авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 |

«Московский Теологический институт Российской Церкви Христиан Веры Евангельской В.В. Солодовников Основы христианской ...»

-- [ Страница 3 ] --

там и здесь человеческий разум не имел недостатка в высоких вдохновениях, глубоких мыслях и возвышенных произведениях.

Первым выступил Восток и излил на землю потоки света из глубины своего уединенного созерцания;

затем пришел Запад со своей всеобъемлющей деятельностью, своим живым словом и всемогущим анализом, овладел его трудами, кончил начатое Востоком и, наконец, воспринял все его достижения. Но на Востоке покорные умы, коленопреклоненные пред историческим авторитетом, истощились в безропотном служении священному для них принципу и в конце концов уснули, замкнутые в своем неподвижном синтезе, не догадываясь о новых судьбах, которые готовились для них;

между тем на Западе они шли гордо и свободно, преклоняясь лишь перед авторитетом разума и неба, останавливаясь только пред неизвестным, непрестанно вглядываясь в безграничное будущее.

И здесь они еще идут вперед, – вы это знаете;

и вы знаете также, что со времен Петра Великого и мы думали, что идем вместе с ними… Мы живем на востоке Европы – это верно, и, тем не менее, мы никогда не принадлежали к Востоку. У Востока – своя история, не имеющая ничего общего с нашей. Ему присуща, как мы только что видели, плодотворная идея, которая в свое время обусловила громадное развитие разума, которая исполнила свое назначение с удивительной силой… Эта идея поставила духовное начало во главу общества;

она подчинила все власти одному нерушимому высшему закону – закону истории;

она глубоко разработала систему нравственных иерархий;

и хотя она втиснула жизнь в слишком тесные рамки, однако она освободила ее от всякого внешнего воздействия и отметила печатью удивительной глубины. У нас не было ничего подобного.

Духовное начало, неизменно подчиненное светскому, никогда не утвердилось на вершине общества;

исторический закон, традиция, никогда не получал у нас исключительного господства;

жизнь никогда не устраивалась у нас неизменным образом;

наконец, нравственной иерархии у нас никогда не было и следа. Мы просто северный народ, и по идеям, как и по климату, очень далеки от благоуханной долины Кашмира и священных берегов Ганга. Некоторые из наших областей, правда, граничат с восточными империями, но наши центры не там, не там наша жизнь, и они никогда там не будут, пока какое-нибудь планетное возмущение не сдвинет с места земную ось или новый катаклизм опять не бросит южные организмы в полярные льды.

Дело в том, что мы никогда не рассматривали еще нашу историю с философской точки зрения.

Ни одно из великих событий нашего национального существования не было должным образом характеризовано, ни один из великих периодов нашей истории не был добросовестно оценен;

отсюда… странные фантазии, все эти ретроспективные утопии, все эти мечты о невозможном будущем, которые волнуют теперь наши патриотические умы… Серьезная мысль нашего времени требует, прежде всего, строгого мышления, добросовестного анализа тех моментов, когда жизнь обнаруживалась у данного народа с большей или меньшей глубиной, когда его социальный принцип проявлялся во всей своей чистоте, ибо в этом – будущее, в этом элементы его возможного прогресса. Если такие моменты редки в вашей истории, если жизнь у вас не была мощной и глубокой, если закон, которому подчинены ваши судьбы, представляет собой не лучезарное начало, окрепшее в ярком свете национальных подвигов, а нечто бледное и тусклое, скрывающееся от солнечного света в подземных сферах вашего социального существования, – не отталкивайте истины, не воображайте, что вы жили жизнью народов исторических, когда на самом деле, похороненные в вашей необъятной гробнице, вы жили только жизнью ископаемых. Но если вы случайно выйдете из этого небытия в тот момент, когда народ действительно жил, когда сердце его начинало биться по-настоящему, если вы услышите, как шумит и встает вокруг вас народная волна, – о, тогда остановитесь, размышляйте, изучайте, – ваш труд не будет потерян: вы узнаете, на что способен ваш народ в великие дни, чего он может ждать в будущем.

Я сказал только, и повторяю, что пора бросить ясный взгляд на наше прошлое, и не затем, чтобы извлечь из него старые, истлевшие реликвии, старые идеи, поглощенные временем, старые антипатии, с которыми давно покончил здравый смысл наших государей и самого народа, но для того, чтобы узнать, как мы должны относиться к нашему прошлому... Больше, чем кто-либо из вас, поверьте, я люблю свою Родину, желаю ей славы, умею ценить высокие качества моего народа;

но верно и то, что патриотическое чувство, одушевляющее меня, совсем не похоже на чувства тех, чьи крики нарушили мое спокойное существование и снова бросили в океан людских треволнений мою ладью, вынесенную на берег у подножья креста. Я не научился любить свою Родину с закрытыми глазами, со склоненной головой, с запертыми устами. Я нахожу, что человек может быть полезен своей стране только в том случае, если хорошо понимает ее;

я думаю, что время слепых влюбленностей прошло, что теперь мы, прежде всего, обязаны Родине истиной. Я люблю мое Отечество, как Петр Великий научил меня любить его. Мне чужд, признаюсь, этот блаженный патриотизм, этот патриотизм лени, который умудряется все видеть в розовом свете и носится со своими иллюзиями, и которым, к сожалению, страдают теперь у нас многие дельные умы. Я полагаю, что мы пришли после других для того, чтобы делать лучше их, чтобы не впадать в их ошибки, в их заблуждения и суеверия. Тот обнаружил бы, по-моему, глубокое непонимание роли, выпавшей нам на долю, кто стал бы утверждать, что мы обречены кое-как повторять весь длинный ряд безумств, совершенных народами, которые находились в менее благоприятном положении, чем мы, и снова пройти через все бедствия, пережитые ими. Я считаю наше положение счастливым, если только мы сумеем правильно оценить его;

я думаю, что большое преимущество — иметь возможность созерцать и судить мир со всей высоты мысли, свободной от необузданных страстей и жалких корыстей, которые в других местах мутят взор человека и извращают его суждения. Больше того:

у меня есть глубокое убеждение, что мы призваны решить большую часть проблем социального порядка, завершить большую часть идей, возникших в старых обществах, ответить на важнейшие вопросы, которые занимают человечество. Я часто говорил и охотно повторяю: мы, так сказать, самой природой вещей предназначены быть настоящим совестным судом по многим тяжбам, которые ведутся перед великими трибуналами человеческого духа и человеческого общества.

В самом деле, взгляните, что делается в тех странах, которые я, может быть, слишком превознес, но которые, тем не менее, являются наиболее полными образцами цивилизации во всех ее формах. Там неоднократно наблюдалось:

едва появится на свет Божий новая идея, тотчас все узкие эгоизмы, все ребяческие тщеславия, вся упрямая партийность, которые копошатся на поверхности общества, набрасываются на нее, овладевают ею, выворачивают ее наизнанку, искажают ее, и минуту спустя, размельченная всеми этими факторами, она уносится в те отвлеченные сферы, где исчезает всякая бесплодная пыль. У нас же нет этих страстных интересов, этих готовых мнений, этих установившихся предрассудков;

мы девственным умом встречаем каждую новую идею. Ни наши учреждения, представляющие собой произвольные создания наших государей или скудные остатки жизненного уклада, вспаханного их всемогущим плугом, ни наши нравы – эта странная смесь неумелого подражания и обрывков давно изжитого социального строя, ни наши мнения, которые все еще тщетно силятся установиться даже в отношении самых незначительных вещей, – ничто не противится немедленному осуществлению всех благ, какие Провидение предназначает человечеству. Стоит лишь какой-нибудь верховной воле проявиться среди нас – и все мнения стушевываются, все верования покоряются и все умы открываются для новой мысли, которая предложена им. Не знаю, может быть, лучше было бы пройти через все испытания, какими шли остальные христианские народы, и черпать в них, подобно этим народам, новые силы, новую энергию и новые методы;

и, может быть, наше обособленное положение предохранило бы нас от невзгод, которые сопровождали долгое и многотрудное воспитание этих народов;

но, несомненно, что сейчас речь идет уже не об этом;

теперь нужно стараться лишь постигнуть нынешний характер страны в его готовом виде, каким его сделала сама природа вещей, и извлечь из него всю возможную пользу… Не подлежит сомнению, что большая часть мира подавлена своими традициями и воспоминаниями: не будем завидовать тесному кругу, в котором он бьется. Несомненно, что большая часть народов носит в своем сердце глубокое чувство завершенной жизни, господствующее над жизнью текущей, упорное воспоминание о протекших днях, наполняющее каждый нынешний день. Оставим их бороться с их неумолимым прошлым.

Мы никогда не жили под роковым давлением логики времен;

никогда мы не были ввергаемы всемогущею силой в те пропасти, какие века вырывают перед народами. Воспользуемся же огромным преимуществом, в силу которого мы должны повиноваться только голосу просвещенного разума, сознательной воли. Будем помнить, что… благодаря небу, мы не стоим на крутой покатости, увлекающей столько других народов к их неведомым судьбам… что нам позволено надеяться на благоденствие еще более широкое, чем то, о котором мечтают самые пылкие служители прогресса, и что для достижения этих окончательных результатов нам нужен только один властный акт той верховной воли, которая вмещает в себя все воли нации, которая выражает все ее стремления, которая уже не раз открывала ей новые пути, развертывала пред ее взором новые горизонты и вносила в ее разум новое просвещение.

Что же, разве я предлагаю моей родине скудное будущее? Или вы находите, что я призываю для нее бесславные судьбы?

…никогда ни один народ так не бичевали, никогда ни одну страну так не волочили по грязи, никогда не бросали в лицо публике столько грубой брани, и, однако, никогда не достигалось более полного успеха. Неужели же серьезный ум, глубоко размышлявший о своей стране, ее истории и характере народа, должен быть осужден на молчание, потому что он не может устами скомороха высказать патриотическое чувство, которое его гнетет? Почему же МЫ так снисходи тельны к циническому уроку комедии и столь недоверчивы по отношению к строгому слову, проникающему в суть вещей? Надо сознаться, причина в том, что мы имеем пока только патриотические инстинкты. Мы еще очень далеки от сознательного патриотизма старых наций, созревших в умственном труде, просвещенных научным знанием и мышлением;

мы любим наше отечество еще на манер тех юных народов, которых еще не тревожила мысль, которые еще отыскивают принадлежащую им идею, еще отыскивают роль, которую они призваны исполнить на мировой сцене… Наше могущество держит в трепете мир, наша держава занимает пятую часть земного шара, но всем этим, надо сознаться, мы обязаны только энергичной воле наших государей, которой содействовали физические условия страны, обитаемой нами.

Обработанные, отлитые, созданные нашими властителями и нашим климатом, только в силу покорности стали мы великим народом.

Просмотрите от начала до конца наши летописи – вы найдете в них на каждой странице глубокое воздействие власти, непрестанное влияние почвы и почти никогда не встретите проявлений общественной воли. Но справедливость требует также признать, что, отрекаясь от своей мощи в пользу своих правителей, уступая природе своей страны, русский народ обнаружил высокую мудрость, так как он признал тем высший закон своих судеб… (Из статьи «Апология сумасшедшего», 1837 г.) ПРИЛОЖЕНИЕ № 5.

КУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ИНТЕЛЛИГЕНТНОСТИ Г.С. Померанц:

Словом «интеллигенция» сейчас называют слишком много разных явлений. С точки зрения нынешней русской кухни, использующей интеллигенцию как начинку для своих кулебяк, интеллигенция – это фарш, который можно любым способом сварить на пару, изжарить, обвалять в тесте, испечь и, наконец, с перепою жрать сырьем, с кровью, в собственном соку. Но, даже отвлекаясь от этих нарушений законности, понятие интеллигенции очень трудно определить.

Интеллигенция в самой жизни еще не устоялась.

Иванов-Разумник определял интеллигента как критически мыслящую личность. Министр внутренних дел фон Плеве говорил, что «интеллигенция – это та часть нашего образованного общества, которая с наслаждением подхватывает всякую новость и даже слух, клонящиеся к дискредитированию правительственной или духовно-православной власти;

ко всему же остальному относится с равнодушием». Словарь Вебстера расшифровывает слово «интеллигенция» так:

«русские интеллектуалы, обычно в оппозиции к правительству». Были попытки определить интеллигенцию как читателей «Нового мира», как читателей Самиздата, как людей, способных вырабатывать и сохранять собственное мнение, несмотря на любые усилия пропаганды (возврат к Иванову-Разумнику). Во всех этих определениях есть общая черта: проводится граница, и то, что лежит по одну сторону ее, объявляется интеллигенцией, а то, что по другую, – нет.

Получается примерно такая структура образо ванных слоев: 1) кадры, вросшие в государственный аппарат и болеющие за интересы этого аппарата, как за самих себя (потому что они и есть государственный аппарат);

2) мещанство, более равнодушное к общим делам и болеющее скорее за свои мелкие делишки, а также за игрушки, которые ему дают: за «Динамо», за «Спартак»…, за наш национальный престиж (разница между мещанином и «кадром» в оттенках: то, что для одного главное, для другого – второстепенное);

3) интеллигенция, болеющая за то, что не положено, что не подсказано газетой, радио, телевидением.

Эта статическая модель годится для описания современного положения в России… Поэтому приходится строить другую модель:

интеллигенции без границ, интеллигенции как излучения, имеющей свой центр, свой максимум интенсивности, но принципиально не имеющей пределов. Центр интенсивности – это даже не прослойка, а кучка людей, о которых я говорил выше как о пионерах на пути от зверя к Богу. Это очень узкий круг мужчин и женщин, способных самостоятельно открывать вновь святыни, ценности культуры, затоптанные в деловой спешке (открывать или развивать заново, а не только «критически мыслить»). Затем следует относительно широкий круг людей, занятых своими профессиональными задачами, но не способных заниматься ими без внутренней тревоги и страдания за судьбу человечества, нации, угнетенных, культуры, искусства, религии, истины, справедливости, иногда даже одной какой-то ценности при слабой чувствительности к другим (есть интеллигенты истины, интеллигенты справедливости и т.п.). Это, так сказать, «одушевленная интеллигенция» (или собственно интеллигенция, если жестко провести границу).

Дальше следует интеллигенция неодушевленная, в этическом отношении ничем не отличающаяся от мещанства, но более развитая интеллектуально и поэтому способная понять цели и ценности одушевленной интеллигенции и несколько одушевиться ими, если обстоятельства это разрешают, если это не очень опасно и отчасти выгодно. Без потенции к одушевлению можно было бы вовсе не считать ее интеллигенцией, а назвать как-то иначе (специалистами, например;

этот слой Солженицын назвал образованщиной);

но потенция существует. Когда интеллигентность в чести, неодушевленная интеллигенция окружает мэтров снобистским почитанием и вешает в гостиной «Подсолнухи» Ван-Гога. Когда интеллигентность не в чести – усваивает мораль буйвола, строит газовые камеры для упразднения мэтров, а в гостиной вешает что-то вроде «Трех богатырей».

Модель излучения хорошо описывает сдвиги к лучшему, процесс расширения интеллигентности. В рамках этой модели кадры»

постепенно пропитываются интеллигентностью и ведут себя как прочие интеллигентные специалисты, как группа специалистов администраторов. В духовном отношении они ни на что не претендуют. Однако модель № 2 никак не объясняет сдвигов к худшему – к фашизму, например. Почему чуть ли не половина гауляйтеров – бывшие учителя (гимнастики, впрочем). Почему все диктаторы – неудавшиеся творцы, бездарные художники (Гитлер), писатели (Насер сочинил роман), поэты (Сталин, Мао).

Первый из них – ангел, позавидовавший Богу.

Тут нужна еще одна модель – модель грехопадения, модель сужения интеллигентности.

С тех пор как впервые зашаталась традиция и возникло независимое личностное мышление, по страницам истории идут два противоположных типа мыслящей личности. Один видит целое, другой – только частности (группируя их в абстрактные классы). Один пытается осознать традицию («не нарушить, а исполнить»;

нарушить букву, но спасти дух), другой отбрасывает ее.

Один видит в каждом человеке то же, что он увидал в себе, и хочет изменить мир изнутри.

Другой, чисто интеллектуальный, духовно мелкий, делит людей на умных (как он сам) и глупых, и хочет управлять глупыми (для их же блага), как упряжкой коней. Человек для него – все равно что кусок дерева в руках ремесленника, кусок, который можно как угодно обтесать.

Второй тип впервые отчетливо показал себя в древнем Китае (Шан Ян, Хань Фэй), но в нем нет ничего специфически китайского. Можно обнару жить его в… Платоне, авторе «Пира»: он же, как известно, автор «Государства» – первой тоталитарной утопии Средиземноморья… Победа интеллигенции над традицией – это возможность новой, более высокой степени свободы и нового, более страшного рабства.

Интеллектуальная свобода – что-то вроде атомной энергии. Она может служить и добру и злу, может спасти мир и погубить его.

Надо сознавать этот риск, на который идешь, отстаивая дело свободы… Таким образом, я рассчитываю на интеллигенцию вовсе не потому, что она хороша.

Интеллигенция, как и все человечество, не избежала первородного греха… Но только интеллигенция способна ориентироваться в нынешнем сложном обществе. Святая простота не разберется в обстановке и опять принесет «вязанку дров, как лепту, на костер» (Ф. Тютчев.

«Гус на костре»)… Остается подставить интеллигенции зеркало и показать ей, какая она есть. Духовная незащищенность, отказ от привычных ориентиров во времени и в вечности, опора только на самого себя, на свою собственную глубину – все это утомляет, становится невыносимым;

от этого хочется бежать, как от чумы, от холеры, от сифилиса;

вселиться в семипудовую купчиху и по верить во все, во что она верит. Добрая половина образованного общества готова ухватиться за что угодно. Лишь бы был твердый человек, твердый принцип, твердая традиция. Гомункулизм, сталинизм и прочее – все это частные случаи, отдельные нарывы, а болезнь крови – в неспособности обрести Царство Божие, которое внутри нас.

Человек, потерявший ориентацию в линяющем мире, только очень редко схватывается за то, что само по себе вечно. Чаще он привязывается к руководству людей… Еще чаще привязываются к примитивам, не порвавшим еще с целостностью жизни, – к народам, племенам, животным.

Все это отчасти хорошо. Можно многому научиться у простых, не испорченных высшим образованием людей, у животных, у деревьев, у облаков. У моря – его широте. У деревьев – их осанке, их стремлению к свету. У птиц – их инстинктивной способности отвечать солнцу. У животных – безыскусности крика и движения. У архаических племен и народностей – внеличной соборной мудрости...

Но... тут есть некоторые «но». Страсть к примитивному имеет и свои патологические формы. Наиболее свободна от них любовь к природе, к животным. Друзья говорили мне, иногда в шутку, иногда всерьез, что собаки или кошки гораздо лучше людей. Но никто из знакомых мне кошатников или кошатниц не орал в марте, как кот, и никто из знакомых собачников не вырывал у соседей кость изо рта. Есть какой-то незримый порог, мешающий человеку встать на четвереньки. Как-то само собой получается, что у деревьев, у собак и кошек учатся тому, что обогащает нашу человечность, а не портит ее.

Любовь к народу в этом смысле гораздо опаснее.

Никакого порога, мешающего встать на четвереньки, здесь нет… Миф о народе был основательно разрушен в «Белой гвардии» М. Булгакова, в столкновении народа без интеллигенции с интеллигенцией без народа. В «Собачьем сердце», если перевести гротеск на язык социологии, вносится разъяснение: народ хорош, пока он неподвижен, не втянут в историю, остается патриархальным Шариком. Взбаламученный, взбунтовавшийся народ теряет свою душу… «Не приведи Бог увидеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный» (А. Пушкин. «Капитанская дочка»).

И все же миф о народе пытаются возродить… Чувство единства с миллионами ободряет, как сто грамм перед атакой. Но что потом? Потом интеллигенты, облачившиеся в пролетариат, в народ и прочие сермяги, истребляли интеллигентность в себе и вокруг себя во имя своего фетиша... Интеллигенция не может проходить мимо политических событий, затрагивающих ее нравственное чувство. Но всякое политическое выступление есть политика.

Как бы ни был этически окрашен первый политический шаг (демонстрация, протест), политика имеет свою логику (так же как наука, искусство, воспитание детей и т.п.;

каждое требует человека целиком). Погрузившись в политику с головой, интеллигенция неизбежно приходит к отказу от того, что ее толкнуло в политику, – к утрате сознания, что есть ценности более высокие, чем любая политическая победа или поражение. Особенно опасно положение интеллигенции в стране, где ее и близко не подпускают к власти. В нормальных для развитых стран условиях ученый, писатель, режиссер просто не хочет стать министром, ему больше нравится его собственная работа. А запретный плод сладок. Пытаясь схватить его, часть интеллигенции совершает внутреннее грехопадение, превращается в политическую контр-элиту. Этот процесс довольно хорошо прослеживается в истории России, и нет никаких гарантий, что он не повторится.

Первый шаг к метаморфозе радикальной интеллигенции – возникновение типа героя, слегка охмелевшего от собственной смелости и в иные минуты чувствующего себя (хотя еще не сознающего) по ту сторону обывательского добра и зла. Постепенно борцы с деспотизмом присваивают себе права деспотов и начинают обращаться с обывателями примерно так же самодержавно, как сатрапы. Разумеется, обыватель этого вполне заслуживает. Его трусость, его раболепие воспитывают деспотов.

Но герои не замечают, что структура общества, таким образом, увековечивает себя: само отрицание старого становится его повторением.

Что менялось? Знаки и возглавья?

Тот же ураган на всех путях:

В комиссарах дух самодержавья, Взрывы революции в царях...

М. Волошин.

В странах Африки эта кинолента крутится с повышенной скоростью. В 18 лет Нума Помпилий – студент с головой, полной освободительных идей;

в 20 – министр, в 22 – ставит в своем дворце золотую ванну, в 24 – тирана свергают. В такой легкости есть свое преимущество: меньше трупов. В России или Китае драма разыгрывается всерьез. Из одних расстрелянных можно было бы составить несколько новых африканских государств – членов ООН...

Как бы ни угнетали интеллигенцию, как бы ее ни распинали, основное ядро ее, по-моему, не должно стремиться к власти. Идеальным политическим представительством этого ядра была бы ассоциация, обладающая прессой, но принципиально не участвующая в работе власти, по крайней мере – исполнительной. Политическая форма существования, максимум влияния интеллигенции могут быть достигнуты не захватом власти и даже не борьбой за власть, а диалогом с властью, диалогом, в котором интеллигенция может формулировать и высказывать принципы, определяющие деятельность власти, и время от времени оказывать ограниченную поддержку тому или иному деятелю (группе деятелей) получше других… К несчастью, в сверхдержавах… интеллигенция бессильна (или по крайней мере очень слаба).

Политика здесь в плену у машины всемирного господства, у идеи престижа. Единственная заслуга сверхдержав – то, что они уравновешивают друг друга. Самое лучшее, что Россия и Америка могут сделать, – это сдерживать Китай. А малые страны пусть идут своим путем. Некоторые из них со хранили возможность коллективной доброй воли, сдвига к чему-то лучшему, к выходу из всемирно исторического тупика, в который мы зашли. Надо по крайней мере не мешать им… Интеллигент может пытаться ассимилироваться в массе, но масса великодержавных мещан никогда не признает его за своего и при первой возможности вытолкнет – так, как были вытолкнуты из РСДРП ее основатели. Только сплотившись в своем одиночестве, интеллигенция может чего-то добиться и для себя самой, и для всех. В конечном счете, интеллигенция должна выйти за свои рамки, захватить, просветить массы. Но прежде чем посолить, надо стать солью;

прежде чем просвещать, надо стать светом, перестать быть человеком массы, перестать быть частицей тьмы… Не поняв Царствия Божия, которое внутри нас, и перестав верить в Царствие Божие на небе, народы развитых стран за последние века если и верили во что-то, то разве только в лучшее будущее. Но в наш век и эта вера заколебалась.

Сама идея лучшего будущего, помимо вероятности ее осуществления, встретила возражения и нападки. Будущее будет, нет ли, говорят современные Иваны Карамазовы, а настоящее слишком часто приносилось ему в жертву. И стоит ли эта гармония сегодняшних, настоящих слез?

Падая с неба или с сияющих вершин, люди схватились за народность – и попали в плен к ней.

Будет ли, нет ли Царствие Небесное или светлое будущее, но мысль о нем давала точку, с которой можно было взглянуть на свой народ, как с горы, и сказать: есть две нации в каждой нации. Есть Герцен, и есть Пуришкевич... А с позиции народности все кошки серы… Бороться с отечественными пороками, стоя целиком на отечественной почве, так же просто, как вытащить себя за волосы из болота… Это – задача для барона Мюнхгаузена… Или самоутешение для мещанина, который, в сущности, своими пороками совершенно доволен и никуда из своей миргородской лужи не хочет.

То, что называют национальным характером, – сложная структура, которую можно членить на несколько пар типов, черт. Есть русские черты, идущие от богатырских эпох или сторон русской истории – широта, удаль, беззаботность (я включаю сюда и беззаботность, хотя от нее было и будет много несчастий: в ней есть что-то для меня глубоко привлекательное). И есть русское холуйство, русское хамство. Есть черты, складывающиеся в церкви (женская кротость и всепрощение), и черты, складывающиеся на конюшне. Как все это соберется вместе? На войне, когда начальство разрешает быть храбрым, русский мужик расправляется и становится человеком. В мирное время, когда начальство ему этого не дозволяет, он теряет уважение к себе, подлеет, пьет, спьяну куражится...

Чтобы в самом деле подняться, надо возненавидеть собственную скверну. И полюбить что-то получше: Бога, идею... Тогда народ действительно взлетает, и следами его остаются такие слова, как «осанна», «аминь»… Из двух великих народов древности, заложивших основы нашей культуры, один осудил Сократа (за безнравственность), другой распял Христа... Как это получилось? Может быть, потому, что оборотная сторона народа – масса? И глас народа – глас Божий, глас массы – голос осла?.. Может быть, весь смысл народа в том, чтобы сопротивляться крупным переменам?

Сопротивляясь Шан Яну, он прав. Сопротивляясь Христу, он грешен. Но сам по себе он никого не рождает. Он только хранит, и то не очень хорошо.

Какой пророк был доволен своим народом?

Какой пророк не бичевал его? Не говорит ли довольство своим народом о глубоком духовном упадке, об утрате самого томления по духовной глубине? То, что у нас обычно называют народом, совсем не народ, а мещанство. Это мещанство хочет называть себя народом, подчинить себе интеллигенцию, заставить ее относиться к себе как к норме или образцу….

Народы должны преобразиться, ветхий Адам должен умереть...

(Из эссе «Человек ниоткуда», 1967, 1969 гг.) ПРИЛОЖЕНИЕ № 6.

КУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА СОВЕТСКОГО И ПОСТ-СОВЕТСКОГО МЕНТАЛИТЕТА М.Н. Курочкина:

В последнее время много говорят о «духовности», вернее, о бездуховности, подразумевая в противовес этому наличие некой духовности. Складывается впечатление, что у людей, часто употребляющих этот термин, весьма смутное представление о том, что же такое духовность. А между тем это весьма неоднозначное понятие. Духовность бывает разной природы. Духовность – это своего рода закваска, которая заставляет бродить или жить всю массу теста. Все в человеческой истории, что возвышается над обыденностью, великое прекрасное и великое ужасное, имеет в своей основе духовность…: духовность демократических завоеваний Америки, духовность инквизиции, духовность фашизма, духовность Ренессанса, духовность советского периода истории. В основе всех этих событий, процессов – духовность, но как различна природа этой духовности.

Еще в Писании сказано о необходимости различения духов. Я полагаю, что все воздыхания последнего времени о некой духовности основаны на представлении о наличии идеальной духовности, которое, скорее всего, проистекает от выведенного из евангельских истин понятия святодуховности. Что же такое святодуховность – тема для отдельного разговора. Стоит добавить, пожалуй, лишь несколько слов для ясности.

Существует в иерархии мироздания и иерархия духовности… В этой иерархии святодуховность, или Дух Святой, занимает высшее положение.

Отсюда следует, что существует и «низшая духовность».

Поговорим теперь о духовности советской.

Советская история началась с гуманистического импульса в умах и душах революционно настроенных людей задолго до конкретного воплощения. Для остроты восприятия темы о духах нашего времени оставим в покое политический, социальный, культурный и экономический факторы. Сосредоточимся на духе.

Итак, исходный импульс советской истории – это гуманистические представления революционеров. Гуманизм как определенная система ценностей является порождением эпохи Ренессанса… Русские революционеры были разными людьми – встречались среди них и атеисты, и люди верующие, но в целом гуманизм русских революционеров был светским… Он был овеян определенной романтикой, и основной его темой являлась справедливость: компенсация несправедливости, завоевание справедливости, справедливость почти любой ценой;

в дальнейшем это переросло в принцип – цель оправдывает средства. Тема справедливости не была случайной. Прежде всего, в ней чувствуется национально-культурное наследие (национальное следует понимать не как зауженно русское, а как широкое, синтетическое, российское) – это любимая «народная» идея, идея о «несправедливой приниженности нравственно чистого народа». Это своего рода неизжитый комплекс вины за крепостное право, за рабство, отмененное всего лишь сто с лишним лет назад. В то время как Кьеркегор писал, что «человек качественно отличается от других животных видов... тем, что личность, единичный, выше рода» (полагая основной задачей человека как личности «возвыситься над множеством»), в России существовало буквальное рабство. Такое положение дел создавало внутреннее противоречие между идеальным и реальным и производило колоссальное психологическое напряжение. Этот «skeleton in the cupboard» (англ.

«скелет в шкафу») придал излишнюю, а, может, во многом и ложную патетику самому понятию народа. Было понятие о том, что народ – это совокупность личностей, ярких, представительных, личностной аристократии, независимо от сословной принадлежности, куда входили и дворяне, и крестьяне, где единственным критерием мог служить только творческий дух. Но такое восприятие народа не привилось в массовом сознании, а для тех, кто об этом задумывался, стало популярным представление о народе как о совокупности людей, которые живут хуже, чем я, или о патриархальном народе, то есть народ воспринимался как роевое начало.

У темы справедливости, конечно, были и социально-бытовые причины, и причины личные, психологические, которые можно весьма обобщенно свести к вопросу, почему люди в силу определенных внутренних оснований предпочитают жить не здесь и сейчас, а в некоем сконструированном ими самими будущем, причем, весьма относительном, еще без четко прорисованных стен на фундаменте, мысленно заложенном в землю.

Борьба за справедливость постепенно стала принимать экстремистские формы. Политическая речь Ленина – это «ругачая» речь, в которой превалирует пафос ругани, импульс раздражения.

Хозяевами земли были объявлены плебеи, то есть люди с железными жилами и ограниченным сознанием. Аристократ в такой ситуации не мог себя почувствовать хозяином положения, ему следовало бы тогда деградировать в состояние «железных нервов», а это состояние плебейское, грубое. Я имею в виду не аристократию выучки и происхождения, а аристократизм восприятия мира, состояние универсального интереса, открытости, это не интерес к чему-то отдельному, а ко всему, что присутствует в мире. Такой интерес уничтожает агрессию. У большинства же людей есть только фрагменты интереса, что порождает неконтактность с другими людьми, носителями других фрагментов интереса, а это и есть начало войны. Быстро начавшийся процесс репрессий в течение довольно короткого времени способствовал вымыванию мозгов из большевистской партии и окружения, на которое она могла опираться.

Теперь непосредственно перейдем к распознаванию духов, порожденных данной борьбой, так как это наиболее верное средство к постижению реальности, ибо все остальное либо мифологизация, либо идеологически подготовленная версия революции, а портреты вождей – как наскальные изображения, да и то искаженные.

Один из самых сильных советских духов – это дух агрессивности. Агрессия – это гипертрофированная форма защиты.

Необходимость защищаться возникает под действием двух факторов: первый – объективный, наличие угрозы в несовершенном мире, второй – субъективный, чувство собственного несовершенства, хрупкости, которая нуждается в замкнутом, огороженном пространстве.

Совершенство не нуждается в защите, потому что не боится агрессии со стороны несовершенства.

Несовершенного боится только несовершенство, и чем больше степень несовершенства, тем более без разбора оно всего боится. Переживание ненадежности жизни – самое большое человеческое страдание. Поэтому большинству людей нравится жестокость и жесткость по отношению к другим, это приравнивается к наведению порядка. На фоне экономического благоденствия – это агрессия, с которой можно жить, а на фоне разрухи такое наведение порядка превращается в необходимость для этого большинства.

Одна из причин победы большевистской революции заключалась в том, что это была победа жесткой, узкой доктрины над первобытным хаосом зарождающегося плюралистического, а значит, открытого общества начала XX века. Это был действительно хаос – хаос идей, представлений, культурных и духовных тенденций, именно хаос, то есть некоторое беспорядочное смешение и неупорядоченное движение, так как страна только начала освобождаться от жесткой самодержавной доктрины. Конечно, изнутри этого хаоса трудно было разглядеть его позитивный смысл. У большинства людей отсутствует историософское видение, способность взглянуть на события с высоты птичьего полета, а есть только ужас от того, что хаос может все смести на своем пути.

Таких людей оказалось немало. Результат – победа жесткой, узкой доктрины, логически обоснованной, исключающей открытые вопросы.

Именно поэтому более других пострадала интеллигенция, ибо открытые вопросы являются предметом ее внимания.

По существу, это была победа узкой, логически замкнутой доктрины, избавляющей от необходимости личной ответственности каждого человека в решении вопроса, в чем смысл жизни.

Все стало яснее ясного. Смысл жизни в том, чтобы построить «наш новый мир», в котором «кто был ничем, тот станет всем». И никаких вопросов – зачем, почему, никаких вопросов, в ответ на которые нельзя отдать конкретное распоряжение, никаких вопросов, ответ на которые может быть неоднозначным по своей сути.

Доктрина была настолько узкой, что у большевистской партии не нашлось достаточно вразумительной программы, кроме необходимости завоевания власти. Не потому ли на протяжении истории у партии не раз возникала необходимость менять курс в соответствии с существующей ситуацией, не потому ли в нашем законодательстве не существовало определения, что такое «антисоветский»? Определение «советский», означающее того, кто железной рукой держит власть и устанавливает порядок, как-то не состыковывалось с не умершим еще гуманистическим романтическим пафосом.

Налицо было несоответствие, как у «старых большевиков»: воля – чистая, а дела – грязные.

Узость доктрины вызвала строгую необходимость отмежеваться от всего остального мира, не оставляя при этом надежды в дальнейшем, окрепнув, переделать весь мир на свой лад (лозунг о мировой пролетарской революции).

Так родился дух советской агрессивности. И когда внешняя угроза перестала существовать после победы над интервентами и Белой гвардией, дух агрессивности потребовал себе пищи, и тогда появилась угроза внутренняя – контрреволюция, а затем и незримая – враги народа. Врагами народа мог быть кто угодно, а в дальнейшем, наверное, и что угодно – интеллигенция, военные, евреи, врачи, нацмены (представители любой национальности) – все и всё, к чему можно было предъявить обвинение по существовавшей в уголовном кодексе СССР статье об антисоветской агитации и пропаганде, при отсутствии определения, что такое «антисоветский». Образ врага – это своего рода утешение, спасение от черной бездны, в которую все рушится и нет виновного… Советская агрессивность была всегда направлена в обе стороны – вовне и вовнутрь.

Было одно исключение, когда недоверчивый Сталин поверил Гитлеру в 1939 году, признав, вероятно, что-то родственное в агрессивности узкой, супер-замкнутой доктрины фашизма. А так, на протяжении всей советской истории у нас были большие и малые враги, среди них периодически оказывались и бывшие друзья. Эта агрессивность постоянно поддерживалась гонкой вооружения и идеологическим воспитанием, которое покоилось на трех китах – неоспоримых преимуществах нашей жизни вплоть до чистого вымысла, намеренном сгущении красок, вплоть до искажения событий, касающихся всякой иной жизни, а также шпиономании. Такое селекционное воспитание не могло не дать плодов: для многих советских людей агрессивность стала формой мироощущения – агрессивность в личных отношениях, во всяких второстепенных человеческих контактах, в творчестве, в способе думать.

Дух агрессивности породил не менее значительный для нашей жизни дух репрессивности. Репрессии в нашей стране приняли форму упреждающего удара – пресекать гораздо суровее, чем требовала сама существующая причина, пресекать по одному только подозрению о возможности существования причины. Особенно четко просматривается это в двух областях нашей жизни – в медицине и в воспитании. В нашей медицине глубоко укоренились шоковые методы лечения – особенно это видно на примере психиатрии и онкологии:

инсулиновые шоки, химиотерапия, хирургия, облучение – все это более популярно, чем терапия щадящая, связанная с продолжительным уходом.

Или другой пример: попробуйте заикнуться о том, что аппендицит нужно лечить, а не вырезать. У большинства наших врачей четко выработанный стереотип: единственный способ лечения аппендицита – хирургическое вмешательство. А ведь это вещь не невинная.

В воспитании дух репрессивности имеет еще более уродливые формы. Одна воспитательница детского сада рассказывала с явной гордостью о своей «педагогической находке», позволившей ей добиться безукоризненной дисциплины: она за провинность одного наказывала всех, и со временем дети стали следить друг за другом сами.

Сразу после института я два года работала в школе. В соседнем классе со мной трудилась учительница, которая позволяла ученикам, первым выполнившим задание, следить за дисциплиной остального класса, составлять для нее список ребят, занимавшихся списыванием. А в самой школе были созданы дисциплинарные батальоны из учеников, каравшие, с позволения старших, нарушителей на переменах. У них отбирали дневники и заносили в «черные» списки, которые зачитывались на общей линейке.

Во время психологических консультаций родителям, находящимся в конфликте с детьми подростками, я обнаружила, что чаще всего родители называют следующие приемлемые для себя в этой ситуации средства борьбы с непослушными – милиция, психиатр и...

гинекологическое обследование для установления девственности своей дочери. И надо заметить, что во всех этих случаях люди действуют по своей воле.

Весьма могущественным духом советской действительности является дух обобществления – он воплощается весьма разнообразно, но по сути это всегда воля к усреднению, выравниванию, разрушению индивидуальных особенностей (как будто можно сохранить индивидуальность, разрушив ее индивидуальные особенности), иными словами – посягательство на личность. Дух обобществления – это атеистическое представление о справедливости, понимаемое как усредненное тождество на горизонтальном уровне… Усредненное тождество, называемое в советской действительности равенством, – это одинаковые люди в одинаковой одежде, с одинаковыми представлениями, живущие на одинаковой жилплощади, одинаково работающие за одинаковую зарплату. Правда, практические соображения заставили отойти от «уравниловки», но дух ее в сознании сохранился как идеальная норма.

Дух обобществления весьма враждебен к личности, к самому существованию личного в противовес серой заурядности и ко всякому проявлению личностного. У нас всегда не любили личную жизнь, у нас был примат общественного над личным, у нас не любили личных заслуг, личной собственности, личных усилий – ко всему этому было отношение, как к грязному белью, которое надо прятать, когда приходят гости.

Жизнь была коммунальной, частной жизни не было, каждый мог влезть в личную жизнь другого запросто, по-партийному.

Общество стремилось подавить личность, начиная с детского сада. Детский сад, школа, армия, нормы ГТО, прописка, возможность сделать карьеру только при условии вступления в КПСС, возможность поступить в аспирантуру только при условии сдачи экзамена по марксистско-ленинской философии, даже если вы собираетесь стать врачом, а не философом, и многое, многое другое, – все но, имеете взятое, было направлено на усреднение личности, как будто возможно воспитать личность без права и возможности реального выбора.

Усредненная личность есть личность очень не свободная, ибо исходные данные свободы – возможность неповторимого пути. А с усредненной личности всякую неповторимость пытались снять, как стружку. И если личность смирялась с этим, то от личности оставался только полуфабрикат. Сейчас в такого рода «смирении»

пытаются найти оправдание за свою глухоту к преступлениям. У нас любят восклицать: «Мы не знали о тех ужасах, что у нас творились». А разве вы очень хотели знать? «Нас обманывали». А разве вы не сами безоговорочно верили? «Нас унижали». А разве вы предпринимали что-нибудь, чтобы защитить свою честь? Конечно, нельзя от людей требовать героизма, тем более, что в те времена каждого человека рассматривали словно в лупу, словно он под следствием… Духи насильственного объединения, породившие скученность коммуналок, сделали и семью, эту ячейку государства, больным органом.

Нормальных семей почти не было, хотя разводов было меньше, но не потому что люди хотели жить вместе, а потому, что люди отдавали себя во власть более сильных духов аскетической коллективизации.

Был великий страх непослушания системе, который поглотил малые страхи. Достаточно было подчиниться системе, и человек освобождался от всех малых страхов. Сталин – это аккумулятор страха, при нем страх стал «праздничным», он так напугал, что даже вызывал любовь у советских людей, потому что человеку нравятся сильные чувства, а страх как раз одно из самых сильных чувств, испытываемых человеком… При Брежневе этот страх стал привычным опасением, как домашний бульдог. Человек знает, что эта собака страшная, но она уже приручена.

Звериный, страшный оскал страха был только при Сталине.

Конечно, не все люди одинаковые, и у нас есть герои, которые в чудовищных условиях сохранили и отстояли личностное достоинство.

Именно благодаря этим людям в стране началось медленное движение обновления, это они удержали телегу на краю пропасти – А. Сахаров, А. Солженицын, генерал П. Григоренко, А.

Марченко, Л. Богораз, отец А. Мень и многие, многие другие, в том числе никому не известные подвижники, в разных областях и каждый по своему.

Я прочитала самое значительное из произведений А. Солженицына, «Архипелаг Гулаг», кажется, в 1975 году, когда оно было издано на Западе и с большими опасностями переправлено в Союз;

получила книгу на короткое время… В то время находились люди, которые хранили и давали почитать эту книгу, служившую своего рода эталоном антисоветскости, за одно ее хранение грозили репрессии. Существовало такое определение – «хранение с целью распространения». Находились все же люди, которые искали знания, правды, кто политической, кто исторической, кто научной, кто духовной. Они создали контр-реальность, где была предпринята попытка защитить часть внутреннего мира человека, которую травили и выжигали. Они создали некое контр-измерение, где могли находиться люди, которых существующая действительность исторгала и преследовала.

Большинство же людей позволяло с себя снимать личностную стружку, становясь рабами.

Были рабы, которые любили своих тиранов, потому что тяжело брать ответственность за свою собственную жизнь;

были люди, которые жили и трудились, как рабы, с затаенной, почти неосознанной ненавистью к хозяину, к государству, к «слугам народа». А рабский труд – это самый непроизводительный труд, труд, за который не несешь ответственности, так как ничто никому не принадлежит. Люди не работают, а функционируют, формально исполняют свои обязанности и тогда, когда кладут асфальт, и собирая самолет, и делая операции.

Такое селекционное воспитание дало соответствующие плоды. Большинство наших людей сохранило лишь «личностные атавизмы» в виде амбиций и в виде зуда иметь большой товарный выбор. Чаще всего это единственные личностные характеристики в общей массе людей.

Воплощенный дух обобществления обернулся неуважением людей друг к другу, доходящим до буквального хамства и чудовищного непрофессионализма: у нас работают врачи с профессиональным образованием, но не профессионалы, у нас работают учителя с дипломами, но без реальных умений. У нас ужасающе не профессиональны политики и журналисты (за очень редким исключением), у нас очень непрофессиональное телевидение, когда ему нужно не исполнять идеологический заказ, а просто работать для зрителей, – это особенно очевидно, когда пытаются создать на американский лад шоу бомонд… Наши женщины часто выступают в платьях не для сцены, скорее это одежда для дорогой проститутки, которая принимает клиентов… Эта ситуация отягчается духом рабского отношения к труду и духом мстительности.

Общество состоит из рабов, которых наплодила тоталитарная система. Освобожденные рабы не могут заниматься предпринимательством, они либо собираются в шайки и работают на хозяина, либо впадают в состояние комы или депрессии.

Их невозможно вдохновить, они ждут сильной руки, которая бы… построила в стройные ряды и повела снова к «кормушкам». Поэтому ставку надо делать на тех, кто не утратил дух свободы, а для остальных нужна социальная программа. Это так же важно и для тех, кто еще не научился быть свободным, но уже отвык быть рабом...

Дефицит… духа действия, – это также эффект советской власти, при которой собственно действие, любое действие, расценивалось как антисоветское, потому что нужно было только реагировать, только исполнять предписание;

членам политбюро было предписано одно, а простым людям – другое… Культивировалась система предписанных реакций, потому так сложно сейчас: ведь свобода строится на вырастании из реакции в действие.

Все это создает постоянную угнетенность, которая психологически разрешается вымещением на других. В нашей стране это приняло уникальную форму «дедовщины»;

имеется в виду не только армия, это все сферы нашей жизни, когда любой при первой же возможности вымещает на любом же, попавшем под руку, за унижение всей своей жизни, но везде со своей спецификой: на почте, в прачечной, в больнице, на железной дороге, в городском транспорте. У нас страна народных мстителей, партизан, карающих друг друга. Люди очень страдают, когда на себе ощущают мстительность других, но это не мешает им отвечать тем же любому, встретившемуся на пути.

Еще один очень важный дух нашего советского бытия – это дух однозначности восприятия. Масса усредненных лиц привыкла жить в четко очерченном пространстве, лишенном сакрального элемента таинства жизни. Все в этом пространстве конкретно, материально и...

однозначно. У наших людей существует черная и белая психология: если некто не друг, то он – враг, которого нужно ненавидеть;

если сейчас мы живем хорошо, то, значит, в прошлом году жили плохо, ведь эту жизнь мы зачем-то завоевывали. А если сейчас мы живем плохо, то, значит, раньше, когда-то, до революции, жили хорошо. Хотим жить только так, как раньше! Создается впечатление, что у таких людей сохранилась всего лишь одна извилина и движение мысли возможно лишь по прямой, в ту или иную сторону.

Все эти духи не являются порождением советского времени, но именно в советское время они приняли законченные формы, тела и сгруппировались именно в таком составе, и тот, кто открывает свою душу этим духам, становится советским, в самом худшем смысле этого слова.


Идеальное советское, связанное с гуманистическим устремлением к всеобщей справедливости, умерло, осталось лишь атеистическое советское. И если мы хотим изменить нашу жизнь, надо избавиться не от одного из этих духов, а от всех вместе.

(Из эссе «Homo Sovieticus», 1993.г.) ПРИЛОЖЕНИЕ № 7.

КУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ФЕНОМЕНА РУССКОЙ РЕЛИГИОЗНОСТИ А.В. Сергеева:

…на протяжении почти тысячи лет религиозность составляла сердцевину русского архетипа... Православная церковь имеет большое значение в жизни российского общества. Конечно, сила ее подорвана и вряд ли она будет в дальнейшем играть такую же роль, какую имела до революции 1917 года. Однако в отличие от других общенациональных институтов церковь располагает высоким уровнем общественного доверия. Во всяком случае, по результатам опросов общественного мнения, 54% (больше половины) опрошенных заявили о своей приверженности православию… Более точных данных мы не можем представить: в конце концов, существует свобода совести, но можно передать атмосферу...

В этом плане можно напомнить репортажи по ТВ, когда перед телекамерами, неумело крестясь, со свечой в руках позировали политические деятели первой волны демократии… Из этого эпизода все понимают, что церковь больше не преследуется в России, как это было на протяжении 70 лет. Более того, в политическом «бомонде» стало модно ходить в церковь, креститься, венчаться и отстаивать многочасовые литургии. Возможно, эти действия были рассчитаны главным образом на СМИ, чтобы смягчить образ правителей, которые от этого как бы становились ближе к народу… Тот факт, что чуть ли не половина россиян считает себя приверженцами православия, и что стало модным носить на шее православный крест, не означает возвращения религиозного сознания.

Вера все-таки передается воспитанием – с молоком матери, с последним и взглядом умирающего деда, а не по решению бывшей партийной номенклатуры. Однако даже если предполагать, что бывшая глубокая религиозность русских в результате жестоких преследований уничтожена, то все равно в их сознании она не исчезла бесследно, а сохранилась хотя бы в языке.

Например, каждый человек (неважно – верующий или атеист) десятки раз в день произносит «спасибо», и при этом бессознательно формально обращается к Богу, прося помочь ему и спасти: в средние века благодарность произносилась как «спаси (тебя) Бог».

А как русские выражают свое недоверие или презрение к нечестному человеку, который потерял совесть и хочет обмануть другого? Они говорят: «Побойся Бога», «Креста на тебе нет».

Значит, «крест» в русском сознании – синоним слова «совесть», человеку «с крестом» можно доверять, крест – это как бы гарантия того, что он «свой» и не сделает тебе плохого.

Все оттенки сильных эмоций, в том числе и восторг, и ужас, и восхищение – все это выражается с помощью присловья «Господи, Боже мой!» Интересно, что западный современный человек, произнося то же самое на своем родном языке, кажется сам себе манерным или находится в состоянии аффекта. Короче говоря, в устах западного человека лишнее поминание Бога выглядит не совсем натурально. Для него это – архаизм или позерство, а для русского же человека – привычная эмоциональная скороговорка особенно в речи женщин.

Не вдаваясь в теорию, можно отметить конфессиональные особенности православной церкви.

Во-первых, православие – по сравнению с католицизмом – более домашняя, народная религия… Во-вторых, в современных условиях русское православие более архаичная и традиционная религия: молитвы произносятся на старославянском языке, непонятном даже для образованных людей.

В-третьих, православие содержит довольно суровые предписания: нельзя входить в церковь в неподобающей одежде и макияже, женщине нельзя носить брюки, голова ее должна быть покрыта платком или шарфом, в любую жару ее тело должно быть прикрыто. Об этом не будет лишним знать, если вы захотите поближе познакомиться с православными службами:

вполне возможно, что русские «бабушки» весьма активно напомнят вам о правилах.

Кроме того, почти половину дней в году русские православные едят постную пищу, т.е. без мяса и животных продуктов. А накануне Пасхи в течение семи недель следует особенно строгий пост. Многие русские следуют этим традициям не только из религиозных, но и из гигиенических соображений...

И, в-четвертых, присутствие во время русской литургии будет непривычно иностранцу:

с одной стороны, теплая атмосфера, прекрасные иконы и необыкновенное пение приведет… в восхищение. Но, с другой стороны, в русской церкви нельзя сидеть во время службы и пребывать в комфорте. В течение нескольких часов молящиеся стоят, кланяются в пояс.

Может смутить обычай целования икон многими молящимися. …знайте, что не стоит целовать лик, изображенный на ней! Это будет воспринято… как святотатство. В XVII веке во время польской интервенции, например, Марина Мнишек, жена Самозванца, по незнанию поцеловала на иконе Божию Матерь в губы, и этот эпизод мог бы стать в ее жизни последним: в православной традиции принято прикладываться к краю образа или окладу.

В-пятых, стоит напомнить о напряженных отношениях между православием и католичеством. Само слово «православие»

образовано при переводе на русский язык греческого слова «ортодоксия» и приобрело смысл «верное учение». Тем самым византийское или восточное христианство противопоставлялось западному (католическому). Таким образом, русские, по их собственном мнению, более «правильно славили Бога», чем другие. Отсюда особое отношение к «другим» христианам… И последнее. Традиции русского православия таковы, что все том числе и преуспевшие в бизнесе люди, по совести должны жертвовать часть своего дохода или на дела церкви, или сиротам и нуждающимся. В этом-то и состоит секрет полного преображения внешнего вида крупных городов России. Тот, кто видел России последний раз хотя бы 10 лет назад, не поверит своим глазам при виде блистающих золотом и роскошным убранством многочисленных храмов (и не только православных)… Часто вся эта красота – не от щедрости или взрыва патриотических чувств государства и его чиновников. Все создано на церковные пожертвования и средства многочисленных преуспевших людей.

(Из книги «Русские: стереотипы поведения, традиции, ментальность», 2007 г.) ПРИЛОЖЕНИЕ № 8.

КУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ДЕМОКРАТИИ Священник Иаков Кротов:

Демократия – понятие абсолютно неопределенное, демократический стиль – понятие абсолютно четкое. Стиль демократии – афоризм.

Можно прикрыть свои убеждения любыми словами, можно прикрыть сущность государственной системы любыми законами, но нельзя научиться говорить афористично, если человек убежден в необходимости подчинения всех одному какому-то подлежащему.

«Демократия – худшая из всех политических систем, но лучшей не дано». «Демократия есть строй, когда еще не знают, кого слушаться, но уже знают, кого не слушаться». «Демократия – гадкий утенок, деспотизм – гадкий лебедь».

Вот это триумфы демократии, только она способна смеяться над собой. Афоризм есть особый язык, в котором краткость, самоирония и парадокс играют такую же роль, как аканье и штоканье в московском говоре.

Если мы поглядим с этой точки зрения на историю хотя бы античного мира, мы увидим примерно то же развитие его от полисной демократии к восточному деспотизму. Расцвет античной демократии сопровождался расцветом лаконичности. Говорили кратко и остроумно, хотя самих афоризмов нагромождали прямо неимоверное количество… Лишь ко II и III векам окончательно утверждается стиль длинный, разворачивающийся в бесконечность, подобно «тещиному языку».

Языковому отличию демократии от деспотизма с тех же античных времен соответствует отличие архитектурное: Парфенон с его немногочисленными колоннами, каждая из которых наособицу, не выпячивается среди дру гих и не растворяется среди них – архитектура демократии. А что такое тоталитарная архитектура, с бесконечно повторяющимися рядами окон, колонн или этажей, где не различить уже одной конкретной детали, – знает каждый, кто проходил по улицам Москвы, Рима, Берлина.

Определение демократии как искусства парадокса помогает понять, почему очень многие совершенно явно демократичные люди легко ругали демократию. Бердяев, к примеру, в целом прожил жизнь демократом. Писал много в ее защиту – кратко и ярко: «Демократия есть превращение хаотического количества в самодисциплинированное качество». Но вот после революции он, – на короткое время и несправедливо, как он сам признавался – превратился в гонителя демократии, которую тогда многие путали с большевизмом. Написал книгу «Философия неравенства». Однако чем Бердяев клеймил демократию? Афоризмом – то есть демократическим языком. «Демократия есть скептическая общественная гносеология».

«Самодержавие народа – самое страшное самодержавие». И, разумеется, в сущности, Бердяев оставался защитником демократии, если даже в «Философии неравенства» умудрился дать по рукам всем монархистам сразу: «Всякое самодержавие, кроме самодержавия Бога, опасно для человека».

Также и Жак Маритэн, друг и современник Бердяева, смог так оплакать имеющиеся налицо демократии, что, несомненно: кроме демократии, ему ничто не мило: «Трагедия современных демократий в том, что они не в силах быть демок ратиями».

В демократии идеальное и реальное всегда отдалены друг от друга больше, чем в монархии, и именно это делает демократию более близкой христианину, живущему одновременно до и после наступления Царства Божия.

Напротив, знакомство с языком многих людей, ратующих за демократию, работающих в демократических правительствах, обнаруживает в них глубоких и убежденных монархистов – или, еще хуже, тоталитаристов. Они и сами, может быть, не подозревают двуслойности своих убеждений. Если не произойдет политической катастрофы, испытывающей людей на искренность, они могут умереть с сознанием своей демократичности. Даже дела их могут быть истолкованы многообразно. Но язык!


Вот наудачу взятый пример: «Подлинная демократия для меня – не та, где все занимаются политикой, считая ее главным своим делом (к чему тяготеет уличная, митинговая демократия, очень смахивающая на охлократию), а где люди, предоставив возможность заниматься политикой своим свободно избранным представителям, получают взамен свободу заниматься своим прямым, непосредственным делом: крестьянин – земледелием, предприниматель – промышленностью...».

Разумеется, это сказал матерый представитель большевистской «философии» в период, когда большевики стали притворяться демократами. Их выдал язык – ибо так говорить о демократии демократ не может. Обман здесь столь же наивен, как если бы англичанин пытался выдавать себя за немца, не зная немецкого языка.

Что уж говорить о классическом анонимном:

«Исторически высшим типом политической демократии является социалистическая демократия – единственно адекватная форма власти трудящихся...».

Ведь это тот же стиль, что и в царских манифестах. Блестящий проповедник XIX века Иннокентий Херсонский заговаривает о монархии:

«Что такое благочестивый Царь для благочестивого царства?» Казалось бы, невозможно не дать яркого ответа – но нет: мысль рождает хищную банальность: «Что боговозженное солнце для природы, то Богодарованный Царь для своего царства». Само солнце меркнет и обращается в орудие прославления монархии, исчезает граница, межа между двумя существительными исчезает, и не получается афоризма. А Эзоп сумел сравнить власть с солнцем так, что и о солнце, и о власти, и о подданных мы узнали чуть больше: «К государству надо держаться достаточно далеко, чтобы не сгореть, и достаточно близко, чтобы не замерзнуть».

Эзопов язык недаром связан в веках с демократией: басня по структуре своей есть тот же афоризм, то же мирное соединение несоединимого, а афоризм – сжатая до фразы басня. Только эзопов язык демократичен не конспиративностью (какая уж в нем конспирация!

всем все было ясно), а дерзостью. Невидимая межа сделала соседями власть и – печку. Когда Честертон сравнивает демократию с гостеприимной хозяйкой (цель обеих – помочь неуверенным людям), это сравнение обогащает образы и демократии, и домохозяек.

Именно стиль позволяет решить вопрос о том, может ли христианин быть демократом.

Конечно может – не потому, что ему разрешено, не потому, что это доказано пространными рассуждениями (хотя и так доказано), а потому, что христиане говорят на демократическом языке в нужных случаях с такой же легкостью, с какой в совсем иных случаях говорят на церковно славянском. Вот Семен Франк: «Ценность демократии не в том, что она есть власть всех, а в том, что она есть свобода всех» (Вопросы философии. 1992. № 3. С. 126). Демократия есть «самоограждение всех от власти меньшинства».

«Демократия не может быть основана на вере в непогрешимость большинства. Демократия опирается, напротив, на отрицание всякой непогрешимости».

А вот лютеранин, ставший католиком, – отец Ричард Нейхаус, один из основателей Института религии и демократии в США: «Главное, что должно знать о политике: политика не есть главное». Он же: «Мы охотно признаем, что демократическое правление неудовлетворительно.

Неудовлетворительно все, что далеко от осуществления царствования Христова.

Христианин считает достоинством демократии то, что она постоянно напоминает об этой истине».

Или Райнхольд Нибур: «Человек способен к справедливости – поэтому демократия возможна;

человек склонен к несправедливости – поэтому демократия необходима». И если сам автор этих строк способен написать: «Христиане не нуждаются в демократии;

демократия нуждается в христианах», – значит, он демократ, чем, к счастью, в наше время не дадут гордиться.

(Разумеется, демократами могут быть и не христиане, тогда и им дается благодать лаконич ности: «Демократия правит плохо, зато мало» – Анатоль Франс).

Означает ли это, что в демократических странах следует принимать чиновников на государственную службу по результатам письменных экзаменов? Устраивать, как в Древнем Китае, конкурс сочинений: кто составит лучше афоризм, тому более высокий пост?

Разумеется, нет. В том и особенность демократии, что она существует не благодаря демократам депутатам, демократам-чиновникам, а вопреки им.

Депутаты и чиновники неизбежно склонны к попиранию демократии – работа у них такая.

Носители власти, власть есть лишь одно существительное в афоризме, каким является вся жизнь человеческая. Существенно, чтобы вне государственных органов были люди, достаточно умные, свободные и веселые, чтобы говорить афоризмами. Демократична не та власть, носители которой умеют говорить афоризмами, а та, которая не мешает сосуществованию афоризмов и манифестов.

Сто лет назад, когда европейской демократии практически не существовало, демократию осуждали в основном эстетически. Монархию с ее пышными мундирами, с разноцветьем придворных платьев и гербов, с витиеватыми титулами и раззолоченной социальной пирамидой противопоставляли демократической серости и единообразию, смешению всего в одну массу.

Было-де пышное цветение – стало вторичное единообразие. Были красавцы лейб-гусары – стала армия цвета хаки.

Сегодня, когда демократия стала реальностью, видно, что именно монархия эстетически скучна и занудна. Монархия оказалась не способна вместить в себя многоцветье и разнообразие демократии – демократия спокойно вместила в себя монархические блестки Англии, Испании и прочих.

Это не означает, что демократия обязательно благоприятнее для развития искусства, – просто она хоть немного веселее, улыбчивей, остроумнее.

Демократия – толпа, но в этой толпе, будь она даже вся в джинсах и майках, больше цветения, чем в толпе изукрашенных рыцарей. Каждый сопоставлен с каждым, полученный афористический эффект по достоинству оценен, и каждый остался при своем, лучше поняв себя.

Самым же парадоксальным, острым и подлинно демократическим афоризмом пребудут до конца века слова Христа: «Отец Мой – виноградарь. Я – лоза, вы – ветви».

(Из книги «Введение в жизнь», 2003 г.) ПРИЛОЖЕНИЕ № 9.

МИРОВОЗЗРЕНИЕ ПОСТ-МОДЕРНА:

КУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ ПРОБЛЕМЫ Э.А. Абрамян:

Современный мир переживает глубокий кризис: экономический, политический, культурный, духовный... Само по себе состояние кризиса человечества на рубеже веков – явление не новое. Блок на пороге XX писал:

XX век. Еще бездомней, Еще страшнее жизни мгла, Еще чернее и огромней Тень Люциферова крыла Однако специфика современного момента заключается в том, что наличие кризиса во всех сферах человеческой деятельности усугубляется глобальным экологическим кризисом… И это обстоятельство кардинально изменяет по существу всю современную ситуацию в мире – делает ее критической и требует от человека выбора. Выбора принципиального и решительного. Или человек в своем триумфальном шествии… будет двигаться по прежнему по пути научно-технического прогресса под теми же знаменами и лозунгами, которые сегодня подвели его к краю пропасти, – и тогда у него нет будущего. Или человек изменит мотивы своего шествия, т.е. парадигму своего мышления, и обретет, наконец, себя в своей целостности и тем самым спасет себя и мир. И в этом свете перед человеком сегодня, как никогда за всю его многовековую историю, поднимается проблема:

не как человеку выжить в условиях глобальных кризисов, а как человеку жить? Какие ценности положить в основу своего бытия? Что для человека должно быть главным в жизни: «иметь»

или «быть»? На какие фундаментальные принципы и ценности человек может опереться сегодня, так чтобы не погибнуть еще при жизни?

Во что, в конце концов, верить? Вот какая проблема волнует сегодня каждого, кто хоть сколько-нибудь озабочен как своей собственной судьбой, так и судьбой всего человечества, ибо в отдельности эти вопросы на современном этапе нашего развития уже решены быть не могут.

Возникла ли эта грандиозная проблема человека внезапно? Отнюдь нет. То, что происходит в мире, где мы находимся, куда мы движемся и что нам угрожает, какова судьба человека в современном мире, – на все эти кардинальные вопросы человеческого бытия уже есть ответы. И человеку не надо изобретать их заново. Следует лишь обратиться к Библии и богатому наследию… христианских философов, таких как Н.А. Бердяев, И.А. Ильин, С.Л. Франк, В.С. Соловьев и другие, чтобы найти ответы на основные животрепещущие вопросы современности.

Наиболее глубоко эти вопросы отражены в трудах Н.А. Бердяева, посвятившего значительную часть своего творчества проблеме кризиса человека и связанной с этим теме о гуманизме.

Вопрос о гуманизме имеет такое большое значение еще и потому, что переживаемый современным миром кризис человека глубже кризиса общества, в котором уже давно происходит острый процесс дегуманизации.

Одним из источников дегуманизации человеческой жизни в последнее время стали самые большие завоевания человека в науке и в технической власти над природой. Человек не овладел еще выдуманной им машиной.

Современная машинная, техническая цивилизация убийственна для внутренней жизни человека, разрушает его целостность, искажает его эмоциональную жизнь, делает его орудием нечеловеческих процессов, не дает возможности созерцания вследствие нарастающего ускорения жизни и потерянности человека в организованных коллективах.

Обретя огромное, все возрастающее материальное могущество над силами природы, став монополистом в своей экологической нише, с одной стороны, человек превратил себя в полураба созданной им же самим гигантской мега машины – техногенной цивилизации, с другой стороны, создавая новые и все более совершенные средства овладения природой, человек оказался запутавшимся в сетях этих средств, заблудился, утратил смысл и понимание цели своего движения. «Исчезает человек как целостное существо, как существо внутренне центрирован ное, духовно сосредоточенное. Человека нет, есть лишь функции человека. Человек перестал быть не только высшей ценностью, но и вообще перестал быть ценностью», – как справедливо отмечает Н.А. Бердяев.

Как это могло случиться? Является ли виной происходящих в обществе процессов дегуманизации и кризиса человека действительно бурное развитие науки, техники, культуры и какой-либо общественно-экономической формации? Безусловно, нет: корни кризиса человека уходят глубоко, в самую основу его мировоззрения, на которое человек опирается с самого начала своей истории. Итак, пришло время разобраться в сущности гуманизма как общечеловеческой основы культуры. В чем его правда и неправда? В чем состоит глубокое противоречие, лежащее в самой первооснове гуманизма?

Слово «гуманизм» многозначно. В обобщенном смысле, под гуманизмом понимается признание высшей ценности человека в жизни мира и его творческого призвания, а также провозглашение гуманного отношения к человеку.

Гуманизм по своему смыслу означает вознесение человека, постановку человека в центре… Это – одна сторона гуманизма. Но в гуманизме есть начало и прямо противоположное. В гуманизме есть основание не только для вознесения человека и раскрытия его творческих сил, но и для принижения, для ослабления и уничтожения человека. Как это происходило в действительности?

Источником европейского гуманизма считают гуманизм античный, греко-римский, как образец высокой человеческой культуры.

Ренессансный гуманизм, преисполненный жаждой творчества и опираясь на античный гуманизм, утвердил самостоятельность человека, его свободу в творческой культуре, в науке и искусстве… Но ренессансный гуманизм начал также утверждать самодостаточность человека и разрыв с вечной истиной христианства, он перенес центр тяжести человеческой личности изнутри на периферию, он оторвал природного человека от духовного, удалившись от внутреннего смысла жизни, от Божественного центра жизни, от глубочайших основ самой природы человека. Что человек есть образ и подобие Божие… – это гуманизм отрицал.

Гуманизм утверждал, что человек есть природное существо, дитя мира. Таким образом, гуманизм не только утверждал самонадеянность человека, не только возносил человека, но и принижал человека…, не признавая его небесную Родину, а только земную. Этим гуманизм понизил ранг человека. Произошло то, что самоутверждение человека без Бога, без осознания своей связи с высшей Божественной и абсолютной природой, с высшим источником своей жизни, привело к разрушению человека. То начало, которое было заложено в христианском духе, возносившее человека, согласно которому он есть образ и подобие Божие, существо, усыновленное Богом, гуманизм низверг. Христианское сознание о человеке начало слабеть. Таким образом, обнаружилась внутри гуманизма самоистребляющая диалектика.

В этом была его неправда. Ведь еще во времена христианского средневековья человек считал себя не только природным биологическим существом, но и духовным… Но прошли века, и человек… сознательно провозгласил себя царем природы, ее единственным властелином и преобразователем во имя своего собственного блага. Так вера в Бога, в высшее духовное начало была заменена верой в самого человека, в его силу и разум, который был провозглашен мерилом всего. Так утвердился тот самый антропологический гуманизм, который плавно перешел со временем в антигуманизм, отрицающий человека, ибо известно, что как только отвергается Бог и обоготворяется человек, так человек падает ниже человеческого, ибо человек может быть на высоте лишь как образ и подобие высшего, Божественного бытия.

«Человек же, не пожелавший быть образом и подобием Божиим, делается образом и подобием машины. Гуманизм захотел упразднить в человеке все трудное, проблематическое и трагическое, чтобы лучше устроить человека на земле, чтобы сделать его счастливым. Но благоустройство и благоденствие человека на земле есть отрицание человека как существа, принадлежащего к двум мирам, как сопричастника не только природного царства необходимости, но и сверхприродного царства свободы», – пишет Н.А. Бердяев.

Каковы последствия антропологического гуманизма?

Бессердечная культура: без веры, без сердца, без созерцания и без совести (больная культура), бестиализм – варварство внутри уже утончившейся цивилизации как отрицание ценности всякого человеческого лица и всякой сострадательности к человеческой участи, крушение веры в прогресс как «непрерывное безостановочное прямолинейное материальное, умственное и нравственное совершенствование человека и веры в предопределенную победу «света над тьмой», убеждение в том, что мнимый «прогресс» есть в действительности разложение культуры, осознание моральной катастрофы, отчаяние в сфере этики, пессимизм, страх и трепет перед лицом действительности, отсутствие веры, надежды, любви к Богу, к себе, к ближнему...

Взамен – себялюбие, своеволие, гордыня, цинизм, волюнтаризм, вседозволенность («Бога нет, значит, все дозволено») и глухое безысходное чувство одиночества, разобщенности, оторванности от подлинного мира, свободного духа, рабство у данности и необходимости, сомнение в творческой силе человека... Так, отрекаясь от Бога, человек отрекается от самого себя.

Отказавшись от веры в Бога, затем от веры в человека как образа и подобия Божия, утратив веру в «прогресс», пережив внутреннее крушение профанного антропоцентрического гуманизма в лице марксизма, ницшеанства и затем его крайних уродливых форм – демонического утопизма (большевизма), титанизма и бестиализма… – человек оказался сегодня… наедине с самим собой… в состоянии крайней духовной растерянности, бессилия и безнадежности.

«Мир и наши страшные дни и в тяжелую эпоху, которая так или иначе должна за ними последовать, стоит на распутье. Перед ним – только две возможности: или катиться далее по пути в пропасть, или спастись от гибели героическим усилием христианского возрожде ния», – пишет С.Л. Франк. «Как?! – возмущенно воскликнет современный человек, атеистически настроенный и вдохновляемый идеалами классического гуманизма, утвердившегося в качестве господствующего мировоззрения вот уже несколько веков и обеспечившего ему оше ломляющие победы в научно-технической революции. – Нас опять призывают назад, в религию, от которой мы уже давно избавились и стали свободными и бесстрашными в своих помыслах и деяниях и перед природой, и перед друг другом?! Нет, что угодно, только не идея Бога, которая себя дискредитировала в истории и ушла в прошлое», – возразит человек в наши дни.

Действительно, в истории христианства отношение к человеку было очень сложное и запутанное... И человек этого не может не помнить.

Именно это сочетание здравого смысла с голосом совести приводит к умонастроению, чрезвычайно популярному среди лучших умов нашего времени – к умонастроению, которое можно назвать скорбным неверием. Это скорбное неверие есть одно из самых характерных и трогательных явлений духовной жизни нашей эпохи. Это есть некая, в сущности, «платоническая» вера в надмирную сферу высшего, вера в далекого, чуждого миру Бога как носителя всеблагости, но лишенного, однако, всемогущества и власти над миром. Этот современный гностицизм, содержа в себе элемент… веры, остается все же некой ущербной, умаленной верой, верой без упования, верой внутренне надломленного человеческого сердца, неспособной даровать утешение, душевный мир и радость. Это есть некий своеобразный сплав из веры и неверия, плод слишком рационалистического рассуждения, неадекватного подлинной глубине реальности… Неужели только ущербная вера с горьким сознанием одиночества и покинутости человека – последний итог, до которого в наши дни может дойти ищущая Бога человеческая душа? Или душа современного человека все же имеет еще надежду, сохраняя интеллектуальную и нравственную честность, на более полное, более глубокое религиозное удовлетворение? Ответ на этот вопрос, наверное, сегодня самый трудный для современного человека, и в этом заключается основной трагизм его судьбы… Мышление без сердца, воля – бессердечная, воображение в отрыве от сердца создают культуру без любви, жизнь без любви, в которой человек не живет, а погибает, ибо любовь – это последний оплот, которого лишил себя человек и без которого человек окончательно перестает быть человеком. Главная опасность, грозящая человечеству, – не внешняя катастрофа, не голод и не чума, а особая духовная болезнь, самая страшная из всех, ибо это бич, затрагивающий самые основы человеческого бытия – утрата вкуса к жизни.

Тот психологический тупик, в котором оказался современный человек перед лицом трагических событий и который в своем крайнем выражении может быть назван «антропология распада», является прямым следствием господства антропоцентрического гуманизма в сознании человека и созданной на его основе «бессердечной, больной культуры». Разум – мерило всех вещей – принес человеку страх потерять не только свою жизнь, но и свою человеческую сущность. Перед загадкой судеб человечества и личности современный мир бессилен. Человек не только утратил смысл своего существования, но и осознал свою неспособность реализовать подлинно человеческое начало.

Человек не способен быть человеком.

Современный человек умен, образован, хотел бы любить жизнь и человечество, но ему не удается преодолеть нигилизм, хотя он и понимает, что нигилизм не есть мера всего. Его собственная реальность превыше нигилизма – подсознательно чувствует человек! Современный человек осознает все ценности, источник которых — христианство, но ему не удается поверить, он не находит в себе способности верить, и это обрекает его на трагическую незавершенность: в человека он верить не хочет, а в Бога – не может. У него уже нет идеального закона, нет пути, которым он хотел бы следовать, и нет надежной точки опоры.



Pages:     | 1 | 2 || 4 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.