авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 8 |

«2 Константин ТРОИЛИН оминА АнтА Линия Трои ВОЛГОГРАД 3 Идея оформления книги и графика автора. ...»

-- [ Страница 2 ] --

Не Христоносные «Крестоносцы»! Отпрыски графских семейств и баронских - на палестинских сошлись перекрёстках. Шли убивать ради «Гроба Господня»! Где их гробы - мир Ислама сегодня.

Пошлое прошлое – пошло и ушло. Да не вышло.

Это я сейчас такой - молодой, успешный. А с полсотни лет назад – старым был, больным… Потешный.

Дорогая, твой чемодан больше чем один «Боинг»! Пролетаем Калимантан, Бали и Пекин… Строем!

Она мчала по проспекту «Ситроен». На скамейке хмуро глыкал ситро он. Думал: что еще ей может дать взамен? Не согрел её его убогий дом.

Сообщаю: «Весел. Сыт. Бытие упрочил! Выгодно махнул на быт. Тёщу. Борщ. И прочее».

Покатился Колобок. Запылился лоб-лобок. Вот такой он – полоумный! Генетический клубок.

Из «Полного собрания сочинений» – блямс! – «Избранное».

Такое же полное… Только – свеже изданное.

«Аи» не пои, – дай чучу отчебучить! Крепче и крепче. «Бесаме муче!» Круче и круче! Буэнос, мачо! Эх, залётныя, да, ежели, паче… Санчо с ранчо с прачкой Чучей оченно «Бесаме муче»

впермешку с «Кукарачей». Чин по чину чучин мачо! Чин гаучо, чин мучачо, при мачете, да що паче - при мустанге и при даче.

Приятно. Но! Малопонятно.

Лапочка и Палочка катались на саночках, считались на салочки.

Надогонялись. Накувыркались. С горок напрыгались. Горюшком натешились. Судьбой наигрались. Зимой как-то встретились… Бракосочетались.

У косматого дальнего Космоса и старухи его Космогонии - три дочурки, три производные. Дылда попсо-звездища - Косметика, ей подстать - дурота Космополитен. Только младшая раскрасавица - цвет лазоревый – Космонавтика!

Оттого и победитель, что плевал на пораженья!

Алмагель. Бисептол. Панангин. Пропофол. Цитрамон. Дибазол.

Ардуан! - Анальгин. Корвалол. Стрептоцид. Тавегил. Глюконат.

Бензоат. Ардуан? - Аскофен. Валидол. Кафедрин. Омнопон.

Сидуксен. Резалют. Ардуан. – Аспирин. Фалиминт. Терпинкод.

Нурофен. Бромгексин. Димедрол. Ардуан… Свалил быка «двойным ударом»! Второй? То уже так… В подарок.

-Чудный кроссворд, господа! Сверху вниз: «Их любит камера».

Что мыслите, с?

-Фраеров жаренных!

-Банковских крыс!

-М-да… И нелепо случайно - актрис.

Сама Катя из «Проката» катится на самокате.

Лопать – не топать, деньги – не копоть! Вспомним заветы - и в путь трудовой. «Летом – учителем в школе работать! Первым зам.

бакенщика – зимой!»

Скакали лошадки по детской площадке, носами шмыгали, пока не упрыгали, - чумовой конягой, ломовым работягой, брыкуном рысаком да скакуном в высоко.

Искусство вечно! Попса бесконечна.

Дед Мороз под новогодней елью свой тулуп припрятал. На похмелье.

Олимп всегда занят «какими-то не теми». Поднимаешься… Грозный. Сердитый. Никого! - Камни. Небо. Тени.

«Живой, шакал? Я МЁРТВЫЙ ЛЕВ!» - Пять слов на Памятник всем тем «кто не допев…»

Учеников и пленных не беру! Учитесь и сражайтесь.

О, моя страстная скво, «Оборвавшая Струны». Гитара не ружьё!

Чтобы быть бесшумной.

«Ссохнет кондиционер – сдохнет милиционер! Минута в минуту… Сержант Карабута! Документики, ребята». - Пост «ДПС».

Июль. Две тысячи десятый.

Жара отступит только под рассвет. Чтобы вернуться с новым пылом на восходе. Изжога Засуха печётся… О подопечном ей народе.

И даже не «Прогноз». – Диагноз! Ставим мы погоде.

Смог – урок всем кто не смог! Распутать клубок городских дорог.

В Оклахоме – к бабе Хоме! А в Айове – к дяде Вове. В Арканзасе – к деду Васе. В Орегоне – к тёте Тоне. В Мичигане – к брату Ване. Во Флориде – к маме Лиде. В Колорадо… мне не надо.

Заскочу в Луизиане – на чаёк к бесценной Тане. Или та уже в Панаме?

Или хлещет ром в Гаване?

Дочка отсчёта. Как «Знак Почёта».

Да хрен вам! Из семейства «крестоцветных». Русская экзотика.

А вот куда… То уже – «Кухня» аль «Эротика».

Голубее голубого! Всё равно пошло на дно… ОН? ОНА? ОНО?

Острое словцо сечёт тупой мат.

Common, шаман, камлай!

Билом на ободе мира кожу матери тронь… Камень и конь белогривый (трон и небесный комонь) подле сосны – Закон!

Каждый бубен - разен годом! И бубнит – откуда родом.

Волжская Виновка (не знаменитая Винница) повинна двузначно.

Мало что провинция! Так ещё и дачная.

Белокуры. Чернокуры. Рыжекуры. Пестрокуры. – Раскудахтались, как квочки опереточные… куры. Видите ли, к их колоратурным партиям нет партитуры!

ШУТ себе сшил параШЮТ. И вдруг падать дурак перестал.

Скандал! Зевает король – не смешно… И как объяснить королям, что над падшим смеяться грешно?

Когда «герои-бойцы» пророки, а не пустынники от истоков весь прок от пророчеств: «око за око», «срокА без сроков»… Порок и морока!

Феномен фонем фильтрации - её величество Аллитерация!

В Рио-де-Жанейро преподобный падре Педро взял да и преподдал пред воскресной кафедрой… два ведра «Мадейры».

Француз, Араб, Хохол и Рус…ский! – Пастек. Бельмус. Кавун.

Арбуз…ский?

С русской пехотой – бог пеших Спех! Кто пёхом – не наспех – с тем и успех.

Сох сок. Мох мок. - Замшелость сочная для мух лишь впрок.

Словоблудие – слово служанки. Слово женщине – слову служение. Слово Божие – СЛУЖБА! Логичное само… сожжение.

Моя муза Поэзон - «перепрозанедопоэзия»… Из бумаги цветы - не живые цвета! Со мной ласкова ты… Да не та! И хоть в белом ты – да стара. И коса у тебя – востра. А невеста моя в белом - чиста. И коса её руса - проста.

Русская печь. Русская речь. Русский – не узкий… Как мечта!

Меч.

Стартовала гонка – из Гонконга! До Меконга. Летит джонка!

Поёт звонко Чжан Ван Ли – король пинг-понга.

Трепально-щипальные, чесально-валяльные хвалёные валенки завтра на завалинке подарю я Валеньке!

Слаб маркиз де Сад на передок! Сделали садисту пересадку передка. На задок.

«…а Королева любила всю жизнь только его… Негодяя».

Причина проста. Негодяй не способен любить. Даже хозяек.

Казаки? Не те и не эти… А через энтих – так и все на Свете!

Еду-еду по грязи в чистый русский город Грязи. Свадебка уж намази. Довезу ль невесту князю?

Между рек Гипантис спит старуха антов, золотая старая – дева Самария, святая САНТА. С ней - дед Санта Клаус – степной Калаус.

А у Сала с Доном-Таном – царство славного Салтана! До Двины вверх – Гея Дона – княжеский удел Гвидона! Змееликого двуглавого Дива Ворона – Дивона.

Свежий крест в лесу дубовый. Надпись по коре: «День рожденья - дата смерти,» Ясно: жизнь – тире. Но за датой – ЗАПЯТАЯ.

Охереть!

И большие медведюшки плачут. А не то что богатые клячи.

Карпы просто зазеркальны, златопёры караси… Огненное Приаралье! Синечинны небеси!

Линей с тёмно-медным отливом, жмущихся к тине пугливо - в Линёво ловили в садочке, в сметане купали под ночку.

Просто, лампа над порогом. Просто, холодно немного. Просто, так уж получилось. Просто, ты с дороги сбилась. Просто, шла, а дверь открыта. Просто, юность не забыта.

Горечь и утраты. Годы и усилья. Миг – всевышний пик! Точка невозврата. Если бы не крылья.

Было, выпростал крылья… Да с разлёта в ощип. Пуля в сердце навылет. Без свинца будут щи. Кур не кур - всё дичина! Голосист дурачина.

Сентяб, октяб, нояб, декаб, тяп, тяп, тяп, тяп - и Май!

Меч, ты… На той стеле! Где и броня. Но… Мечты постарели.

Вместо меня.

Круглые цифры. Округлые даты. Словно навалом в могилах солдаты.

Всё верно. Больше чем поэт. В России нет - «Икс», «Игрек», «Зет» - границ предела. Только Свет!

Счастье – это быстро. Быстро – это остро. Остро – это больно.

Больно это надо.

Мыло мылится - смыться силится.

Чего ради дышу рифмами - реальность с мифами, ритмы и «Ню»

по сто раз на дню переплетая? Не знаю. Странность такая.

Внутри где-то – Музыка! Музыка! А снаружи - «музон». То у поэтов - Музы как Музы! У меня – «Поэзон». В Лету из Мая за крайний маяк - странница немая… Страница моя.

Посидим тихонько, мама, у подножия Кургана. Справа – Красная Поляна. Слева – древние Балканы. В небе - точка чёрной птицы. Над убитою Царицей.

Сгладим драйв и тональность. Сбавим глянцевость лоска.

Красота – оптимальность. Точная. Но неброская.

Собранные людьми камни – я разбрасывать не стану! Вдумчиво и аккуратно разложу на пять корзинок. – Оптимальность! - А потом из них с любовью – дом построю светлый, тёплый. В нём для всех найдётся место.

Раёк: ПОБАСЕНКИ КОТА ВАСЕНЬКИ Котяра На веретьи тярямок, не широк и не высок. Кот живёть в том тярямке, рыбку ловить на ряке. А вокруг простор и тишь, шалестить рячной камыш. Матерь Лета речка та, таво ловкого кота. Самый преобычный кот, только вот совсем не тот. Слева ушки и живот, справа всё наоборот. На закат он рыкаить, на восход мурлыкаить.

Распеваить песенку про нябесну лесенку. Всё поёть, поёть, поёть тысяч сто лятов живёть. В распросторе рая-яра - Светлояра, Капустьяра, Чернояра, Краснояра - живёть песенник котяра.

«Что за песенка такая?» - щекотал усы кота я. Он смеялся мне в ответ: «Не щипай! Меня же нет».

Кто на сливе?

Дымчатый. Здоровенный. Важный. В меру сварливый. Толстый.

Обыкновенный. Необычайно ленивый. Дремлет на ветках сливы.

Умный - как развалился! Вздрогнул во сне - блудливый! Чмокнул как разозлился! Ухом повёл - игривый! Слился с корою сливы. Хвост - как шапка ушанка! Шерсть - с голубым отливом! Подле - речка Тишанка волнами мягко омыла корни янтарной сливы. К югу от августа-вепря, в полночь от зари-ветной, тайно под тенью ветра явится незаметно - вмиг под сливовой веткой. Каркнет-грянет трёхкратно! И уйдёт торопливо. По делам непонятным. Стройный. И полный силы. Слив юный сок. Со сливы.

Баю, Дон -Ваше сятельство не слиняло ли? Шерсть под звёздами - дюже бялая! Ох, красивая, да искристая, красно-синяя, бело-мглистая.

Обернулся вьюн, улыбнулся – юн! Нет, всё тот же, тот - старый кот Баюн! Взял и бросил хвост далеко в кусты. По-баюнскому… Место уступил. Сели рядышком подле дерева. В ночи очи все проглядели. На… звезду дальнюю песни пели. Сна… как и не было слОва зверева: «К тридцати семи, хоть убей, но точка. По двенадцати – многоточие. В сорок девять-то - с новой строчечки. Там откроется нечто прочее. А к Пяти Десне – напророченное! Нет пути, казак, для тебя короче».

Нашипел в нощи вещий вийеще сущее ещё, да за ним ищо. Кот, возьми, и в лоб того змиеща! Правильно, Баюн, я другим крещён.

Но… Донским Серпом с Валом защищён.

Гармония Ноябрь. Зверзлась стихия. Гармошку котяра сунул под дверь:

-Играй, спочинил мехи я!

-Меха, меха, мой неласковый зверь. Где стырил красу эту дивную?

-«Ливенку», что ль? Купил за «хи-хи» в Орловской губернии, в Ливнах.

-Нет, на гармони я не игрок. Э… не игрец… не игрун… -Не игрушка!

-Брысь, с глаз долой, ходячий порок! Львиный окурок, петрушка.

-Ну, ты и «жучка» - обиделся кот, - я ведь хотел от душонки… Для душки! Чтоб подушистей! Для дружки! Ты ж меня носом сразу в компот!

Я рассмеялся:

-Ах, по душам! В гости зашёл? На угощенье? Ну, проходи… Не шарь по шкафам! Вот же - кошачье наважденье. Сливы со сливками - слева горшка. Соль отодвинь, не просыпь на халву. Что, только выскочил из мешка? Чинно присаживайся к столу. Как? Уже слопал всё? Скоморох! Скоропоедливый кошачий бог! Быстро мяукай теперь, пастырь вошкин: в дом на кой ляд притаранил гармошку?

-В Лад, а не в «ляд» - одна какофония! Хочется мне в нашей хате - Гармонии. Ты подыграешь – спляшет Хевронья.

Кони Белый поезд в ночи. Петербург-Волгоград. Варя пела в спящем вагоне. Белоконный замёл всё окно снегопад. Белый конь на ночном перроне. Я сквозь дрёму зевнул: «Ну, а это уж вряд…» Дед попутчик:

«За мной. Погоня».

Бледный поезд. Рассвет. Нет маршрута - Урга. Марья пела в стылом вагоне. Пепел сивый с земли, в полнеба пурга. Бледный конь на пустом перроне. Я не знал что сказать: «Не настигнуть врага…»

Дед отрезал: «Ты же в погоне!»

Чёрный поезд. Закат. «Бичевоз» в Токсимо. Анна пела в пьяном вагоне. Чёрный ветер с Байкала всё скрёбся в окно. Чёрный конь на сыром перроне. Я устало спросил: «Ну и где? То… Оно…» Дед ответил: «На перегоне».

Рыжий поезд. Жара. Фергана, Наманган. Дарья пела в шумном вагоне. Рыжий-рыжий песок из полуденных стран. Рыжий конь на цветном перроне. Я кричал: «Я узнал тебя, Кот! Всё обман!» Кот смеялся: «А кони? Кони!»

Санькина черта На грифе - чёрта повидавшем - сельмаговские ныли струны.

Чудак - невзрачный и уставший - с похмельной яростью угрюмой рвал под гитарный дребезг голос. Прокуренный, совсем неважный, после портвейна да с мороза - фальшивый, рвущийся, как волос - но вот слова… Слог в небо каждый вгонял под звёзды - как занозы!

Рыдал, как с Санькой-чёртом в паре шли по стене вторые сутки… Тот был надёжный, верный парень - смерть называл дурною шуткой. Твой окрик на провис страховки: «Чёрт, Сань!» - с порывом ветра слился.

Друг за черту порхнул без звука, сжав в кулаке конец верёвки. Нет, не упал и не разбился - а улетел! В том-то и штука. Я думал у костра:

«Вот – греюсь, живу-копчу, считаю годы, - батрачу, мучаюсь, надеюсь… Отбегаю, и дань природе отдам - какие там «итоги»?

Можно кривиться, ухмыляться, но Санька жил совсем иначе. Ведь, если со своей дороги он улетел… То смог он, значит, - над чёртовой чертой подняться?»

Песня про тесто Просто тили? Тили тесто? Простофили вы и бездари! Старый – из окна оркестр, грянем новой чудо жестью!

Теста прокисшего тесты текста сдобного вместо! Каждый - знай своё место. Честно, значит, уместно. Заместо трения – тресты. Прения – постно пресны. Пения – просто лестны. На перекрёстках - тесно. Не интересны, известны местоимений жесты? Властные всласть поместья - выместим за предместья! К месту наместника – триста умных, живых, полезных. И одного солиста - с солью людей болезных. И от Камчатки до Бреста новой песней про тесто - гнать петушков с насеста! С нами танцуй, невеста… Кто это там притих? Что ещё за жених?!

Когда ревёт в Джимми Музыка « When the music’s over…» Jim Morrisson, The Doors Единый гремит для всех приказ: «С лева-ай! Шагом – арш!»

Когда бронзовеет Музыка - мир отмеряет «марш».

Окликнули твоего сынка: «Эй, Ванья, аусвайс!» Когда в три четверти Музыка - жизнь так легка, как «вальс».

Где деньги там и «лафа-река», где задница – там лоб! Когда продаётся Музыка - всё покупает «поп».

На «Лебединые озерка» рухнул «квадратный» груз! Когда стойка бара Музыка - жарит свинг «ритм-энд-блюз».

«Рок» смертелен и прост как кирка, как приговор «риф» строг!

Когда ревёт в Джимми Музыка - планки все рвёт «панк-рок».

Двери в бардак открыты пока - в пьяном бреду поэт! «Когда кончается Музыка - выключается Свет…»

Апчхи!

Отчего у тётушки Лючи в городке балканском Бечичи, плакала мартышка Чи-чи-чи - все платки слезами измочив?

Утром приезжали циркачи, пустошь обживали ловкачи, купол Шапито на кирпичи возносили за день силачи. А чуть свет трубили трубачи, с хохотом хохмили хохмачи: «Приходите Карпы Карпычи, Помидоры Сидоровичи!» И дела бросали богачи, нищим раздавали калачи, и больных без видимых причин к жизни возвращали вдруг врачи. Торопили барышни мужчин, задавали дети рёвычи, и спешили к кассам усачи, мчались к цирку вскачь бородачи… Город покидали циркачи, плакала мартышка Чи-чи-чи. Не было в унылом Бечичи равного… шимпо Гучи-Гучи.

Она Она цветок, как репеёк шальной, подросший быстро и подсохший рано. Она волна, и жизнь её волной несёт из подворотен на Багамы. Она лишь дым из кружев и духов, в мужском меню ночное приключенье. Она тоска мальчишеских стихов, где за измену нож без промедленья. Она летит, как бабочка туда, где сытно, весело, светло и пьяно. Она стара, но юная всегда и мудрость детскую хранит упрямо.

Она игра, её театр - ночь, где, как бы, вдруг всё, сильно и случайно.

Она лишь та, которая непрочь собою осчастливить вас нечаянно.

Круги Только-только разбежались… Ты уже бежишь навстречу!

Значит, минуло полкруга. Так и будем впредь скрижали нарезать по кругу вечно - друг от друга и друг к другу? Ухожу со стадиона! Треки нравятся - с уклоном. Трассы - чтобы над обрывом - среди сосен, да с заплывом. Не могу по кругу бегать! Дома жду. На ужин. В девять!

Лель Растерянно Лель уронила цветок на мокрый, остывший к рассвету песок. Рассеянный мир. В пляс пустились у ног - жарки с васильками. Забавный венок.

Всевластный владыка прибрежных камней - сват ветер метнулся к добыче своей. Но волны, скиталицы рек и морей, сманили с собою венчанных детей.

И где же твой дом? И где мой приют? И что, то за птицы над нами поют? То вороны лет мне глазницы клюют. Обиды, утраты глазницы клюют.

За Сурожским морем, в далёких местах пел ноты чужие с чужого листа. Какая нелепость, - ведь песня проста! Жарки с васильками. И вся фиеста!

Бросил, порвал, - но куда ты пойдёшь? К той, чей венок всё равно не вернёшь? И если дойдёшь даже, что в ней найдёшь?

Забытый кивок? Запоздалую ложь?

Крикнул немой - оглянулся слепой:

-Куда, Лель, бежишь?

-Возвращаюсь домой! Боюсь не застать мою Лель над рекой.

Новый венок не сплести над рекой.

Осень Сороки доносят - на подступах осень. И будто бы слышал юродивый голос: кто в шубах собольих, в них и сопреет! А всех обездоленных Мать обогреет, бездомным даст крышу, по жёнке - кто холост.

Горбатый дед Ворож, кладбищенский сторож, бьёт заступом землю, пока не промёрзла. Кто в шубах собольих – в них и сопреет! А всех обездоленных - он обогреет. Всем выдаст по КрЕмлю! С Царицею звёздной.

Сорочиная ярмарка Сорок – сорочиный срок, сбилось молоко в творог. К сорока скопил жирку, пру его на ярмарку.

Сорок один – ем один. Сорок два – жив едва. Сорок три – нюни подотри. Сорок четыре – шагай шире. Сорок пять – в деле опять.

Сорок шесть – есть что есть, но лезет шерсть. Сорок семь – исхудал бедняк совсем. Сорок восемь – половинку просим. Сорок девять – белый лебедь.

Пятьдесят – будем щучить поросят.

Шестьдесят суть шесть бесят, что на вишенке висят.

Семь десятков лижут пятки.

Десять раз по восемь отлетала осень.

Девяносто – всё так просто!

Сотня – вековечный век, веха к вехе - человек.

На тыщу замахнулся, да в сорок и споткнулся.

Но!

Каждый должен - Господи, прости! - попасть на ярмарку мудрости, обменять море страсти на вселенную старости.

Хрень -Корень большого хрена трём нежно, скоки не лень.

-Ой, глаза… баба Лена… -Это и есть, милай, – хрень! Что с ними-то опасля? Жили при своей частьи. Как у Пробожки в яслях. И вмерли в одночасьи. Что, значит, так не быват? Быват и не так горбат! Вишь, за печкой корчага? Нет, в ней совсем не брага. Матка моя, гадюка. Ссохнет мой хан, старый пень… Суну и я ейной руку!

-Ну, бабка, - хрень так уж хрень. На хрен тебя, налево! Прямо, не Лена… Ева! Не родственницы вы с нею? Подругой Змия-зверя?

-Енто которой - с Еи? По линии деверя?

Илия сила Лилии В облаке ливневом облик твой, Илия-сила, велик! С ила я Лилия! Или ты, или я - лика лишь блик.

Жили-были Сатиры и Силены бродили по вселенной.

Строили квартиры в илистых долинах. Глиняные стены. Из рогоз подстилы. Тростниковы крыши в три настила крыли. Луковки лилеев ели – не тужили. Молоко змеиное на рассвете пили. Сарафаны шили шильями, бахилы. Козерогов стригли. Да коров доили. Белых рыб ловили. И коней водили. По над речкой Нилом. В благодати Или.

Там где – Илеть, Илим, Ильма - до Итиля!

И такая сила в их струилась жилах - тигры им в хозяйствах кошками служили! А вот львов пустынных – как-то невзлюбили.

Вечно с ними бились и межи рядили. Хотя те – трооюродными родичами были.

Там где известь-мрамор – Дионис известный - виноград взлелеял, передал Гермесу, а тот Аполлону - знатному повесе.

От горы Хан-Тенгри до горы Триглава – к землям иллирийским их катилась слава. К ретам и этрускам – рыцарям верховным - до пределов Русских! К Муромцу Илюше - от Ильи Пророка - с ливнями июлей – люли, мои, люли.

С Троицей могучей, в Триединстве тучном – жить на свете лучше. Михаил, Данила, Гавриил – Троила. Когда это было - тогда это было… Всё что нам немило – по реке уплыло. Глупота постылая – подо льдом простыла. А что полюбили - в теле Ели живо.

Набухай Набухай, не забудь о матери терпкой и чёрной.

Набухай, горький голос отца пусть звучит.

Набухай, из дикого тёрна.

Набухай, из алчи.

Набухай.

Набухай, православием стойким гордой славянки.

Набухай, в кисло-сладком салтанском вине.

Набухай, игривой сливянкой.

Набухай, в Тек-иле.

Набухай.

Набухай, от крови героев на Запад похода.

Набухай, в снеговую закутавшись бель.

Набухай, от любви Ренклода.

Набухай, Мирабель.

Набухай.

Просто слива для всех, дачная милая.

Но я вспомнил тебя… Набухай!

Почти те Стихи - вы правы - не венки-венцы, а веники!

Простоватеньки, как бабкины вареники.

Масляные… Что ли… В смысле… Где-то между строк зависли.

Кто дочёл до котов и слив не сочтите… Я почти и счастлив.

Да… Почти… Те… Мысли… русской каши.

Уморили мои или… Ваши!

Ворон Бран Барон – вор. Варяг – боярин. Ворон Бран всем ворам барин!

Полюбила Анна Йана, Анну Йан назвал желанной, на все стороны и страны распалилось сердце Анны. Только с моря-окияна Оный вдруг наслал туманы, заморозил окаянный в сердце Анны светоч Йана. Индрик-зверь во поле ходит, тёмный слух гудит в народе - будто и не зверь то вроде, а сам божич колобродит. Индрик в Ворота стучится, всем велит добром делиться: «Волоки вола и птицу, да впридачу дочь-девицу!» Бури марта отшумели, зазвенела весень прели, славят Пановы свирели Бор – собор сосны и ели. Рысь Сыра земля вскормила;

соль земли то - Бора сила, сыро тело боронил он, Сырь ту борону бранила. В Мире злой Сыр-Бор занялся, кто умней тот в скит подался, кто сильней – за вилы взялся, кто слабей – в земле остался. На Вечорке разоренье, а на Зорьке запустенье, лишь ко Днице примиренье, - царь Бор-Рысь взял Мир в именье. На раба барон бранится: «Пред броней гни поясницу! Весь закон - в моей деснице, правда - в левой рукавице!» Древний вещий Чёрный Ворон в глаз барона стукнул: «Вор он! Раб, боярин - без разбору, всех склюю в заветну пору!».

Барон – вор. Варяг – боярин. Ворон Бран всем ворам барин!

Спас на крови Древний мир колоколов. Заозерный скит. Блик на грани двух миров. Лик спокоен и суров - Спаса на крови.

Русь. Обветренный закат. Кто не мёртв – тот спит. Ветхой звонницы набат не разгонит затхлый смрад с погребальных плит. На груди могучих стен шрамы давних ран. Тишина, покой и тлен.

Воцарился надо всем вековой бурьян. Ветер сумерки вспугнул, волк в лесу завыл. Старец в ризницу шагнул, с Древа пыль забвенья сдул, летопись раскрыл. Русь. Горит огнём закат. Вздыбился простор. Бьёт тревогою набат. Тризну вороны вершат… Степь. Война. Раздор.

Над землёй, где рок висит изуверств и битв - храм возносят на Руси! Чтоб верней до небеси смысл достиг молитв.

Так чинить нам отчий кров? Или не чинить? Сколько вдов и их сынов вновь лишатся снов от слов: «Ставь Спас на крови!»

АКИНАК Строг и прост на бронзе Знак: «Быстр и Остр. Я – АКИНАК!

Разгадай ритм рун, батыр, чернь сотри до белых дыр».

Баламбер, верховный гунн, мнил, что понял тайну рун: «Кто найдёт царя секир Кладенец, возьмёт весь мир!»

Сын его Аттила-хан разорил степной курган, древнего вождя клинок для войны на свет извлёк. «Меч мне дан на смерть врагам, мир падёт к моим ногам, рухнут башни всех преград!» Первым рухнул Бледа… Брат.

Атли конунг, «божий гнев», в битвах был свиреп, как лев, не страшился пик и стрел, - от вина глупец сгорел.

А в Урочище Уши, над рекой в ночной тиши на свирели Пан играл, волхв мальчишку наставлял: «АК – белее всех снегов;

КА – чернее тёмных снов;

АККА – мудрый серый свет;

КАК устроен твёрдый цвет? ИН – пожалуйста, входи;

НИ – затор, конец пути;

ИННИ – обернуться вкруг;

НИН – кем обернётся друг? АК ИН АК – «Меч Кладенец», «Белый в Белом удалец», это - первых знаний свод, Свет, который в нас живёт».

Враз Не мани меня, мой любезный друг, не кляни меня памятью отцов, у Донской Земли много верных слуг, удальцов донцов да лихих бойцов.

Вам идти в поход на Итиль-реку, караван шелков будет за рекой, и кто посмелей, чей быстрей скакун, враз, придёт домой с красною казной. Я ж буланого стреножил коня, саблю заложил да в сундук на дно… Так-то, брат, дела, ты уж извиняй, никаких богатств мне не надобно. По чужим краям мало ль маялся? Мало ль раздобыл злата серебра? В боевом седле и состарился. Но ещё бы гульнул… Да пришла пора! Враз, привёл жену из далёких мест. Чудо дивное, цветик аленький. И три дни назад целовал я крест, надевал кольцо моей Галеньке.

Не мани меня, мой любезный друг, памятью отцов не кляни меня. Только вот в груди что-то сердце вдруг… Галка, птичья дочь, враз, седлай коня!

Каурый На войну сбирал нас атаман наш славный, мать на счастье дала узелок с землёй, скакуна лихого батя снаряжал мне, говорил: «С победой к Пасхе ждём домой!» Вот так-то, друг ты мой Каурый, за царя и веру три года в окопах гнили мы с тобой.

Пламя в Петрограде, вольница в станицах, по степным дорогам кровь с вином рекой. «Кто тут комиссары?» - Конь летит, как птица, и с размаху шашкой – голова долой! Вот так-то, друг ты мой Каурый, свою жизнь срубил я, как лозу, с потягом, собственной рукой.

По Дону гуляли, по Хопру гуляли, а на третью зиму, лютою порой на юру попали под огонь кинжальный, сгинула вся сотня в тот последний бой. Вот так-то, друг ты мой Каурый, выноси, залётный, из-под красных сабель, вызволяй, родной! Из-под сабли вынес - пуля не догнала, но скакун не властен над судьбой-бедой, - на херсонском рынке друга продавал я, в придачу с папахой, шашкой и уздой. Вот так-то, друг ты мой Каурый, ты прости, ретивый, тетиве без лука не владеть стрелой.

Надсмеялась вдоволь мачеха Чужбина, есаул крестовый без Креста – изгой: вестовой в Париже, половой в Харбине… А висок казачий-то совсем седой. Вот так-то, друг ты мой Каурый, где моя станица? Ждёшь ли ты меня, мой конь, в жизни другой?

На войну сбирал нас атаман наш славный, мать на счастье дала узелок с землёй, скакуна лихого батя снаряжал мне, говорил: «С победой к Пасхе ждём домой!»

Казара птица вольная Мой отец - от Дона казак. Мать – от Роси полянка. Ветер сват навеки повязал с судьбой цыганкой. А я - гусь, я - казара, я - птица вольная. Напьюсь – женюсь. Просплюсь – смеюсь. Такая доля.

На майдане все говорят: «Сам чёрт ему не барин! Стенька шурин, а Емелька - зять, кунак татарин». На Дону я не потону, - да ну, столицы к бесам! Не из ревности, а потому, - что слишком тесны. Еду быстро, вкривь не смотрю, мой конь кровей горячих, - всегда служу русскому царю в Войске Казачьем.

Русский царь, муж-отец Огонь Воды-Земли без края, ввысь взметает, - только его тронь! - птиц жарких стаи. А я - гусь, я - казара, я - искра вольная. За Русь боюсь. За Русь убьюсь. Такая доля.

Рей, ветер, вей!

Крик боли и на воле я! Захарьей рок намолен мне и в помощь дан ретивый Андрей. От Лидии мчит лодия. Ненастье Настя спроводит. К Восходу на День рей, ветер, вей!

Полярная история. Пурга над Беломорьем. Рвёт парус дед, студёный Борей. Из Ладоги мчит лодия, один на ней, как Один я. К Закату на День рей, ветер, вей!

У Древа на нагорье познал восторг и горе я, где чтит Завет строптивый Еврей. По Ей-реке мчит лодия. Спаси, Господь, люди твоя! К Закату на Ночь рей, ветер, вей!

Не болен я, но более не мне бежать по воле волн, пропел мой час блаженный Альфрей. Сквозь Океан мчит лодия. Стройна ветров мелодия. К Восходу на Ночь рей, ветер, вей!

Ведовства медовый Космос Эй, зверь, ты зверина, ты скажи своё имя… Пасмурный лиловый вечер. По небу косые струи разметал холодный ветер. Дальний гость в ночи лютует северный голодный ветер.

Выплыл месяц, тих и светел, из-за облака над лесом. Оборотень в горло метит, - обернувшись быстрым бесом, олениху когтем метит.

Не сплошал, не искалечил бесполезной рваной раной. Хочет крикнуть та, да нечем, вместо горла с криком – рана. Некому кричать и нечем.

Под ветлой, чьи руки-ветви с берега ласкают реку, зверь ударил в пень заветный, обернулся человеком, прошептал канон заветный.

В землю канул грех убийства. Как заведено по Веде, человек праведно чистый, кровь осталась на медведе. А виновный в смерти – чистый.

Оборотень скинул шкуру, с ног стянул медвежьи лапы, сердце жертвы бросил Чуру, чтобы не прилипла напасть. «Чур меня!» - он крикнул Чуру.

По закону леса Щада Уд призвал на помощь Спеха, Род явил свой суд: «Пощада!» Ждал народ людей успеха – олениха всем пощада.

Бер не спит в укромном логе, он живёт в полночном небе. Семь да с Емь ведут в дороге. Кто возносит к небу требы, - Акмос тех спасёт в дороге.

Моска, Мокас, Косма, Комос! В сердце Анны течет Йана, комоедиц (в масках Космос), маскарад Космодемьяна, ведовства медовый Космос.

Воистину Весть о жизни была на вес золота.

А по смерти – по цене Бога!

Тот – крылом к крестовине приколотый – не долетел с ладонь до порога.

Оберег Обереги меня, моя Берегиня.

В ночь багровой луны, в час приливной волны, в миг, когда растворяется времени мост, освободи меня от шкуры звериной. Я из тёмной страны, где светлы только сны, к свету Вежды «оси новым»

стеблем пророс.

Оборони меня от смерти змеиной - от тюрьмы без вины, от незваной сумы, от нежданной чумы, от напрасной войны - обереги меня, моя Берегиня.

Четыре старухи Причитала праматушка АЛЛА: «В океанах я тёплых купала Авла, Мала, Баала и Галла, только пятого снежного Вала жарким солнцем неволить не стала. Он ушёл на Валдай, до Урала, в Валаам, на просторы Ямала, за Алтай, в Алазею, с Арала. Внуки льют алтари я восстала, всем на смену Аллаха призвала».

Предрекала студёная АННА: «Стану Есью на бубне шамана;

в талых водах утонет Саванна;

Канин выход исчезнет для Мана;

дети Хана, Урана и Пана улетят из полночного стана, а собачьи сыны Иоанна, буй-быковичи тура Алана, кобылицы пресветлого Йана народят исполина Ивана».

Ворожила рассветная АББА: «Быть мне храмом молитвы Кааба с чёрным камнем, - надеждой араба;

истекут из меня реки - Лаба;

тюрк-Бабу сменит русская баба;

обернётся царицею жаба. Ба, изба, ворожба, судьба, свадьба;

настоятель - аббат, отец - абба! Наложу на Восход табу - крабба: Абакан суть Канберра - Канабба».

Танцевала закатная АДДА: «Суждено быть мне грешницей ада, первой дамой адамова сада и на Запад дорогою – Гада. Да, да, да - Ра ведёт ко мне Рада! За Портал отведет лодку Фаду, смельчака примет нежная Лада;

все усилия кочевника Дада, тропы Дагда, Дану, Галаада канут в море – родится Канада».

ТОЛЕДОТ Кто весной в воде умрёт, из воды зимой придёт?

То - оттуда начиналось – от реки, чьё ЛЕДЬ названье. ОТТО – так мы нарекали край архангелов и снега. Лёд ушел, за ним - олени, кони, мамонты, бизоны… Были мы одной семьёю и отправились все вместе в ТОЛЕДОТ, забытый всеми Круг Великого Кочевья. Годовые кольца странствий и сплелись в конце итогов в родословную Адама, западного человека, бросившего свою Даму ради чар кавказской Евы и, прервавшего тем самым, гиблый круг кровосмешенья… Тот, кто из воды придёт - снова в воду и уйдёт.

Песня Последнего Эльфа Канула в вечность эпоха Кольца. Движется мир по законам Творца. Кончилась магия избранных сил. В прошлом чудесная мощь Сильмарилл. Пуст и заброшен волшебный престол. Эльфы покинули светлый Раздол.

Песня Последнего Эльфа, лети!

Мордор разрушен - исчез страшный сон. С трона повержен князь тьмы – Саурон. Не обернёт справедливость в обман чёрный раб зла белый маг Саруман. Вечный бродяга король Арагорн не протрубит вновь поход за Гондор.

Песня Последнего Эльфа, лети!

Мир Средиземья – потерянный рай. Не окликай его, не окликай!

Лунными тропами за край земли эльфы свои увели корабли. К дальней звезде – на закат, на закат! В Оссирианд нет дороги назад.

Песня Последнего Эльфа, лети!

Люди остались под солнцем одни. Люди забыли, откуда они.

Эльф или хоббит – для них просто миф, детская сказка, наивный мотив. Скажет ли кто им об их слепоте? Кто распознает Врага в темноте?

Песня Последнего Эльфа, лети!

В Мории гномов звенят топоры. Ужас глубинный восстал из горы. В Рохана степи ползет с юга мрак. В стаи сбиваются волк и вастак. Мчится по южной дороге назгул, всадник из мрака – кровавый разгул.

Песня Последнего Эльфа, лети!

Орки и тролли всё злей и сильней, нынче их власть на планете людей. Я вам пою, и ведь эльфы не лгут – Гэндальф и Фродо вновь в Мордор идут. Галадриэль - вала лотлориен, Илуватар – ваза эа, амен!

Песня Последнего Эльфа, лети!

Имя И когда же вдруг всё полиняло на Руси… Как глухими мы стали? Град на Волге-реке погонялом воровским испоганили – «сталин»!

Слава павшим, живым, – славой ставшим, всем, кто праведный бой дал фашизму! Но, склонившись, шепнем нашим старшим:

«Экстремизма достаточно «измов».

Если мать ты свою защищаешь, разве вправе ей дать своё имя?

Если матери имя не знаешь – вспомни! Мать и заблудшего примет.

Волга - РАСА по книгам «Ригведы», РА – у греков, по Библии – САРА, у арабов – эль АРСА под снегом: САРПА, САРЫ, САРАТОВ, САМАРА… У монголов СА РА Й – град, столица, а у тюрков - СУ, влага речная;

САРА СУ, по-московски – Царицын: Лета-Атиль, РАСЕЙА родная. Предок САК до монголов и тюрков уряжал АК СА РАЙ – РАЙ свой милый. Кто заставит моих детей, внуков жить под кличкой И.В. Джугашвили?

И ещё… Никогда до телеги у меня не опустится голос - Нево Ладогу, Бор Свирь-Онеги оболгать – «ленинградская область».

Пиит пивной Всё что создал, значит, - под запретом? Принесла молва – убьют?! Не важно, - пусть? Высшая удача для поэта, что его слова поют, читают наизусть?

Друг, ты просто склонен к тунеядству, полакать с утра пивка в пивной с людьми. Свет тебя не тронул, и богатства твоего нутра плевка не стоят, - не галди!

Эй, кто видел бомжа, - срочно нужен. Откружил мужик? Эх, мать, отмазался! Водку стырил, рожа… Вот он – в луже. Под ножом лежит тетрадь. Гляди… в алмазах вся!

Заячья капуста Oxalis - «Доброе Утро», «Заячья капуста», род кисличных Холод восьмого-восьмого, года восьмого, третьей тьмы нового мира Христова.

Оксалис, друг подоконный, ночью чуть Богу не отдал кислодушистую душу. Его цветочные стоны, первым услышал кот шкода, прыгнул, халдей, на подушку: «Быстро добро убирайте, Доброе Утро спасайте!» Ладно, шлындра глазастая, мявкаешь, что нипопадя. Под одеялком мякенько. Мелешь всяку напраслину. Если, хотя… да, погодя… есть что-то странненькое… В тысяча шестисотом на медоносные Спасы речка Москва льдом покрылась. Мёд соскребли-то по сотам и остальные запасы, но, всё проев, взъярились. Смута, - конец Годунова;

бунт горожан во Фландрии;

шёпот о Конституциях, жизнеустройстве по новым… Хартиям! Бабка натрое: «Здрасьте, моё - Революция!» Ох, как всё в мире непрочно.

Где эта глупая кошка? Чёркает франт «Заратустру». Оксалис, друг мой горшочный, прыгай в тепло под окошко. Заячья… Но капуста.

Что там – холод, восьмого… от Рождества Христова? Радио кнопку робко, странно волнуясь, отжал: «Грады» сжигают Цхинвал».

Пиндюрины Октябрёнок? Пионер? Комсомолец? Коммунист? И ещё двенадцать «ОК». Тридцать «ЕР». Сто двадцать «ЕЦ». Тысяча пятнадцать «ИСТ». Иски нам вменяют, - счета выставляют за двадцатый век. Да, - советский человек! Триста миллионов «ЕК»!

Вместе мы такое «Я»! Вам не снилось… Хей-йа! Вы – «партнёры и друзья», мы – «сеструхи и братья»! Все на этой самой «ЛЕ»... Тьфу, ты! В общем, на Земле, - кумовья, сватья, зятья, жёнки, тётки и дядья, кузьки, муськи, шурины, - заветвились… Хей-йа! От четырёх пиндюрин! Пиндюрины те скрытные, - зовутся Алгоритмами, играют в интимность, - папочка Симметрия, мама Асимметрия, нежная Гармония и, бац! – Вариативность.

Овраг Этот овраг посреди города – ясли человечества. Хорошо… об этом никто не догадывается. Сердца людей рвутся от утрат собственных судеб, - где уместить боль десятков тысяч поколений?

Пока всё конструктивно: нам дана оперативная память личного опыта, - даже этого некоторым с преизбытком. Среди моих Учителей не было слабых, но, по их словам, никто не решился войти в этот овраг. Не было соответствующей подготовки и разрешения на доступ… Овраг как овраг! По откосам – мужские, женские и общие пещерки. Ямы для запарки мяса и рыбы, ряды жердей – для вяления.

Кувыркаются дети. Костры… Много. Подхожу к огню ангираса, вокруг которого уже – поэзия и даже письмо. Меня угощают коровьим маслом. Долго разговариваем – есть о чём. Поодиночке, семьями окружают люди. Разные… Два вопроса - в глазах и на устах:

«Как там, у вас? Помните нас?» Улыбаюсь, киваю, - что ответить?

Языки пламени языков племён на миг расступаются, принимают жертву – капли айсара. Теперь я готов к правде: «Нормально. Нет».

Бал Дея -Ты веришь, чародей, от Бога – богатеи?

-Горшки – удел людей, не Деи чары деют.

-Ты хочешь, лицедей, отдать мир Прохиндею?

-Театр – от людей, не Деи драмы деют.

-Ты бал давал, халдей, - Злодею? Добродею?

-Дей – баловство людей, не Деи Баал деют.

-Ты служишь, грамотей, без денег за идею?

-Ищу, как без людей всё Действо Деи деют.

Ода Дона роду Дом над Доном Дани с Таней. Дин дон бел, дин дон бел!

Долгожданный день настанет - станом юн, ликом бел. Ясен полдень, без изъяна. Не один Даниил. Предана ему Татьяна. У двоих – вдвое сил.

Ворон на Сосне теснится. К Белогорью поток. К свету Аз вода стремится. С Калачами песок. Донна Домна, Примадонна! Бел дин дон, бел дин дон! Дама, инде Белладонна! Господин тихий Дон!

Над станицей, над затоном – Один, сын Бородин. Мать Годыня яд уронит - от невзгод и седин. И негаданно нежданно сквозь Гудило прогон из страны царя Салтана явит лик князь Гвидон.

Ода роду Танаиса. Дон бел дин, дон бел дин! Длинному копью сариса. Дан и Раса – един!

Без надежды Шёл к вершине - она оказалась ступенью. И поныне стремлюсь по стремянке за тенью - девы ВЕЖДА - в одеждах заснежено рунных.

Без надежды - в невежд современных… Разумных.

Про рок Грянуло сорок – узнал зарок: «Явится вновь Ахилл». Что ж, повоюем. Уроки впрок. Втрое у Трои сил! Илион-Троя, выжил Троил.

С ним триединый Бог.

Сказка о подсказках: ТРОПОЙ ФИЛИНА «Явится вновь Ахилл»

«Илья Третей», 3 августа 1999-го.

В городе жара. Только у самой кромки Волги – живой воздух, на глоток, не больше. Над узким галечным бичевником - гигантские буквы стены Родимцева: «Здесь стояли насмерть…» На высокой веретье над рекой – «Музей-панорама». Разбомбленная, обожженная войной мельница, обрамленная потомками победителей в гранит, взятая под вечный караул вертикалью стелы-штыка. «Дикий пляж»

под стеной, на котором ни при какой власти нельзя было купаться, но на котором испокон века учились плавать все поколения горожан, с восьмидесятых так и окрещён народной моловой – «под штыком».

Илья Тропинин сидел на мокром бревне-топляке. Бесконечные заплывы надоели. День - к закату, длинная тень уже накрыла дальний берег. В пяти шагах, по грудь в воде – его чёрный лохматый пёс, больше похожий на медведя. Ирмас с Гребня Волны. Единственный отпрыск славного Графа Альжмета и выдающейся Багды-Марии, прямой потомок и точная копия предка всех современных ньюфаундлендов «отца чемпионов» Сики.

Ирмасу недавно исполнилось шесть. А Илье именно сегодня – сорок. Тропинин разглядывал белые корабли на реке, пёс – рыжую болонку неподалёку. Им - не то чтобы очень хорошо, но и не плохо.

Однако, что хуже всего на свете? Ждать и догонять. Сейчас Тропинин ждал.

За спиной раздался доброжелательный мужской голос:

-«Прошёл от «ты» к «Вы» карьеру тыквы? Ну, а от «Вы» к «ты»

- как, не отвык ты?»

Звучало – как приглашение к знакомству.

Благообразная седая чета присела на бревно справа.

Илья повернул голову. Подтянутый моложавый господин лет семидесяти, похожий на европейского туриста. Дама тех же лет, с восточными скулами, в безукоризненно подобранных очках, - само олицетворение академической цивилизации.

Беззаботное состояние ведро в душе Тропинина - испарилось.

Приглашение - приглашением, - незнакомцы сразу попытались сократить дистанцию до короткой дружеской ноги, - но этот поэзон двадцать пять лет назад Илья выпалил при знакомстве со своим другом и учителем… Никогда ни с кем в общении его больше не употреблял, никуда не записывал. Этой безделицей они, как ключом обменивались при редких встречах. Порой не виделись помногу лет.

И вот теперь их общую, принадлежавшую только им шутку – он слышит из уст посторонних. Это может означать только одно… -Я вас правильно понял? – Голос Ильи звучал ровно, но это обыкновенный поведенческий рефлекс, - на самом деле внутри всё похолодело от предчувствия.

У седого мужчины – умные добрые глаза (Тропинин их уже когда-то видел). Он медленно кивнул.

-Да. Дед ушёл от нас.

-Когда?

-В конце мая.

-Как?

-Болел последний год. Тяжело. Вида не подавал. А ушёл хорошо… На рассвете во сне. Сердце остановилось. Не стало ждать, пока свора болячек окончательно догрызёт… -Вы были рядом?

-Всё сделали, как положено.

-«И да придёт твой закат вовремя!»

-Да, он покинул нас упокоенный днями. Вас, Филин, не звал, говорил, что вы на какой-то «тропе», и вас ни в коем случае нельзя «вспугивать». Его слова. И ещё… - «Турист» протянул обыкновенный пластиковый продуктовый пакет. - Дед просил передать, что немного недособрал информацию, заказанную вами при последней встрече.

Извинялся.

Илья склонил голову, молча принял пакет, механически раскрыл, заглянул внутрь… Потрёпанная книга, - редкий учебник Физики, стопка исписанных от руки бумаг, две компьютерные дискеты. Всё как обычно от Деда.

-Проверяете – всё ли на месте? – в голосе, молчавшей до этого дамы, слышалось мало скрываемое раздражение.

-Не надо, Жанна Ивановна, - её спутник пытался сгладить напряжение, нараставшее от мгновения к мгновению.

-Отчего же, Назар Петрович, - дама решительно отстранила успокаивающую руку миротворца, - мы все свои долги исполнили, тыщу вёрст отмахали, чтобы исполнить последнюю волю умирающего. А всё зачем? Чтобы некий… здоровенный… обгоревший… в плавках, вот так запросто, сидя на воняющем тиной бревне, как само собой разумеющееся принял последние автографы… последние мысли… последнее дыхание… нашего… нашего… Разволновавшаяся, - она захлебнулась от накатившей ярости, вскочила на ноги. Назар Петрович, старался её успокоить, поднялся вслед.

-Вот именно, - мы должны были… И исполнили! Всё… -Нет, не всё! - Илья оборвал эту искреннюю, и судя по всему, давно вызревавшую сцену. Не грубо, но и без благодушия. – Дед русский человек, а у русских всего по три. Бог любит Троицу!

Помните? Так что были и ещё два наказа. Верно говорю, Ирмас?

Пёс, не отрывая глубокомысленного взгляда от болонки, с готовностью поддакнул – в нижнем регистре, как положено – три раза.

Заезжие старички-страннички уже недоуменно улыбались, переглядывались.

Тропинин закрепил позицию.

-Спасибо, что исполнили главную просьбу Деда, – сообщили о его уходе, донесли его последние усилия. Точно знаю суть ещё одного его желания. Успокойтесь, - освобождаю вас от исполнения.

Но в свою очередь обязан донести, - нет, не три, - пару его последних пожеланий. Насколько теперь понимаю, - для вас. Мне сегодня… сорок, - я ждал Деда «под штыком». Пришли вы. Так что, приглашаю, - чем Бог послал… - Кивнул в сторону столиков кафушки - на террасе над рекой. Быстро натянул джинсы, накинул рубашку, приглашающе указал рукой на ступени, убегающие вверх от утомлённого солнцем пляжа.

Странные гости вели себя спокойно. Только уже за столиком Жанна Ивановна немного устало сообщила:

-Мы собирались сегодня обратно.

-Самолётом? Поездом?

Она с обаянием умной стервозной женщины, плевать хотевшей на всякие предрассудки, простецки ткнула пальцем в сторону породистой очкастой морды «мерседеса», перегородившего в неположенном месте полтротуара неподалёку. И крепкого блондинистого паренька, курившего подле.

-Своим ходом? Тем лучше. По ночному теньку даже приятней.

Выспитесь. Вам же в Москву? Утром будете на месте. И водителя не маринуйте… Пусть искупается. Быть на Волге и пяток не намочить?

Назар Петрович одобрительно кивнул, вполоборота через плечо бросил, - голосом, выдававшем человека изрядно послужившего, знающего цену интонации:

-Славик, сынок! Купайся. Два часа.

Разморенная зноем официантка, из гарема хозяина кафушки, быстро раскидала по столу «зелень-мелень, люля-муля», воду, сухое красное, миску льда. Илья извлёк из своей сумки бутылку старого «армянского» и «поллитры» серой осетровой, немного пересоленной.

Судя по всему, Жанне Ивановне, как самой обыкновенной женщине, пикник на волжских берегах уже начинал нравиться. Наблюдая, как Тропинин раскладывает икру алюминиевой общепитовской ложкой по тарелкам, она весело рассмеялась:

-«Олень «благородный», «браконьерский» – это для всей остальной Англии, а для нас, обитателей Шервудскоого леса – всего лишь набившая оскомину каждодневная трапеза», - так, кажется, говаривал старина Робин, который Гуд.

-Лучше не скажешь, - кивнул Илья..

Гости без всяких яких намахнули по стопарику ноева напитка, за упокой души раба Божьего, не чокаясь. И икру ели как положено – ложками, не пытались намазывать на хлебные корки.

-Мелковата, чуть пересол, - рыбаки подстраховались на долгое хранение, - но без слякоти, пробита отменно, свежая. Хороша! сообщил Назар Петрович своё мнение, чем окончательно укрепил расположение и доверие к нему Ильи. Но при Деде и не могло быть пустых попок.

Вторую выпили за именинника. Нормальные, такие, «нашенские» советские старички… Боровички. И выпьют, и закусят, да ещё и спляшут. Но Тропинин отчётливо ощущал: ждут!

Что ж, пора. Пальцем отодвинул чуть в сторону тарелку с «люля».

-Дед никогда ни о чём меня не просил, только расчищал, как мог тропу. Но два года назад в последнюю встречу подбросил два вопроса. Говорил, – не для себя… Сами знаете, в нём ничего нет… не было случайного. Теперь понимаю: он уже моделировал сегодняшнюю ситуацию. Первый вопрос, уверен, для вас, Жанна Ивановна. Если не ошибаюсь, в вас течёт монгольская кровь?

-А як же! - Гостья медленно сняла роскошные очки «хамелеон».

– И именно поэтому я занимаюсь темой Центральной Азии, культурами Керулена, Онона, Селенги, Гоби… Какая там старушка! На мгновение, зрак в зрак, Илью опалила прекрасная и необозримая красавица Степь. Тёмно-синяя бездна в бурой оболочке, раскос птичьих крыльев, верхняя кайма без ресниц… -Большое спасибо, - он улыбнулся совершенно спонтанно и безыскусно.

-За что? – недоуменно взлетели брови напротив.

-За виды прекрасной Селенги.

Внешне сдержанный Назар Петрович неожиданно совсем по детски хлопнул в ладоши.

-Ага, и вы тоже увидели? Ведь, правда, увидели? Говорил же тебе, Жанка, - я в твоих глазах иногда задницу негра, как бы с обратной стороны земли вижу. А ты не верила.

Тропинин отмахнул от лица первого назойливого комара, подтвердил:

-Да-да, что-то в этом роде.

Очки вернулись на глубокую плавно изогнутую переносицу, перед Ильёй вновь сидела вполне цивильная профессорша, притом вполне характерно для своего вида - ядовитая.

-И что вы, молодой человек, имеете, как говорят монгольские одесситы, сказать по поводу монгольского вопроса?

-Нефритовый селезень на вашей блузке, наверняка, китайской работы, мне крякает, что вы из линии Джанджират. В тысяча сто шестьдесят шестом году одиннадцатилетние Джамуха-сэчэн Джанджират и Тэмуджин Борджигат, будущий Чингис-хан, обменялись стрелами, стали андами, побратимами. В степи это ценнее и важнее кровного родства. Однако к тысяча двести пятому их уже разделяла такая пропасть вражды, что один из них – Джанджират был казнён Борджигатом. Так гласит «Сокровенное сказание»

монголов, в нём же сообщается, что стержнем антагонизма между андами являлась загадка Джамухи, заданная им Тэмуджину, известная также как «Кочевая Загадка», якобы в которой сокрыт смысл цивилизации монголов и пружина их развития. Вам это интересно?

Жанна Ивановна, - судя по всему, Джанджиратова, - с лицом каменного степного изваяния, не мигая, смотрела в дали Заволжья.

-Только не говорите мне, Филин, что смысл сохранил здешний западный Ойрат. Я проверяла… -Нет, наши волжские калмыки этими знаниями не владеют.

-А вы, значит, так сказать, располагаете?

-Сначала, чётко и ясно ответьте: вам это интересно?

Будто очнулась спящая монгольская принцесса, в голосе слышалась лёгкая печаль.

-Молодой человек, я этим занимаюсь всю жизнь. Какие у меня ещё могут быть интересы?

-Вам это нужно? – твёрдо нажал Илья. – Это для вас просил меня Дед поискать ответ на Кочевую Загадку на тропе?

-Тропа, тропа! Да налей же, Назарка, чего сидишь! – с каким-то кукольным отчаяньем всплеснула руками профессорша. Залпом, без всяких тостов хватанула тридцать капель волшебного араратского огня. Пристукнула стопарём по столу. – Так, милые мои, вот что я вам скажу. Если бы не знала Деда и не понимала его громадья, - послала бы вас сейчас ко всем чертям, пардон, с матерями! Я исполнила волю умирающего. И ещё мне было любопытно взглянуть на какого-то Филина, с которым так нянчился Дед… -Вы меня видели в ноябре восемьдесят третьего в аэропорту Улан-Удэ.


Жанна Ивановна осеклась, бросила быстрый взгляд на своего спутника, будто пойманная на слове.

Тот благодушно улыбался.

-Так, значит, ты его знала?

-Ничего не знала! Работала в то время при Бурятском отделении… Позвонил Дед, сказал, что через Улан-Удэ на Верхнюю Ангару летит его знакомый, - описал, сообщил номер рейса, - просил подстраховать, - метеорологи только что дали снежную пробку по всему Забайкалью. Я взяла свою помощницу, - ну, ты её помнишь:

девчонка, тунгуска, красавица Анна. Тундра безграмотная. Зато знала всё и вся в округе. При нас - за завхоза. Анька только этого мальчишку в аэропорту увидела, - меня ручкой в сторону: я сама!

Сама так сама, - и без них дел невпроворот. Конференция в то время была на мне, всем участникам билеты - сдавать, переоформлять, заказывать… Илья усмехнулся:

-Анна – девица с превеликим юмором. Разыграла из себя падшую привокзальную шаманку. Сказала, что всё здесь знает и за выпивку доставит меня, куда нужно. А мне что? Карманы набиты командировочными, суточными «северными». Делать что-то надо, рейсы на все направления отменены, тупик. Окружающие пожимают плечами, - говорят, что может и на целую неделю, - здесь такое в порядке вещей. Сижу в пустом ресторане, обедаю, думаю, - угощаю коньяком какую-то странную дочь севера. А та огромный фужер мелкими глотками выцедила и говорит совершенно трезвым и серьёзным голосом: «Теперь, как олень из-под стрелы, беги ко второй кассе, хватай билет на самолёт в обратку на запад, - до Иркутска.

Свободные билеты есть, их многие уже сдали, - разуверились. Но борт полетит. Байкал ещё не совсем затянуло, в ту сторону пока прорваться можно. Сразу же - на регистрацию и посадку, - до отлёта пятьдесят минут. В Иркутск прилетишь в пять вечера, скачи вприпрыжку на автовокзал. Очень ответственный момент. Надо успеть на последний автобус до Листвянки. В Листвянке этот автобус будет ждать последний паром, который переправит тебя в порт Байкал. Переночуешь. Рано утром из порта уходит последняя перед зимой трансбайкальская «Комета» до Северобайкальска. В полдень на Ольхоне - большая остановка, минут тридцать, команда будет ждать, пока ей подвезут и загрузят несколько мешков – местные торговые дела. Выйди на бережок, как все, - разомнись. В полусотне шагов будет сидеть, щуриться, старичок в ярко зелёной вязаной шапочке.

Подойдёшь, передашь ему двадцать пачек чёрного байхового чая.

Скажешь – «от Анны». Какой чай? Как? Разве я тебе не сказала?

Купишь в порту Байкал. Что, десятку жалко? Нет? Вот и хорошо. А если уж он тебя угостит своим чаем из своего котелочка – не вздумай отказываться! Пей и слушай. В шесть вечера «Комета» принесётся в Северобайкальск. Но ты, не успеют сходни коснуться причала, – уже помчишься на вокзал и на ходу запрыгнешь в последний вагон «бичевоза». Это – поезд, развозящий рабочих по точкам «БАМа».

Тебе, говоришь, в Новый Уоян? В пять утра будешь на месте. Лети, орёлик, а то куковать тебе здесь, яхонт ты мой бриллиантовый, до самого Нового года». И что вы думаете? Всё - минута в минуту, как она мне расписала!

Жанна Ивановна хохотнула:

-Да, уж, Анна! Напустит – не разгребёшь. А я, вот значит, за вами со стороны… Дела делаю, а аэропорт-то маленький… То у касс, то в ресторане на вас наткнусь. Надо сказать – экзотичная пара.

-В ресторане я вас и отметил. В песцовой шапке, столик справа… Заказали «табака» и кофе.

-Вот так, да? Запросто… э, шестнадцать лет… как какая-то незнакомая тётка заказала в кабаке «табака»? Неужто так моя царская песцовая малахайка запала?

-Нет. Взгляд. Подряд несколько раз. Пристальный. У казаков охотников есть закон: четырёх случайных глаз в камыше не бывает. А уж если в чужом городе, да такие неповторимые, как у вас!

-Ах, да… Мальчик «с оперативными навыками», - пробурчала Жанна Ивановна. – Рок-звёздочка местного розлива, архитектор, ментовский опер, предприниматель… Кто вы там ещё, Филин? Чего в одной шкурке-то не сидится? Оборотень? В погонах, - без? Ведь у вас по всем направлениям были приличные карьеры.

Илья даже репу почесал от такого резвого наезда.

-Так ведь это и есть составляющая эксперимента, который, когда-то мне, шестнадцатилетнему, Дед и сформулировал как – «тропа». Объёмное мышление, объёмное образование, - попытка объёмно взглянуть на уже созданное. А внешняя бытовая форма отражает внутреннее бытие. Помните, как ещё меня Дед прозывал?

-Э… «Безразмерные мозги»… Тропинин рассмеялся.

-Это вы очень ласково. «Резиновая башка». Вот как! Я учился в девятом классе… Мы с ним случайно встретились. Или не случайно, теперь уже не узнаю. В стенах нашего Педагогического института я только-что выиграл «олимпиаду» по английской фонетике… Стоял в пустынном институтском коридоре, смотрел на дождь за окном, размышлял – как буду добираться домой. Лысый старик рядом задумчиво пробасил: «Я тоже люблю дождь». Как будто мы были с ним давно знакомы, и он просто продолжил прерванную беседу… Незаметно проговорили часа четыре. В тот год, и на следующий - мы очень много общались. Он отметил мою способность быстро схватывать и хранить в памяти самые разнообразные блоки знаний.

«Это даже не классический, добрый старый энциклопедизм, в котором всё равно есть система. У вас, милейший, – нечто иное, более, что ли, извращённое» - смеялся надо мной Дед. Я тогда огорчался, думал, что во мне нет целеустремлённости, которую все вокруг так восхваляют. Однажды он сказал: «А зачем тебе становиться очередным «узким классным специалистом»? Собери весь объём знаний, какой сможешь, сам сформулируй вопрос, сам на него и ответь. Как в сказке: иди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что. Но мне неизвестна такая дорога. И даже куда она может привести. Это какая-то тропа. В ночи». Я почему-то среагировал:

«Над тропой неизвестной, опасной - лучше всего лететь мне несчастному». Тогда-то Дед и подытожил: «Над тропой в ночи может лететь только филин. Один из твоих тотемных пращуров». Дальше я и жил по избранному алгоритму – «филин». Для начала облетел вдоль и поперёк архитектуру - самую объёмную из всех систем знаний, объединяющую «физику» и «лирику». Посмотрел, что делается в мире всех наук и искусств, лизнул на вкус «медные трубы». Так себе.

Потом повоевал, шашкой помахал, послужил на круг. Не сгорел.

Когда всё разваливалось - соорудил несколько фирм – и не утонул.

Между делом лопатил объём знаний, так сказать, накопленный человечеством, объездил Евразию. Встречался с занятными людьми, от которых почерпнул не меньше, чем из книг. Дед и ещё несколько человек доставали мне малодоступную и недооценённую информацию, помогали в моих «пионерских походах». Но в основном, все нужные письменные знания лежат на поверхности уровня начальных курсов высших учебных заведений. Я это быстро понял. Чтобы разобраться в мыслительных алгоритмах наших предков необходимо понимать чуть глубже, чем они, но слишком глубоко забираться в катакомбы современных специализаций – излишне. Так что метод «объёмного мышления», который я со временем для себя сформулировал, это всё тот же энциклопедизм, только более углублённый. Единый объём знаний сейчас раздроблен, - мне в эту мясорубку лезть некстати… Так что, я сейчас - «узкий классный специалист» по всему объёму человеческих знаний. Главная загвоздка, - как эти наработки выводить в свет. Через науку… Так, не существует никакой даже близко подходящей дисциплины, кафедры, а значит, - ни одного заинтересованного лица! Придётся – напрямую к людям, через старушку литературу. Но это своеобразный, очень сложный путь. Сейчас начинаю осваивать литературную форму, чтобы хоть во что-то приодеть непривычное для всех голое содержание. «Сказка ложь…»

-Будешь врать?

-Нет. Собираюсь длинные неудобоваримые линии сжать в динамичные пружины. А там, уж, как получится… Главный принцип:

не развлекать - увлекать.

-Понятно. Что сказать? Поддерживаю тебя. - Профессорша незаметно для неё самой перешла на «ты». А так как Илья «не отвык», ему это понравилось. – В академических кругах давно уже пришли к выводу, что вся система высших учебных заведений, «диссертационных поносов», «кафедральных клоповников» – это всего лишь интеллектуальный «бульон», концентрат уже приобретённых знаний, но не место для прорывных фундаментальных исследований. Исаак Ньютон сидел в своей деревеньке Вулсторп, а Роберт Гук слал ему вопросы из научного королевского общества. Это уже после всех своих главных открытий Исаак стал президентом. Мало афишируется, что он прокачивал свои мозги древними кодировками, наподобие ваших с Дедом. Альберт Эйнштейн проводил свои изыскания, будучи патентным служащим.

Константин Эдуардович Циолковский так и умер школьным учителем. Разведчики одиночки, получившие фундаментальное образование, но не связанные стадными предрассудками со своими альма-матер, время от времени, под улюлюканье либо гробовое молчание научного истеблишмента – и осуществляют подвижку в сознании цивилизации. Однако золотые купоны, как и во всех видах деятельности, стригут профессионалы. В науке, - преодолевшие суровую дистанцию, - применительно к нашим реалиям: аспирант, кандидат, доктор, член-корреспондент… Тропинин развёл руками.

-Ни отнять, ни добавить! Хорошо, что это осознали сами «академические круги» - не сожгут теперь на костре, как давеча одного итальянского… А золотые купоны… Телец с ними!

-Ладно, ладно, - наконец смягчилась генеральша кафедральных баталий, - извини за излишнюю резкость. Устала, - с утра в дороге.

Раньше, в болотных сапогах, с рюкзачком по полгода в тайге, и ничего! А теперь, в германских апартаментах на колёсах, с климат контролем, - а будто от Байкала до Амура пёхом. Мы ведь с Петровичем твою книгу «ВЕЖДА» - от корки до корки. Обжигает.


Трудно тебе придётся. Всем кафедрам и школам – вилы в бок! В лучшем случае – побоку… Давай о наших баранах, о «Кочевой Загадке». Уверена, сейчас ты лишишь меня величайшего очарования моей жизни. Как невесту… Вот и нервничаю. Но я готова.

-Так, может не надо?

-«Надо… Филин, надо!»

Илья достал из сумки листок с опорными цитатами.

-Как говаривают «солидные кроты»: прошу две минуты на доклад оперативной обстановки, коллеги.

-Да хоть все три! – благосклонно хмыкнула профессорша.

Илья ответил ей лёгким реверансом.

Итак, «Сокровенное сказание», первый из известных историко литературных памятников монголов. Записан не ранее неизвестным автором, транскрибирован иероглифами в 1382 и переведен на китайский. Оригинал не сохранился. В 1866 русский востоковед Палладий Кафаров опубликовал русский перевод с китайского. В 1939 немецкий китаист-монголовед Эрих Хениш реконструировал и издал первоначальный монгольский текст и словарь. В 1941 советский учёный Сергей Козин опубликовал со словарём и русским переводом. В 1957 издан монгольским учёным и писателем Цэндэйном Дамдинсурэном. Имеются и другие исследователи – в мире и у нас ….

Жанна Ивана недовольно пробурчала:

-Ну, хватит, хватит экскурсов для детей дошкольного возраста.

Греби ближе к нашим баранам!

Тропинин только кивнул, - естественно, профессорша, посвятившая жизнь своей теме, считает, что весь мир сейчас покривился от прописных банальностей, - и, не меняя интонации, продолжил:

-Кафаров предлагает перевод с китайского загадочной фразы:

«Джамуха сказал (Тэмуджину): “Ныне, если мы остановимся у горы, то пасущие коней достанут юрты, если возле потока, то пасущие овец и ягнят достанут пищи для горла”». Это костяк. Все остальные авторы пытаются переводить со своими смысловыми комментариями.

Но именно смысл – и это сейчас признают все – никто не понимает.

Лев Гумилёв даже, как бы, подытожил вековую дискуссию: «… не понимая смысла фразы, нельзя сделать верный перевод, а именно смысл-то и неясен… Следует отказаться от попыток найти в «кочевой загадке Джамухи» отгадку причин создания Монгольского улуса… Здесь имеет место литературный приём, разгадать который мы не можем, так как наши эстетические нормы и системы ассоциаций иные, нежели у монголов 13 века».

Что ж, даю ключ тех самых «ассоциаций», которые лежали и лежат на тропе.

В системе стихий-кодов, в которой жили средневековые монголы, они сами – «Земля», старуха-мать. Китайцы – «Небо», отец.

Хорезмийцы – «Огонь», первочеловек-мудрец. Западные люди Волги и Дона – «Вода, Поток», господин-воин. Западная Сибирь – «Ветер», волк-оборотень и т. д. Мир, по представлениям монголов, - нечто вроде огромного полусферического панциря черепахи, с горой в центре, окруженный водой (океаном, потоком). По естественному центризму, свойственному всем племенам и народам, монголы, по их убеждению, происходят от этой самой центральной горы. У потомков древнейших охотников, скрывшихся от наступающей с Востока, Юга и Запада цивилизации в труднодоступных маловодных недрах Центральной Азии, практически во всех родовых преданиях единообразен алгоритм изначального мифа о происхождении. Некая женщина, как правило, в облике какого-то животного-тотема, спасает и воспитывает детей в ущелье, пещере, горе. Точный, чёткий сюжет – именно так тысячелетиями выживали предки монголов. А затем, поднабравшись сил, стали выходить «из горы» в окружающий мир.

Овцы – исконные горные обитатели. Огромные малоподвижные отары невозможно защищать на ровной местности от многочисленных окрестных воров и врагов. Для успешного разведения овец требуются труднодоступные горные пастбища, размеренный неторопливый уклад жизни, и самое главное – покой и безопасность. «Овцеводческая пастораль» - единая для всей Евразии идиллия мирной жизни. Коням наоборот необходимо сухотравье открытых степей. Коневоды сбиваются в отряды и орды для защиты своих табунов и угона у соседей новых. В открытой степи жизнь коневода от рождения до смерти – череда нападений, набегов, отстаивания своего имущества. В степи самое дорогое - вода, поэтому каждый источник отвоёвывается и защищается силой. Выражение «достанут юрты» идентично, например, русскому «навострят лыжи»

или, скажем, «смажут пятки», то есть – соберутся и уйдут. А «достанут пищи для горла» - будут браниться, ругаться, недовольно кричать. В русском идентично – «дать пищу для разговоров», повод для обсуждения. Всё это рудименты древней поэтики, когда высшей мудростью считалось не называть вещи своими именами, а обозначить их через какие-то ловкие загогулистые метафоры.

Характерно и для китайской, и для персидской, и для европейской поэтических традиций ранних эпох.

Итак, что мы получаем. Два побратима, Джамуха и Тэмуджин пытаются осмыслить своё предначертание и судьбу своего народа.

Джамуха говорит, что если монголы останутся жить, как жили, укромно, в тёмных борах и ущельях, мирно, никого не трогая - «у горы», то сторонники «Партии Войны», коневоды, всё равно «достанут юрты», уйдут. А если начнут завоевывать у окружающих племён «потоки», источники воды;

расширяться от своего центра к внешнему «потоку», морю, океану;

станут воинами «дон – господами воды;

раса, сара - царями потоков»;

двигаться на Запад, к стихии «Вода», то консервативные приверженцы «Партии Мира» овцеводы будут недовольны. Налицо раскол в монгольском родоплеменном обществе. И Джамуха - наподобие русского витязя - на распутье:

налево пойдешь – смерть найдёшь, направо пойдёшь – голову потеряешь. Но в том-то и дело, что витязь обязан(!) сделать выбор. В этом смысл всех аналогичных мифов Евразии. Джамуха «завис» в неопределённости, как буриданов осёл между двух одинаковых охапок сена. По традиции монголов он – «сэчэн», мудрец. Его мудрость – добродушный народный фатализм, отмеченный русскими:

«Нам (татарам) всё равно, что спать, что воевать. Спать лучше – шума меньше». Джамуха - то воюет, то мириться. Но только – по обстоятельствам. Бесконечный ПРИРОДНЫЙ замкнутый круг. Земля «Этуген» - Небо «Тенгри». Мать – Отец. Низ-Верх. Жизнь – Смерть… А каков выбор Тэмуджина? Ответ – в самом титуле, который ему присвоили монголы. Хан – повелитель, владыка. Созвучно китайскому «хань» - «тёмно-синий», «цвет Неба»;

удачно согласуется с линией рода Борджигин – «синеоких». «Хань» - идеализируемая в Китае императорская династия прошлого;

«хань» - титульная нация современного Китая. И «Чингис». Во-первых, созвучно тюркскому «тенгис» - море. Отсюда – «владыка всех потоков, господин всех господ», эта грань в титуле - сила и война, стремление к расширению земных горизонтов до упора, до пределов воды. Во-вторых, «Чин» - в хорезмийском, среднеазиатском мире – «уступ» (чинк, шын). Отсюда в русском - «чин, чиновничество» - иерархическая лестница, уступами. В-третьих, в авестийском и «огненном» иранском митраизме – связан с понятиями «мост через водную преграду, высший судья». И Заратуштра, и Митра упоминаются при чинах «Чинват». Сама фонетическая формула «Чин» взята из имени первопредка Тэмуджина «Буртэ-Чино» - «Волк оборотень-Дым», который чаще переводят, как «Жёлтый Пёс». Дым связан с Ветром и Небом, это и есть тот самый авестийский Мост, посредством Огня соединяющий Низ и Верх. Формулой «Чина» на современном Западе обозначают собственно Китай.

Итак, исконная миролюбивая монгольская Земля и, набравшая силу за последние поколения, воинственная Вода, ипостась «бескрайнего» отца Неба, объединённы посредником – Дымом, в человеческом облике Чингис-хана.

Чингис-хан почитал и «Хара сульде», Чёрное знамя Севера и Мира, и «Цаган сульде», Белое знамя Запада и Войны. Но его собственным было – Тёмно-синее. А через «Жёлтый Дым» только и возможно было приблизиться - как к нему самому, так и к его потомкам.

Это – монгольская версия космогонического Мирового Договора, нечто среднее между Двуединством и Троицей. Очень близко к жёсткому треугольнику Митры: договор-«строительный мастерок» - внутрь, кинжал – наружу. Как «двойной стандарт» у современных западных масонов-«демократов». Чингис-хан делает ставку на Закон, который войной или миром, но принимают все, а, заключив Договор – выполняют неукоснительно. И новые монголы пошли именно за этой идеей, первобытная мудрость Джамухи осталась в прошлом. Простенький парадокс Дуализма, вечного противоборства: Света и Тьмы, Мужчины и Женщины, Добра и Зла, Мира и Войны решается просто – заключением их в единый объём Договора. Как в наглядной пиктограмме славящих «Инь-Ян» «Славянин». Так что «Юань-чао-би-ши» - «Сокровенное сказание» не лжёт, в «кочевой загадке Джамухи» заложен сюжет избрания монгольскими племенами на рубеже 12-13 веков алгоритмом своего развития Треугольника Договора, который олицетворял Чингис-хан.

Закон «Яса» сменил фатальный Дуализм древних охотников, пастухов и разбойников. Люди побежали к тройственному закону Чингис-хана от замкнутого круга-цикла Джамухи-сэчэна, пока «мудрец» не остался в одиночестве и не был казнён своим побратимом.

Евразии, раздираемой в 13 веке князьками-воинами всех мастей, необходим был Договор, какой угодно, пусть даже такой несовершенный как «Яса» - но Закон, понятный всем. Силовым гарантом этого Договора и стали совершеннейшие конные лучники той эпохи - монголы. В этом кроется отгадка создания великого Монгольского Улуса, самого пока большого государственного образования из всех исторически засвидетельствованных. Всего навсего восьмисот тысячная монгольская ойкумена взяла под контроль восьмидесяти миллионную китайскую, двадцати миллионную среднеазиатскую, восьми миллионную русскую. Не говоря – об иранской, индийской, кавказской, северной сибирской.

Всем нужен был понятный Договор.

Вот и вся незадача.

Илья начал оглядывать стол, расставленные блюда, выискивая глазами, чтобы ещё поклевать, давая понять всем своим видом, что всё сказал.

Назар Петрович кивнул, разлил по стопкам нойяк:

-Третью, как положено: за любовь! А ты, женщина, - он послал Жанне Ивановне дружеский кикс, - своё уже без очереди отлюбила, так что пей - за что хочешь.

-А я за любовь – и в четвёртый, и в сотый… и без ваших жеманств! – Профессорша опять, никого не дожидаясь, хватила стопку. Пока Илья с Петровичем показно чокались, по-гусарски выставив локти, церемонно искушивали тост, она вдруг внятно, слегка нараспев продекламировала: «Мы все - знаем цифры, но в формулы их обрамил - Пифагор. Мы все – знаем буквы, но в марше поэм их построил - Вергилий. Мы все – видим краски, но их укротил на холсте - Рафаэль. Мы все – слышим звуки, но музыкой их в нас расставил - Бетховен». Я ведь, Филин, весь этот фактический материал… Да, что там! Гораздо и гораздо больше, - знала ещё студенткой… Нет, даже с пелёнок, в прямом смысле. Сколько прекрасных споров, гипотез – в семье, в общежитии, в аудиториях… Потом я заглянула в каждую монгольскую юрту. Не вру, не меньше… - Жанна Ивановна всё говорила, рассказывала. Наверное, её пробрал и нойяк, и чудный волжский вечер.

И тогда Илье стало по-настоящему тошно. - «Что?

Выпендрился?» - Но ведь он, действительно, никогда бы не полез в чужую жизнь. Если бы не Дед… Чтобы как-то занять руки, взялся за дыню и в несколько минут, на полном автопилоте, искрошил её на манюсенькие кубики. Внезапно осознав содеянное, с совершенно невинным видом вскинул блюдо на вытянутой руке: «У нас на Волге именно так едят…»

Мгновение гости недоуменно разглядывали десертный абсурд, затем, не сговариваясь, расхохотались. Назар Петрович даже встал из за стола, обошёл его, и сзади тиснул Илье плечи, - тепло, по дружески:

-Да не бери в голову! Ты всё правильно делаешь. Конечно, никто в мире нас не ждёт с нашими мыслями, и никто своих, выстраданных жизнью позиций добровольно сдавать не будет. Ты знаешь, как зовут эту милую пьяненькую старушку в опредёленных научных кругах? «Гризля!» Сколько голов она пооткусывала, только за один неверный, непродуманный шажок на её территорию. А ты ещё живой! Впервые вижу. А ведь ты в самом её логове! Невероятно.

Профессорша расслабленно отмахнулась:

-Ладно, ладно, ребята… Пока прыгайте. Ваш вечер. Хотя, судя по всему, Назарушка, следующий ты на очереди. Уж тебе Дед точно с этой самой тропы гостинцев припас. Я не права, Филин?

Тропинин пожал плечами.

-Ну, если только вам что-либо говорит такой рисунок. – Достал из сумки листок, на котором рукой Деда были нацарапаны:

Можжевеловая ветка, завёрнутая в виде бараньего рога. Двугорбая гора с ледяной шапкой на вершине. Шестилучевая снежинка с правосторонним вымпелом. Рунический знак – «ромб с двумя хвостами» - рыба или ласточка.

Назар Петрович только мельком бросил взгляд на лист и утвердительно кивнул:

-Да-да. Мой отец прошёл всю войну. Два раза был ранен, но всегда догонял свой полк. А в сорок восьмом, уже мирном, его сердце таки догнал непрооперированный осколок. В оставшемся после него кожаном командирском планшете, хранился только пожелтевший листок из ученической тетрадки в косую линейку, на котором простым карандашом, - а, значит, чтобы не размокло и не полиняло, кем-то, но не отцом, – была тщательно, почти продавлена по бумаге аналогичная картинка. И ещё - оловянный крестик. А ведь отец был партийным. Я юнец, но всё равно понял, - для него это было чем-то чрезвычайно важным, но о чём на улицах не кричат. Мама полагала, нечто вроде оберега, но толком ничего сказать не могла. Я и сейчас ничего не понимаю. Дед, когда мы познакомились, сказал, чтобы хранил, и неизменно добавлял: «Даст Бог – откроется! Верь». Если ты, Филин, что-то знаешь… буду благодарен.

Ситуация диаметрально противоположная предыдущей. Там – профессиональная предубеждённость, здесь – последняя надежда. И то и другое чревато непредсказуемыми реакциями. Из огня – в полымя. Илья украдкой вздохнул. Ну, Дед! Король интриганов.

Устроил всем троим проверку при самом знакомстве, что называется на излом! Либо сразу же разбегутся, либо потянутся друг к другу. Ну, что ж, надо попробовать просто не врать.

-Ваша фамилия – Елизаров?

Немного помедлив, Назар Петрович, глядя прямо в глаза Илье – утвердительно кивнул:

-Отчасти. По бабушке… Матери отца.

Илья упреждающе вскинул ладонь.

-Вопросы излишни. Сейчас как раз и пытаюсь вам всё рассказать. Материал объёмный, сковырнуться легко. – Опять немного покопался в своей сумке, достал заранее приготовленные листы озаглавленные - «Искупитель».

И тут Назар Петрович присвистнул.

Илья внимательно посмотрел на него. Взгляд гостя перескакивал с листков Тропинина на стрелки наручных часов: туда сюда, взад-вперёд… И Илья вспомнил эти зеленоватые глаза. Они точно так же тревожно бегали между объёмной папкой докладчика и электронным циферблатом над дверями - в актовом зале «Управления», больше десяти лет назад. Человек, сегодня назвавшийся Назаром Петровичем, тогда восседал в президиуме очередного и бесконечного совещания, как представитель чего-то там административно вышестоящего.

Перед столиком появился Славик, - начал ныть, что им пора ехать. Старички-страннички вопросительно переглянулись. И Тропинин решительно отщёлкнул свои листы обратно в сумку.

-Но сегодня, чувствую, - не судьба. Поздно уже, не так ли?

Назар Петрович по-настоящему колебался. Но, как человек, привыкший принимать и исполнять решения, всё же подытожил:

-Да, да… Пожалуй… Как-то не срастается.

Дальше были обязательные доброжелательные расшаркивания:

«Будете у нас на Колыме…», прощальные разговоры о бытовых мелочах.

Уже в дверях машины Жанна Ивановна пристально посмотрела на Илью.

-А ты ведь с Анной встречался… уже потом… Что, нет?

Тропинин пожал плечами.

-Через месяц, на обратном пути из Уояна, наткнулся на неё, как она уверяла – совершенно случайно, в гостинице Северобайкальска.

Общались уже как закадычные… с неделю, пока у меня были дела на местной нефтебазе. Потом - романтично на бензовозе я унёсся в Усть Кут, и дальше поездом через Братск на запад. В ту зиму ещё два раза был в Прибайкалье – и всегда случайно встречал Анну.

-Ну, и? – профессорша уже открыто давила.

Илья усмехнулся.

-Вы добиваетесь от меня признания, - зачем западный пижон морочил случайной тунгусской девушке голову? Нет? Ну и правильно. Что не случайная – понял ещё в ресторане Улан-Удэ. Про Уоян-то я ей не говорил, – откуда об этом знать даже «шаманке»? К тому же… Кому как не вам знать, что Анна – волчица. Это она уже мне сама честно рассказала.

-Дура! Вот, дура… -Нет. Просто на тот момент ещё совершенно не умела врать. Но уверен, - у неё всё получилось. Чуть позже. Не так ли? Вы же - из аналогичной… программы?

-Пошёл к чёрту!

-Ни пуха, ни пера!

Жанна Ивановна неожиданно задорно рассмеялась, игнорируя всякие дипломатичные рукопожатия, ловко чмокнула Тропинина в щёку:

-Всё у неё получилось! Не волнуйся. Волчатки в надёжных когтистых лапах. Старшенького на следующее лето отправляем на учёбу в Питер.

И она с неожиданной для её возраста грацией харзы-куницы исчезла в машине.

-Как есть, - хищница! Всегда говорил, - исключительная хищница! – в голосе спутника слышалось нескрываемое восхищение.

-Ну, это не совсем то, что вы думаете… Берегите её.

Назар Петрович кивнул.

-Как могу… Кстати, второй волей Деда было, как раз - помогать тебе. Так что, любые вопросы... Всегда готов… Главным образом – финансовые.

Тропинин энергично мотнул головой.

-Средств на дело хватит. Я же только… - из предпринимательства, гори оно синим и негасимым! А халявный жирок убьёт. Однозначно. Не сопьюсь, так обленюсь – и скукожусь.

Проверено. Закон природы. Такое желание Деда предвидел, логично. Но, как говорят станичники – «енто блюдо мы попустим». А вот что на третье?

-Ах, да, - Назар Петрович уже садился в машину, - в этой дедовой ахинеи я вообще ничего не смыслю, поэтому цитирую слово в слово: «Передай ему – Ахилл обязательно опять скоро объявится, засранец». Надеюсь, последнее – не ко мне… - Он шутливо по военному отмахнул кончиками пальцев от незримого козырька.

Но Илье было не до шуток. Ситуация неожиданно менялась в корне. А значит и всё, так солидно спланированное – в тартарары!

Чёрный «мерседес» с лёгким шипом растворялся в пустой ночной набережной - имени «шестьдесят второй армии», - в голове горели последние слова.

Ирмас, замерший подле левой ноги, уже неотрывно, снизу вверх, буравил вопрошающим взглядом: «Ну, ты что замер, хозяин, пошли домой, что ли?» Он - настоящий большой молчун. Голоса, который сегодня подал по хозяйскому требованию, – хватит на неделю. В повседневности они с Ильёй общались только глазами.

Тропинин даже не пользовался командами, которым обучил своего пса, как положено - в собачьем детстве. Просто разговаривал с ним по-человечески. Они переглядывались, - и Ирмас его понимал, как никто из людей. Будто настроенные на одну частоту простенькие детекторные радиоприёмники. И эта «парапсихология» - целиком и полностью собачья заслуга.

В конце зимы позвонила Жанна Ивановна, сообщила, что её спутника уже нет, - оказывается, и он был давно неизлечимо болен.

Вообще, конец тысячелетия оказался лично для Ильи обильным на потери. Один за другим ушли близкие старики, которых он считал своими учителями. В этом нет никакой мистики, - людям свойственно соразмерять свои собственные биологические часы с эпохой.

Так что, с Назаром Петровичем они больше не виделись, и насколько Илья мог судить, тот сознательно не захотел раскрывать для себя фамильную загадку, наверное, полагая, что это уже не его тропа. Зачем излишнее любопытство? Он жил по алгоритму – «принимаю и исполняю решение».



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.