоветскую и религиозную пропаганду среди детей. Каждый месяц вы лично будете отчитываться перед партизанским отрядом, который осуществляет полномочия Советской власти в районе.

— В моем положении это сделать невозможно, — развел руками Генералов.

— Не сделаете — будете нести строгую ответственность перед нашим народом, — предупредили партизаны.

Директор пообещал. Но стоило партизанам уехать, как он собрал воспитателей и набросился на них с площадной бранью, стал угрожать им тюрьмой за связь с партизанами. Генералов съездил в Минск, выпросил у оккупантов оружие — автомат, парабеллум и несколько коробок патронов.

Обо всем этом стало сразу же известно в партизанском отряде. На этот раз группа наших бойцов приехала в детский дом не вечером, как несколько дней назад, а в полдень, когда Генералов меньше всего ожидал их визита. Предатель испугался до полусмерти, вытащил из сейфа оружие и «преподнес» его партизанам.

Разговор с Генераловым был решителен и строг.

— Вы по-прежнему грубо нарушаете советские законы, — заявили народные мстители. — Командование отряда отстранило вас от должности директора. Убирайтесь из детского дома немедленно. Если появитесь здесь еще раз, будете преданы суду.

Генералов, обрадованный тем, что партизаны не арестовали его, умчался в Минск.

Что он там говорил — неизвестно, только через несколько дней на его место прибыл новый директор — Коньков. Он заверил партизан, что будет добросовестно выполнять все их требования. И действительно, в детском доме была создана более или менее нормальная [344] обстановка. Избиения детей прекратились. За хищение продуктов были уволены некоторые воспитатели. Коньков не стремился к прямой связи с партизанами, но и не мешал работникам и детям общаться с ними.

Бойцы из отряда «Штурм», а потом из бригады «Штурмовая» и работники Заславского подпольного райкома партии были частыми посетителями детского дома. Они привозили детям продукты питания, одежду, обувь, рассказывали о нашей Родине, о победах Красной Армии на фронте, о партизанской жизни, снабжали воспитателей и воспитанников газетами, листовками. Некоторые работники дома и дети постарше с охотой выполняли задания партизан: ездили в Минск, вели разведку, распространяли в городе листовки, поддерживали связь с подпольщиками.

Директор часто получал нагоняи от оккупационных властей, однако не обращал на это внимания, заботясь о том, чтобы в детдоме выполнялись требования командования партизанского отряда.

Но весной 1943 года над детдомом нависла грозная опасность. Партизанам стало известно, что под видом прививок от дизентерии гитлеровцы хотят испытать на детях какое-то новое лекарственное средство, изобретенное в Германии. Было ясно, что, поскольку немецкие врачи не испытывают это средство в своих детских клиниках, оно представляет большую опасность для жизни детей. Партизаны решили сорвать гнусное намерение гитлеровских медиков. Они рассказали детям о замысле фашистов и рекомендовали не позволять делать уколы.

В один из апрельских дней в детский дом приехало свыше десяти немцев в белых халатах. Врачи разложили инструменты, собрали детей и стали уговаривать их сделать безболезненные уколы. Ни один ребенок не подошел добровольно к врачам. Тогда фашистские «лекари» стали хватать ребятишек и насильно делать им уколы. Дети в страхе сгрудились в углах большого зала, кричали: «Лучше убейте нас, но уколы делать не дадим!» Врачебная комиссия не выдержала дружного отпора и уехала ни с чем.

В начале января 1944 года партизаны узнали, что фашисты хотят вывезти воспитанников детского дома в Германию. Как предотвратить это? Было над чем задуматься секретарю райкома Ивану Федоровичу Дубовику и командованию бригады «Штурмовая». Возникла смелая мысль — вывезти детей в расположение партизанских отрядов. [345] Заславский райком партии поручил осуществление этой операции командованию бригады «Штурмовая». Каждый отряд выделил по 10–15 санных подвод, заготовил необходимое количество одеял, шуб, валенок, платков. Для охраны обоза назначили специальный отряд во главе с командиром роты И. Батяном.

Под утро в деревню Середняя въехал длинный обоз. В санях, возле которых шли вооруженные партизаны, находились укутанные в шубы, одеяла, платки ребятишки. Лица у всех радостные, озорные.

В морозной тишине прозвучал четкий рапорт Ивана Батяна:

— Товарищ секретарь райкома партии! Ваше задание по вывозке детей из Семков Городокского детского дома выполнено. Вывезено 276 ребят. При выполнении задания потерь не имели.

Детей распределили по деревням. Так малыши были избавлены от фашистского рабства. [346] ДРУЖНО — НЕ ГРУЗНО Каждый день с фронта приходили вести одна, радостнее другой. В середине февраля 1944 года Красная Армия нанесла крупное поражение гитлеровским войскам южнее озера Ильмень. Наши воины вышли к границам Прибалтики. Все мы жили известиями о ходе наступательных боев на северозападном театре военных действий. Развернулась невиданная по масштабам битва за Правобережную Украину. Наступление повели четыре Украинских фронта — от устья Днепра до Припяти. По всему чувствовалось, что скоро придут в движение и Белорусские фронты. Наша разведка сообщала о нервозности командования центральной группировки фашистских войск.

Такая обстановка требовала особенно четкой координации действий всех партизанских сил, расположенных в области. Морозным зимним днем я направился на юг Минщины, в подпольный обком. Мне предстояло преодолеть свыше двухсот километров в один конец и такое же расстояние проехать обратно. Кони у нас были резвые, выносливые.

Рассчитывали управиться за неделю.

Путь предстоял не особенно сложный. Был ведь не сорок первый год, когда приходилось таиться возле каждого перекрестка, возле каждой деревни, пережидая, пока пройдут фашистские войска. Сейчас наша дорога шла в основном через территории, освобожденные или контролируемые партизанскими отрядами. И я снова и снова с гордостью думал о том, как много было сделано Красной Армией и народными мстителями за два с половиной года войны. Эти мысли прервал мой неизменный спутник во всех походах — автоматчик Николай.

— Зря, товарищ полковник, дали самолет разобрать. А то бы мы уже через час чаек попивали с Василием Ивановичем и Иосифом Александровичем. Лететь безопасно — кругом своя земля... [347] — Да разве я разрешал? Всего лишь на час опоздал, а то был бы у нас самолет, — ответил я.

И смешно и грустно вспоминать об этом самолете. Однажды в нашей зоне — Плещеницком районе — опустился двухместный немецкий самолет. Партизаны во главе с инструктором подпольного райкома партии Кульгавым издалека открыли стрельбу по машине. Летчики, которые попытались было устранить неисправность, бросились наутек, но были пойманы нашими бойцами. Доложили о том, что захвачен вражеский самолет, и мы немедленно выехали к месту посадки. Но, к большому огорчению, увидели лишь один голый остов.

— Мы боялись, товарищ командир, — виновато объяснил Кульгавый. — Думали, что могут нагрянуть фашисты и увезут машину. А тут хоть добро не пропало — снятые пулеметы нам пригодятся, а из алюминия и плексигласа вещичек хороших наделаем...

Ну, что с ними было делать! Пожурили мы партизан, сказали, что у нас есть свои партизанские летчики и машина нам была бы весьма кстати.

И вот вместо самолета приходится ехать на лошадке. Правда, в этом была и своя прелесть: путь долог и нетороплив, можно о многом подумать наедине, подготовиться к докладу в обкоме партии. Ведь там наверняка спросят товарищи: «А что вы сделали?»

Рассказать есть о чем. И о том, что в начале 1944 года были созданы две новые бригады — «Большевик» и имени Калинина, и о подвигах партизан. В первую очередь, само собой понятно, о подрывнике-»удочнике» Владимире Абрамчике, высоком, задорном парне из деревни Агарки Заславского района.

...В канун 26-й годовщины Красной Армии Владимира вызвал комиссар бригады «Штурмовая» Илья Мартынович Федоров и спросил его:

— Какой собираешься преподнести подарок Родине в честь праздника?

Абрамчик рассказал о своем плане подрыва вражеского эшелона на железнодорожном мосту через шоссейную дорогу в районе деревни Селедчики.

— Как же ты снимешь охрану моста? — спросил Федоров, не скрывая своего удивления.

— Не беспокойтесь, товарищ комиссар. Все подходы разведаны. У моста стоит один часовой, остальные караульные [348] отдыхают в это время в бункере. Сниму фашиста за милую душу, не крякнет даже, — уверенно произнес Владимир.

Группа подрывников, захватив с собой 32 килограмма взрывчатки, скрылась в ночи.

Минеры и сопровождавшие их автоматчики до тонкостей знали свои обязанности.

Абрамчик проводил операции обычно без команд и сигналов — был уверен, что каждый сделает то, что ему положено. Так оно всегда и бывало. На этот раз подрывникам и вовсе повезло. По пути они встретили железнодорожника, который проживал в домике неподалеку от моста. Мужчина был чем-то сильно расстроен. Еле владея собой, он рассказал партизанам, что немецкий часовой покинул пост, ворвался в дом, выгнал хозяина, а сам стал приставать к жене, угрожая ей автоматом. Обезумевший от негодования железнодорожник шел, сам не зная куда, гонимый желанием кому-нибудь пожаловаться. Он очень обрадовался встрече с партизанами и знакомой тропинкой привел их к дому. Гитлеровца бойцы взяли без труда. Не теряя ни секунды, подрывники устремились к мосту. Группа автоматчиков во главе с Леонидом Терлецким — таким же бесстрашным храбрецом, как и Абрамчик, — бесшумно подкралась к бункеру, но спавших там гитлеровцев решили не трогать, чтобы не подымать шума.


Абрамчик с товарищами заминировал мост, привязал к чеке мины шнур и отполз по снегу с насыпи метров на сто. Отползли в условленные места и остальные партизаны.

Минут через двадцать показался эшелон, следовавший на Минск. Когда паровоз въехал на мост, Володя потянул шнур, однако взрыва не произошло. В чем дело? Абрамчик бросился к мине. Оказалось — шпагат порвался, не выдернув чеки. Подрывник мгновенно устранил повреждение и снова залег в свой снежный окопчик.

Не прошло и получаса, как со стороны Молодечно появился новый эшелон. Володя по привычке слегка потянул «удочку», проверяя натяжение шнура. Прошло несколько томительных минут. Вот уже колеса локомотива гулко застучали по мосту. Володя дернул шнур. Мощный взрыв далеким эхом раскатился окрест, и мост взлетел на воздух. В провал, зиявший над шоссе, полетели, громоздясь одна на другую, платформы с танками, автомобилями и пушками. Выполнив задание, подрывники зашли в домик железнодорожника, посоветовали ему уходить подальше, забрали[349] с собой сидевшего под стражей горе-часового и благополучно вернулись на свою базу.

— С праздником и с победой вас, друзья! — поздравил партизан комиссар Федоров.

Пять дней понадобилось, чтобы расчистить дорогу от обломков разбитых вагонов и военной техники и навести временный мост.

А какими словами рассказать об отважном пулеметчике из отряда «Штурм»

Александре Емелине, бесстрашном минере из отряда имени Чкалова комсомольце Сергее Ковалевском! Существуют два подхода к оценке жизни. Одни восторгаются возрастом, другие — делами человека: что он сумел за свою жизнь доброго сделать, какую память по себе оставил? И это, по-моему, правильно. Иное полено неделю протлеет, но над ним и портянки не высушишь, а другое ярким пламенем всего лишь пяток минут горит, зато десяток продрогших партизан высушит и обогреет. Так и жизнь: она красна не годами, а делами...

Емелина в отряде любовно называли «Саша-пулеметчик». Это имя к нему так же крепко пристало, как в кинофильме «Чапаев» к Анке-пулеметчице. Саша и в самом деле был духовным внуком чапаевской Анки. До войны он десятки раз смотрел на экране «Чапаева», и Анка была его кумиром. В годы войны Саша не расставался со своим другом — «максимом». И подвиг совершил, похожий на Анкин. Емелин участвовал в боевой разведке возле местечка Радошковичи. Партизаны неожиданно встретились с превосходящими силами противника. Гитлеровцы, увидев перед собой горстку советских бойцов, атаковали их.

— Отходи! — крикнул Александр и сам лег за пулемет.

Огненной струей он обдал фашистов и прижал их к земле. Александр оглянулся назад и улыбнулся: товарищи подползали к лесу.

Гитлеровцы снова бросились в атаку на пулеметчика с криками: «Рус, сдавайся!»

Александр нажимал на гашетку и по-чапаевски ободрял себя: «Врешь, не возьмешь! Пока я жив и есть патроны, ко мне не подойдете!» Саша был тяжело ранен, но не оставил пулемета. Свыше пятнадцати трупов уже валялось на снегу, однако враг не приблизился к Сашиной позиции ни на шаг. Партизан сражался до последнего патрона. Фашисты ворвались на позицию, когда Саша был уже мертв. [350] Товарищи из отряда «Штурм» продолжали числить его в боевом строю, открыв на героя-пулеметчика счет убитых фашистов. Пусть больше Сашины руки не сжимали рукоятки пулемета, но его «максим» работал на святое дело освобождения Родины от врага.

Короткой, но яркой жизнью вошел в бессмертие и партизан Сергей Иванович Ковалевский из отряда имени Чапаева бригады «Смерть фашизму». Он остался для нас живым примером непоколебимой боевой стойкости. 16 января подрывник поставил мину авиабомбу на магистрали Минск — Москва. Увлеченный работой, партизан не заметил, как был окружен немецкой охраной. Завязалась перестрелка. Сергей выпустил из автомата все патроны.

— Взять живым! — скомандовал немецкий офицер.

Гитлеровцы взяли бойца в кольцо, однако приближались к нему с опаской. Когда они были уже совсем рядом и Сергей видел их звериный оскал, он крикнул: «Смерть фашизму!» — и дернул за шнур мины-авиабомбы. Герой погиб при взрыве;

вместе с ним погибли и 10 гитлеровцев, набросившихся на партизана-подрывника.

В бою под деревней Боровуха Холопеничского района был ранен партизан из бригады имени Кирова Павел Купин. Израсходовав все патроны, он пополз по снежному полю к лесу. Партизана заметил фашист. Видно, горяч был бандит, если побежал за партизаном, забыв, что у самого ни одного патрона не оставалось. Павел, превозмогая боль, привстал на колени и бросил под ноги гитлеровцу гранату. Но она не взорвалась.

Гитлеровец навалился на партизана, прижал его к земле и выхватил нож. Кунин, собрав последние силы, вцепился зубами в руку врага и, отняв нож, прикончил его. Кунин, весь залитый кровью, нашел в себе силы доползти до леса, где и был подобран товарищами.

Доброй славой пользовалось в бригаде «Дяди Коли» имя партизана-подрывника Анатолия Шимановича. В июне 1941 года он закончил Плисскую среднюю школу Смолевичского района и мечтал поступить в летное училище. Война расстроила планы юноши. Вскоре в родную деревню ворвались фашисты. Анатолий сначала прятался от гитлеровцев, а потом ушел в партизаны. Под руководством опытного подрывника Александра Гормозы Шиманович изучил минное дело и 17 октября 1942 года во главе группы вышел на первое самостоятельное задание. Сначала Анатолий [351] потерпел неудачу: мина не взорвалась, так как шнур зацепился за ветку дерева. Подрывник быстро исправил ошибку, и второй эшелон полетел под откос. Было разбито более двух десятков вагонов с живой силой противника.

Боевое крещение было удачным. Анатолий Шиманович со своей группой часто выходил на железную дорогу и к началу 1944 года подорвал 14 вражеских эшелонов, девятнадцать раз перерезал подземный кабель Берлин — Восточный фронт, неоднократно участвовал в штурме вражеских гарнизонов.

...Мои воспоминания прервали голоса, доносившиеся из перелеска. Я оглянулся и увидел группу вооруженных партизан, помогавших сдвинуть сани, тяжело нагруженные дровами. Крики раздавались на русском, белорусском и еще на каком-то незнакомом мне языке. Подъехав к группе, я заметил в ней двух парней, одетых в немецкую форму;

шапки ушанки на них были наши, даже с красными звездочками.

— Кто это? — Поинтересовался я.

— Французские камерады, — бойко ответил ездовой, державший вожжи. — Вы же сами, товарищ командир, давали разрешение принять их в нашу бригаду.

«Это французы Иоганн Винклер и Альберт Барбиш», — догадался я.

Французы заулыбались, подошли ко мне и стали что-то говорить. Я пожал плечами:

дескать, не понимаю.

— Мы тоже их не понимаем, разговариваем на пальцах, — пояснил ездовой. — Но хлопцы хорошие, воюют здорово.

Мне вспомнилось, как недавно читал газету «Котовец» бригады «Народные мстители».

В своем письме «Вместе с русскими» французы писали:

«Мы французы. Немцы насильно загнали нас в свою армию. Мы находились в Логойске в отряде СС. Мы не могли равнодушно смотреть, как немецкие изверги истребляют мирное население, поэтому и перешли на сторону партизан. Сейчас мы вместе с русскими боремся против немецко-фашистских оккупантов. На нашем боевом счету уже больше десятка уничтоженных гитлеровцев, четыре взорванные автомашины и три танка.

Мы клянемся, что и впредь будем беспощадно бить гитлеровцев до полного их уничтожения». [352] Я пожал руки французским товарищам. Вроде бы и не применял силы при рукопожатии, но француз согнулся и крикнул: «Ой!»

— Что он, ранен? — спросил я партизана.

— Нет, — засмеялись те. — Мозоли сейчас набил. Топор держит не по-нашему, рубит, словно воробей клюет. Научится!

Француз догадался, о чем идет речь, и в знак согласия закивал головой. Я пожелал боевым друзьям успехов, очень сожалея, что не знаю ни одного слова по-французски.

Выручил находчивый и дотошный Николай. Он подошел к французам и сказал:

— Камрад... Париж... Морис Торез... «Юманите»... Во! — После этого он показал большой палец и закончил по-немецки: — «Гут!»

Французы остались довольны речью Николая и, обняв его за плечи, произнесли ответную речь:

— Москва... Ленин... Карашо!

Поговорив с партизанами, мы двинулись дальше. Слева от нас, за дальним лесом, угадывался Логойск — районный центр, который фашисты превратила в крупный гарнизон. Мне припомнилось, что возле этого городка 15 июня 1943 года была схвачена смелая партизанка Лариса Матюшко, руководившая подпольной комсомольской организацией на Болотной станции в Минске. В тот летний день Лариса с двумя немцами антифашистами Францем Гиршем и Мартином (имя неизвестно) наскочила на вражескую засаду. В неравном бою Матюшко и ее товарищи погибли. В дикой злобе каратели искололи тело отважной партизанки штыками.

Проезжая логойскими лесами, я думал и о том, что где-то здесь воюет с оккупантами чешский патриот Франц Горак, член Коммунистической партии Чехословакии с 1934 года.

Он не раз арестовывался, больше года просидел в пражской тюрьме. Горак возмущался насильственной мобилизацией чехов и словаков в гитлеровскую армию, помогал товарищам доставать подложные медицинские справки о непригодности к службе. Но вот мобилизовали его самого. С полным безразличием надел он немецкую форму, без боязни ехал на советско-германский фронт. Франц был себе на уме. Он устроился шофером механиком авторемонтных мастерских в Минске. Сразу же связался с коммунистическим подпольем города и партизанами Логойского [353] района. Вскоре он передал подпольщикам два пулемета, автомат, винтовку, пять пистолетов, много гранат и патронов, сообщал разведданные о немецко-фашистских воинских частях.

Неоднократно Горак просился в партизанский отряд. Ему отвечали: пока ты нужнее в Минске. И только тогда, когда гитлеровцы начали подозревать Франца в связях с подпольщиками, он прибыл в партизанский отряд на легковой машине «мерседес», принадлежавшей гитлеровскому генералу Шарфу.

Бесстрашный чех сразу же пришелся по душе партизанам, и они охотно брали его на любые операции. Франц принимал участие в одной из засад на шоссейной дороге между Острошицким Городком и Логойском;

в другой раз группа во главе с Гораком совершила нападение на гараж противника в Острошицком Городке. Партизаны сожгли пять автомашин и склад с горючим. В одной из схваток в деревне Совденичи чех был ранен, но не покинул поле боя до тех пор, пока задача не была выполнена.

Однажды Горак с несколькими партизанами находился в разведке. Выполнив задание, разведчики возвращались на свою базу. В пути они заметили группу советских военнопленных, которых сопровождал сильный конвой. Франц предложил напасть на фашистов. Партизаны поддержали его и устроили засаду у деревни Околица. Бой был непродолжителен. Немецкие конвоиры не ожидали нападения и растерялись. Партизаны расстреливали их в упор. Народные мстители захватили тогда три автомата, пять винтовок, два пистолета. Оружие тут же было вручено военнопленным, которые влились в партизанский отряд.

Франц Горак в боях лично уничтожил 49 гитлеровцев, сжег девять автомашин, а две автомашины привел в партизанский отряд. Командование бригады «Большевик» высоко оценило его боевые заслуги — он был назначен командиром отряда «Спартак». Здесь в полной мере раскрылись незаурядные способности Горака. Он умело руководил боевыми операциями. Отряд «Спартак» участвовал в разгроме вражеских гарнизонов в деревнях Эйнаровичи, Зыково, Селище и других. Только в бою за Эйнаровичи партизаны под командованием Горака уничтожили свыше тридцати солдат и офицеров противника, гитлеровцев захватили в плен. Было захвачено два пулемета, пять автоматов, [354] пятнадцать винтовок и большое количество патронов.

Я представлял, с каким восторгом воспринимает наш чехословацкий друг сообщения Совинформбюро об успешном наступлении советских войск на Правобережной Украине.

Он наверняка подсчитывает, сколько километров осталось до его любимой родины.

Считай, дорогой товарищ, и помни — в этом победном марше участвуешь и ты! Убитые тобой на белорусской земле фашисты никогда не преградят дорогу советским воинам, несущим долгожданное освобождение порабощенным Гитлером народам Европы. Скоро знамя свободы взовьется и над златой Прагой!

Забегая вперед, скажу, что после соединения партизан, с Красной Армией Горак продолжал борьбу с гитлеровцами в армии генерала Людвика Свободы. В боях на территории Чехословакии Горак был тяжело ранен.

Пролетарский интернационализм — великое чувство. Оно привело в наши ряды и группу польских товарищей, насильно мобилизованных в фашистскую армию, но не пожелавших бороться против братского советского народа.

...Это было зимой 1942/43 года. Разведка отряда «За Родину», где командиром был Федор Семенович Харланов, а комиссаром Иван Артемьевич Бессмертный, установила, что в крупский гарнизон на охрану железной дороги прибыла польская рота. Командование отряда сразу же стало искать способы установления связи с поляками.

Помог случай. В канун нового, 1943 года партизанский пост, стоявший на окраине деревни Робск, задержал женщину.

— Куда идешь? — спросили ее партизаны.

— Я полька. Приехала из Вильнюса. Иду в деревню Сивый Камень. Хозяева послали, дочь их надо привезти, — ответила незнакомка.

Объяснения женщины показались бойцам подозрительными, и они отправили ее в штаб отряда. Там с ней повели разговор Харланов и Бессмертный.

— Зовут меня Анеля, — представилась женщина. — Вы спрашиваете, как я сюда попала? Сейчас объясню все по порядку. Мои хозяева, у которых я работаю, до революции жили под Холопеничами в деревне Сивый Камень, а потом уехали в Вильнюс. Дочку же свою маленькую оставили в деревне у родных. И теперь вот вспомнили о ней. Меня послали. Помоги, говорят, ей до нас добраться. — [355] Полька показала пропуск, выданный крупским комендантом.

— Мы вам разрешим побывать в Сивом Камне, — сказал Ф. С. Харланов. — Но сначала хотелось бы, чтобы вы выполнили одну нашу просьбу.

— Какую же? — полюбопытствовала она.

— Видите ли, — не совсем уверенно начал командир отряда, внимательно присматриваясь к женщине и решая, выполнит она поручение или нет. — В Крупках, у гитлеровцев, служат ваши соотечественники. Там целая рота, командует ею Кароль Лесек.

Вот ему мы и хотели бы передать через вас наше письмо...

— Вы говорите — поляки служат у гитлеровцев? — переспросила она и вспыхнула от стыда. — Я таких соотечественников не признаю. Настоящий польский патриот помогать врагу славянских народов не будет.

— Но пока мы не знаем, как поляки оказались в Крупках, — пояснил Бессмертный. — Может быть, их фашисты принудили к этому под угрозой оружия?

— Тогда другое дело. Я передам ваше письмо, — — согласилась Анеля.

— Но должны вас предупредить, — сказал Харланов, вручая ей письмо. — Задание очень опасное. Если письмо попадет к гитлеровцам, вам несдобровать.

— Не беспокойтесь. Я всегда рада помочь русским, — сказала Анеля.

В партизанском письме говорилось, что русские и поляки — братья-славяне, что в борьбе против общего врага — германского фашизма — им нужно стоять вместе, плечом к плечу. Письмо заканчивалось призывом к полякам переходить на сторону партизан и указывалось, как это можно сделать.

Через четыре дня Анеля вернулась в отряд, радостная и возбужденная.

— Кароль Лесек сначала напугал меня, — рассказывала она. — Он прочитал письмо и сказал, что за такое дело положена смертная казнь. Но я ему ответила, что передо мной сидит не фашист, а поляк. Тогда он улыбнулся, и я сразу поняла, что Кароль — хороший человек.

— Что нам написал в ответ Кароль Лесек? — спросил Харланов.

— Ответ он передаст позже. А пока велел сказать, что его рота воевать с партизанами не будет. Если и придется[356] с вами встретиться, то поляки будут стрелять для вида, вверх.

Командование отряда поблагодарило польскую патриотку и помогло ей добраться до деревни Сивый Камень. Там Анеля встретилась с нужной женщиной, но та наотрез отказалась ехать в Вильнюс, к своим родителям. Русская женщина сказала Анеле:

«Передайте им: к старому мне возврата нет!»

Ответ командира польской роты принес солдат Роман Петрушко. Лесек сообщал, что в одну из ближайших ночей рота будет поднята по тревоге и при полном вооружении выведена из гарнизона в партизанскую зону.

К сожалению, Лесеку не удалось полностью осуществить свой замысел. После исчезновения польского солдата Романа Петрушко гитлеровцы заподозрили неладное и расформировали роту. Кароль Лесек сумел собрать лишь десять человек и с ними перешел к партизанам. В отряде под его командованием было создано польское боевое отделение.

Польские партизаны вместе с русскими, белорусскими и украинскими товарищами ходили в разведку, устраивали засады, участвовали в «рельсовой войне», подрывали вражеские железнодорожные эшелоны, смело отбивали атаки противника, пытавшегося прорваться в партизанскую зону. 19 июня 1943 года во время прорыва вражеской блокады смертью храбрых погиб Кароль Лесек. Он похоронен в братской могиле у деревни Пострежье.

Польские товарищи проявляли в боях выдержку и инициативу. В сентябре 1943 года Антон Высоцкий ушел в разведку в гарнизон противника, расположенный в деревне Блонь Борисовского района. Он тщательно разведал вражеские укрепления, установил численность гарнизона, вооружение, местонахождение постов. Высоцкий вернулся в отряд и доложил собранные данные командованию.

На следующий же день отряд «За Родину» нанес неожиданный удар по гарнизону и разгромил его. В бою отличились польские товарищи Роман Петрушко, Генрих Габрич, Владислав Петровский и другие.

...Мне приятно было думать о боевых друзьях — в думах не замечалось долгого пути.

Мы благополучно обогнули Минск, пересекли железные дороги, побывали в бригадах имени Рокоссовского и «Буревестник», оставили[357] позади Варшавское шоссе и направились на Старобинщину.

Через сутки я встретился с Василием Ивановичем Козловым и с другими членами обкома партии. Доложил об обстановке в Борисовско-Бегомльской зоне, о составе и расположении бригад и отрядов, настроении личного состава, боевых операциях, о работе райкомов партии и партийных организаций. Товарищи в свою очередь сообщили мне, что вся Минская область включена гитлеровским командованием в прифронтовую зону, а это вносило существенные изменения в формы руководства партизанским движением со стороны обкома партии.

— Это не формальный акт, — сказал В. И. Козлов, — он отражен не только на боевых картах. Меняется боевая обстановка. Вся власть на местах принадлежит военным. По полученным нами последним агентурным данным, Берлин потребовал от военных властей проведения широких боевых действий, охватывающих всю прифронтовую полосу, с тем чтобы очистить тылы гитлеровских армий от партизан и большевистского подполья.

— Мне недавно доложили об увеличении численности гарнизонов в Минске, Борисове, Смолевичах, Дзержинске, — подтвердил я мысль Козлова.

— Тотальная мобилизация в Германии, — продолжал Василий Иванович, — дала возможность сформировать немало новых частей. Некоторые из них уже заменили ряд боевых дивизий во Франции и в самой Германии. Благодаря этим дивизиям увеличила свой резерв и группа «Центр». Командованию группы разрешено использовать этот резерв для борьбы с партизанами. Таким образом, мы будем теперь иметь дело не только с охранными войсками и полицией, а в первую очередь с частями регулярной армии, располагавшей большим количеством авиации, танков, артиллерии. Фашисты наверняка попытаются навязать нам бои на широком фронте. Мы должны быть готовы и к этому.

Нельзя допускать шаблона в ведении боевых операций, нужно всячески изматывать противника, наносить по нему неожиданные удары.



Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 | 11 |   ...   | 12 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.