авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 |
-- [ Страница 1 ] --

КАЛИНИНГРАДСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

СЕМАНТИЧЕСКИЕ ЕДИНИЦЫ

И КАТЕГОРИИ РУССКОГО

ЯЗЫКА В ДИАХРОНИИ

Калининград

1997

1

КАЛИНИНГРАДСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

Семантические единицы и категории

русского языка в диахронии

Сборник научных трудов

Калининград

1997

2 Семантические единицы и категории русского языка в диахронии: Сб. науч. тр. / Калинингр. ун-т. - Калининград, 1997. - … с. - ISBN 5-88874-075-6.

В сборнике помещены статьи, посвященные исследованию актуальных аспектов семантических единиц и категорий русского языка в его историческом развитии и современном функционировании.

Печатается по решению редакционно-издательского Совета Калининградского государственного университета.

Рецензент: Кафедра истории русского языка Тверского государственного университета.

Редакционная коллегия: профессор Р.В.Алимпиева (Калининградский государственный университет), профессор С.С.Ваулина - ответственный редактор Калининградский государственный университет), профессор Т.Н.Кандаурова (Московский государственный педагогический университет), профессор С.П.Лопушанская (Волгоградский государственный университет), профессор З.Д.Попова (Воронежский государственный университет), доцент Н.Г.Бабенко (Калининградский государственный университет).

© Калининградский государственный ISBN 5-88874-075- университет, Р.В.Алимпиева ЦВЕТОВЫЕ ПРИЛАГАТЕЛЬНЫЕ СО ЗНАЧЕНИЕМ КРАСНОГО ТОНА В ПОЭТИЧЕСКИХ ТЕКСТАХ С.ЕСЕНИНА И ИХ ЭКВИВАЛЕНТЫ В ПОЛЬСКИХ ПЕРЕВОДАХ Сопоставительное изучение родственных языков позволяет глубже проникнуть в семантику сопоставляемых языковых систем, определить зависимость содержания от формы, ибо «через изучение лексики можно получить более точные сведения о носителях данного языка, о способах мышления народов, о традициях, об условиях их жизни»1. При этом необходимо учитывать, что образное мышление представляет собой непременный элемент искусства слова, что именно благодаря ему создается художественная действительность, в которой слово выступает основным строительным материалом, ее первоэлементом. Поэтому естественно, что объектом пристального рассмотрения при сравнительном изучении языковых систем становится их лексико-семантический уровень.

Предлагаемый сопоставительный анализ соответствующего языкового материала находится в непосредственной соотнесенности с проблемами художественного перевода, а следовательно, и с проблемами художественного контекста, где именно и осуществляется наиболее полная реализация семантических возможностей слова.

«Когда мы говорим, - отмечает А.В.Федоров, - о значении тех или иных слов в переводимом подлиннике и о передаче их определенными словами языка, на котором делается перевод, мы, естественно, не можем отвлечься от того контекста, в котором они находятся в оригинале или должны находиться в переводе. Именно контекст «…» играет решающую роль при передаче значения иноязычных слов, то есть при выборе слов родного языка, из которых строится фраза»2. При этом особое внимание обращается на то, что «словарный состав языка представляет не просто совокупность слов, а систему, допускающую бесконечно разнообразные, но не любые сочетания слов в любом контексте», что «отдельные элементы словаря связаны друг с другом определенными смысловыми и стилистическими отношениями»3.

Методика сопоставительного изучения лексики родственных языков в непосредственном единстве с проблемами художественного перевода представляется весьма перспективной в плане установления семантической эквивалентности входящих в их структуру цветовых лексем, которые, являясь одним из важнейших средств отображения нашего цветового мира, содержат в себе значительные потенции как семантического, так и эстетического свойства.

Гак В.Г. Сопоставительная лексикология (на материале французкого и русского языков). М., 1977. С. 29.

Федоров А.В. Основы общей теории перевода. М., 1983. С. 133.

Федоров А.В. Там же.

Непосредственным объектом соответствующего изучения в рамках данной статьи явились цветовые прилагательные со значением красного тона в оригинальных и переведенных на польский язык поэтических текстах С.Есенина. При этом полная выборка интересующих нас реализаций проведена по изданиям: S. Jesienin. Poezje. Wybr Z. Fedeckiego. W., 1975;

S. Jesienin.

Poezje. Przyozyt T. Nowak. Krakw, 1984, - где параллельно с оригинальными есенинскими текстами получают отраженность их польские переводы4.

В результате обработки материала, извлеченного из оригинальных есенинских текстов, были выявлены следующие интересующие нас лексемы:

красный - 13 употреблений (а также сложные лексемы с корнем - красн - в первой части - красногривый, красношерстный), розовый - 9 (а также розоватый - 1, розовость - 1), алый - 4, багряный - 3 (а также сущ. багрянец - 1, багрец - 1), малиновый - 2, маковый - 1, рдяный - 1, кровавый (в качестве цветообозначения) - 1.

В польских переводах соответствующая лексико-семантическая парадигма представлена следующими лексемами: czerwony - 11 употреблений (а также сущ.

czerwono - 1), rzowy (rzany) - 6 (а также существит. rzowo - 1), purpurowy 4 (а также существит. purpura - 1), malinowy - 3, krasny (krany) - 2, krwawy - (krwawo - 1), szkartatny - 2, amarantowy - 1, makowy - 1, rydy - 1, rdzawy /в цветовом значении/ - 1, pіomienisty - 1.

Доминантой лексико-семантической парадигмы цветовых прилагательных со значением красного тона в русском языке является слово красный, в польском- czerwony. Именно данные слова, будучи нейтральными, межстилевыми лексемами, выступают в качестве носителей главного значения /в данном случае выражают само понятие красного цвета /, «подчиняющего все дополнительные /созначения/ и господствующего на ними».Поэтому представляется вполне естественным, что в 8 случаях из 13, /что составляет 61.5%/ лексема красный переводится польской лексемой czerwony. Ср.:

«красный вечер» /»Даль подернулась туманом …»/ - «noc czerwona», «красной водой» /»Там, где капустные грядки …»/ - «czerwon№ wod№», «Красного телка»/»Не напрасно дули ветры…» - «czerwonego byczka», «красные цветы»

/»Цветы»/ - «czerwonych kwiatуw».

Казалось бы, что на основе вышеприведенного материала можно константировать абсолютную эквивалентность этих двух, принадлежащих к родственным славянским языкам лексем. Однако это не совсем так. Для того чтобы установить степень их эквивалентности, необходимо прежде всего обратить внимание на специфику их этимологии, то есть понять, какие наглядно-чувственные образы лежат в основе их современной семантики.

Так, материалы этимологических словарей свидетельствуют о том, что цветовое значение русской лексемы красный является вторичным по отношению к ее более раннему значению «красный, прекрасный» /См.: Сл. Фасмера, КрЭС/.

Именно в этом значении, как отмечает Басхилина, прилагательное красный Все цитаты из произведений Есенина даются по указанным изданиям.

известно всем современным славянским языкам. Что же касается польской лексемы, то, по свидетельству этимологических словарей, она как и другие славянские лексемы этого корня /ср. ст.- слав. чръвенъ, болг. червен, словен.

rljn, чеш. erven, словац. cerven, пол. czerwony, укр. червоний/, восходит к форме страдательного причастия прошедшего времени, образованной с суффиксом - ен - от псл. * cьrviti «красить в красный цвет», в свою очередь, производного от *cьrvь, причем последнее обусловлено тем, что из определенного вида червей добывалась красная краска /См. об этом: в этимологических словарях Преображенского, Фасмера, Шанского и др./.

Отмеченное этимологическое развитие русской лексемы красный и польской czerwony не могло не отразиться на специфике их семантических структур. И действительно, в непосредственно связи с вышесказанным в семантической структуре русской лексемы красный получает отражение ряд значений, а именно: «красивый, прекрасный» /трад.- поэт./, «ясный, яркий, светлый» /народ. поэт./, а также устаревшие, но органично воспринимаемые носителями современного русского языка, значения «радостный, счастливый» и «парадный, почетный» /см. БАС,МАС /, которые абсолютно несвойственны польской лексеме czerwony.

В свою очередь, отмеченное несовпадение семантических структур рассматриваемых русской и польской лексем не могло не сказаться на специфике реализации их наиболее значимых коннотатов. Так, по данным психолингвистического эксперимента, проводимого с русскими и польскими информантами, процент реализации у слова красный таких коннотативных признаков, как «красивый», « радостный «, «праздничный», «торжественный», почти в два раза превышает процент реализации соответствующих признаков у польской лексемы czerwony. И если указанные семантические различия данных лексем в повседневной речи не имеют принципиального значения, так как при этом существенным является лишь реализация их основного семантического содержания, определяемого представлением о красном цвете, то в условиях поэтического контекста одновременно с этим закономерную реализацию получают и их различные образные потенции. Поэтому, как нам представляется, в следующих есенинских контекстах: «Вот оно, глупое счастье С белыми окнами в сад! По пруду лебедем красным Плавает тихий закат» /»Вот оно, глупое счастье…»/, «Там, где капустные грядки Красной водой поливает восход, Клененочек маленький матке Зеленое вымя сосет» /»Там, где капустные грядки…»/, «Красной розой поцелуи рдеют, Лепестками тая на губах» /»Я спросил сегодня у менялы…»/, - и им подобным одновременно с ощущением красного цвета через лексему красный в поэтическом сознании рецептора индуцируется представление о чем-то светлом, радостном, неповторимо прекрасном. В текстах же типа: «Новый из красных врат Выходит Лот»

/»Преображение»/, «А жизнь - это лес большой, Где заря красным всадником мчится» /»Пугачев» / - у лексемы красный, наряду с цветовым значением, а вернее, в тесной соотнесенности с ним, происходит активная реализация ее коннотативных признаков «волнующий», «торжественный», «тревожный». И все эти признаки, столь важные для раскрытия идеи соответствующих произведений, в значительной степени нейтрализуются, когда в их переводах на польский язык появляется лексема czerwony, обладающая несравненно меньшим образно-поэтическим потенциалом.

В плане вышеизложенного представляется вполне мотивированным поиск при переводе иных эквивалентов русской лексемы красный. И в качестве явной переводческой удачи следует отметить употребление в ряде контекстов в соотнесенности с русской лексемой красный польской purpurowy, в семантической структуре которой указанные выше коннотативные признаки /в частности коннотативный признак «торжественный»/ выявляются с достаточной четкостью и определенностью. Глубокую семантическую соотнесенность русской лексемы красный /в есенинском оригинале/ с польской лексемой purpurowy /в переводе Новака/ можно проиллюстрировать следующими примерами: «О, верю верю, верю счастье есть! Еще и солнце не погасло. Заря молитвенником красным Пророчит благостную весть …» /О, верю, верю, счастье есть!…/ - «О, wiкrzк, wiкrzк, szczкњie jest! Jeszcze i sіoсce nie sczerniaіo. Z purpurowego zorza mszatu Zarann№, prorokuje wieњж». Подтверждением мотивированности употребления лексемы putpurowy как эквивалента русской лексемы красный может служить и наличие в тексте образа Иисуса Христа /ср., например, в следующий русский текст: «И целует на рябиновом кусту Язвы красные незримому Христу» /»Осень»/ - и его польский вариант в переводе Левина: «I caіuj krzak jarzкbiny rozchwiany - Niewiclzialnego Chrysta purpurowe rany»/, так как в польском народном сознании существует устойчивая ассоциация между образом Христа и пурпурным цветом как цветом его одежды.

С целью усиления эстетической сущности цветообраза в качестве эквивалента русской лексемы красный может быть использована польская лексема, вызывающая не только цветовое, но и интенсивное световое впечатление. Ср., например, есенинский текст и его польский вариант в переводе Новака: «Тучи с ожереба Ржут, как сто кобыл. Плещет надо мною Пламя красных крыл» /»Тучи с ожереба…»/ - «Chmury z oџrebienia jak sto kobyі rї№.

Ponade mn№ skrzydіa Pіomieniste drї№».

Однако абсолютно немотивированными представляются поиски эквивалентов красного цвета и соответствующей ему лексемы в лексико семантических парадигмах иной цветовой ориентации. Ср., например, глубоко поэтический, причем как бы пронизанный духом самого времени есенинский образ красногривого жеребенка, стремящегося безуспешно догнать поезд /»Сорокоуст»/ и его мало убедительный эквивалент - «buіanogrzywy џrebaczek»

/в переводе Монгирда/ или исполненный тревожного, даже трагического звучания образ «красногривой верблюдицы» - зари в есенинской драме «Пугачев» и зари - «wielbl№dzicy gniad№» / в переводе Броневского/. И в первом, и во втором случае путем изменения семантики сложных лексем исчезает красный цвет, вследствие чего заметно нейтрализуется и создаваемое им взволнованно-тревожное звучание соответствующих поэтических контекстов.

Среди рассматриваемых лексем по количеству реализаций в привлеченных к исследованию есенинских текстах второе место занимает лексема розовый, этимологически соотнесена с лат. Roma. Путем заимствования слова данного корня получают распространение в различных западноевропейских языках, В русском языке: существительное роза как новое книжное заимствование, предположительно из немецкого языка, начинает функционировать с ХУ111 в.

Этимологически соотнесенное с ним прилагательное розовый проникает в русский язык из польского или украинского также в ХУ111 в. /См. Сл. Фасмера, КрЭС/. В соответствии с внутренней формой данной лексемы / роза, лепестки розы / в ее семантической структуре закрепляются значение, в основе которого лежит представление о светлом оттенке красного цвета.

Учитывая этимологическую связь русской лексем розовый и польской rуїowy и общность их лексического значения, можно уже заранее, причем с большой долей достоверности, предположить, что в качестве эквивалента русского слова розовый при переводе на польский язык русских текстов должна быть использована прежде всего лексема rуїowy. И действительно, в подавляющем большинстве случаев дело обстоит именно так. Ср.: «розовая водь» /»Мы теперь уходим понемногу…»/ - «rуїowa topiel wуd»;

«помыслы розовых дней» /»Мне осталась одна забава…»/ - «rуїowych sezonуw zapaіy «;

«льется дней моих розовый купол» /»Москва кабацкая»/ - «dni rуїowa kopuіa spіywa». При этом вместо лексемы rуїowy без утраты поэтического смысла может быть использована этимологически родственная ей /равно как и русской лексеме розовый / лексема rуїany. Ср.: «омут розовых туманов» /»Каждый труд благослови, удача…»/ - «mgiel rуїanych zamкt».

Другие варианты перевода русской лексемы розовый в исследованных текстах фиксируются крайне редко. Так, в одном из них /перевод Новака / в качестве эквивалента русской лексемы розовый выступает польская лексема kraњny, что представляется вполне мотивированным, так как данная лексема, в силу своей тесной соотнесенности с лексемой krasny /ср.:

- «krasny jaskrawoczerwony» /то есть ярко-красный /, Сл. Скорупки;

»poet, i dial.», Сл.

Славского/, способствует не только выярчению поэтического цветового образа, но и сохранению специфики есенинского стиля. Ср.: «Ярче розовой рубахи Зори вешние горят» /»Вечер»/ - «Jaњniej od koszuli kraњnej Pіonie zжrz wiosennych pas».

Однако явной творческой неудачей Новака представляется допущенное им при переводе стихотворения Есенина «Не жалею, не зову, не плачу...»

перевоплощение романтически приподнятого, исполненного щемящей нежности и грусти образа розового коня в ощутимо приземленный образ kobyіy czerwon№ (кобылы красной). В соответствующем словосочетании, если его оценивать как органическую часть целостного есенинского текста, одинаково неприемлемы и определяемое, и определяющее. Поэтому, несомненно, более удачным является другой перевод этого же стихотворения, сделанный Т. Монгирдом. Его автор стремится донести до польского читателя саму суть есенинской поэтики, при этом бережно сохраняя и сугубо есенинский образ розового коня, эквивалентом которого в переводе естественно стал кос rуїowy.

Еще более сложные проблемы возникают у переводчика, если в тексте оригинала реализуются лексемы, которые, в силу уникальности их семантических структур, в языке, на котором осуществляется перевод, по сути, не имеют эквивалентов. В рассматриваемой группе слов такой лексемой является прежде всего слово алый, семантическая история которого определяется не только его ранней закрепленностью за яркими, светлыми оттенками красного тона. Более значимым здесь представляется то, что, будучи заимствованной из тюркской языковой системы (точнее, из татарского языка на территории Золотой Орды), лексема алый довольно скоро стала достоянием русской духовной культуры, одним из средств выражения сущности русского менталитета.

По ассоциации с такими реалиями, как «румянец щек», «розовость губ», «алая тональность деталей праздничной одежды», алый цвет, выражаемый словом алый, стал устойчиво соотносится с представлением о молодости, что, в свою очередь, обусловило связанное с этим ощущение жизнеутверждающей яркости и вместе с тем нежности и чистоты. Поэтому для русского народного сознания употребление этого слова характерно тогда, когда речь идет о чем-то приятном. «Алый цвет мил на весь свет», - утверждает русская пословица. И милого дружка в народе, как отмечает Сл. Даля, называют «аленьким дружком или алушей». Со временем в духовной культуре русского народа алый цвет получает и более глубокое осмысление, становясь символом прекрасного, а следовательно, самого дорогого, заветного в жизни, что находит наиболее полное воплощение в народно-поэтическом образе алого цветка, который ищет, но так и не может найти лирическая героиня одной из народных песен. «Все цветы, все цветы, И я все цветы видала», - доверительно сообщает она. Но радости нет, так как нет среди этих цветов того единственного, желанного: «Нет цвета, нет цвета, Ах нет цвета алого, Алого, алого, Моего прекрасного» /Русские народные песни. М., 1957. С. 189/. И эта особая поэтическая заданность алого цвета, восходящая к первооснове народного духа, не могла не отразиться в эстетической системе народного поэта С.Есенина, для которого фольклор всегда «был источником углубленного понимания быта, национального характера, обычаев и психологии народных масс... школой поэтического мастерства». В этом контексте и разметавшийся в беспредельную ширь «ал наряд» Руси, и «алы зори», на которые молится лирический герой, и безудержно влекущие своей первозданной чистотой девичьи «алые губы» воспринимаются как звенья единой эстетической парадигмы, заданной доминантой - «прекрасный». И это ощущение прекрасного, отраженное в семантической структуре лексемы алый, превращает ее в уникальное средство художественной выразительности, реализация которого определяется целью передать не столько конкретную цветовую окраску тех или иных предметов реальной действительности, сколько взгляд на них, порожденный отношением к ним.

В процессе перевода поэтических текстов, эстетически организуемых лексемой алый, все вышеотмеченное ставит перед переводчиком немало сложных задач. Действительно, как, например, перевести на польский язык следующий есенинский текст:» С алым соком ягоды на коже /именно с алым Р.А. /, Нежная, красивая, была На закат ты розовый похожа И, как снег, лучиста и светла», - какой эквивалент подобрать для лексемы алый, если ни одна из польских лексем, обозначающих красный цвет, отнюдь не обладает ее семантическими возможностями. Поэтому и лексема czerwony /межстилевая, нейтральная, обозначающая собственно красный цвет / в переводе Новака, и лексема krasny / противопоставленная русской лексеме своими ведущими коннотатами «сильный», «здоровый», причем с некоторым оттенком грубости, хотя и сближенная с нею стилистически/ в переводе Левина, к сожалению, не могут быть оценены как достойные эквиваленты лексемы алый.

Нельзя считать творческой удачей и перевод следующих есенинских строк:

«Выткался на озеро алый свет зари», - сделанный Монгирдом, где в качестве эквивалента лексемы алый употреблена польская лексема, amarcantowy, противопоставленная русской лексеме как стилистически, являясь средством поэтической книжной речи, так и своим лексическим значением - «czerwony z odcieniem fioletowym»- /»красный с фиолетовым оттенком», Сл. Скорупки.

Стремлением при переводе сохранить специфику русского поэтического текста /в нашем случае есенинского/ обуславливает определенные трудности и в подборе эквивалента русской лексемы багряный. Однако при поверхностном подходе к проблемам перевода отмеченные трудности могут показаться надуманными, о чем свидетельствуют и данные двуязычных словарей /как русско-польских, так и польско-русских./ Ср., например: багряный - «purpurowy, szkarіatny» /Сл. Дворецкого/;

purpurowy - «пурпурный, пурпуровый, багряный, багровый» /Сл. Гнессена/. И действительно, в целом ряде случаев перевод русской лексемы багряный на польский язык не представляет таких трудностей.

Ср. из русских и польских художественных текстов: «багряный плащ purpurowy pіaszcz, szkarіatny pіaszcz;

багряные зори - purpurowe zorzy, szkarіatne zorzy;

багряные цветы - purpurowe kwiaty, szkarіatne kwiaty;

багряное пятно /крови / - purpurowa plama /krwi/, szkarіatna krew и др.

Однако наряду с приведенными выше примерами все-таки имеют место такие речевые ситуации, когда эквивалентность между русской лексемой багряный и польскими purpurowy, szkarіatny установить невозможно. Это обнаруживается в тех случаях, когда русская лексема багряный реализуется по отношению к зоне «осень». Начав функционировать в соответствующих условиях под непосредственным влиянием пушкинских текстов /ср.:»Роняет лес багряный свой убор…», «… в багрец и золото одетые леса»/, она очень скоро закрепилась за этой зоной, став, в сущности, специализированным средством обозначения красных осенних листьев. Именно о таком статусе лексемы багряный свидетельствует проведенный нами эксперимент, данным которого, количество ее реализаций от общего количества реализаций в тех условиях всех других цветовых лексем рассматриваемой группы составляет 70%. И естественно, что новый статус лексемы багряный значительно расширил ее коннотативные возможности: в числе наиболее активных коннотативов, наряду с традиционными -»красивый», «яркий», «праздничный», «торжественный», оказались и противоположные им по эмоциональной направленности коннотаты «печальный», «тоскливый», «тревожный», соотнесенные с представлением об осени и обусловленными ею психологическими переживаниями. Однако такими возможностями не обладает не одна польская лексема, и в частности отмеченные выше лексемы purpurowy и szkarіatny, процент ассоциативной соотнесенности которых с зоной «осень», по данным эксперимента, составляет соответственно и 0,5 %. В связи с этим незначительной оказывается и степень выявленности по отношению к рассматриваемым польским лексемам / purpurowy, szkarіatny / коннотативных признаков «тоскливый» /tкskny/ и «печальный» /sumny/.

Поэтому естественно, что при переводе на польский язык следующего есенинского текста: «Не бродить, не мять в кустах багряных Лебеды и не искать следа…», - где общую лирическую тональность задает лексема багряный, полностью реализуется здесь свой особый эстетический потенциал, ни польская лексема purpurowy /перевод Левина/, ни польская лексема szkarіatny /перевод Новака / не могут быть оценены как абсолютные эквиваленты. Более убедительно эта задача решена В.Броневским в его переводе драмы Есенина «Пугачев», а именно следующего контекста, где в качестве эквивалента лексемы багряный /с ее уникальной семантикой и способностью к индуцированию тоскливо-тревожного осеннего настроения/ предлагается несобственно цветовая лексема, этимологически связанная с русск. ржавчина, ржавый. Ср.:»Там в окно твое тополь стучится багряными листьями, Словно хочет сказать… Что изранила его осень холодными меткими выстрелами» - «Sam stuka w twe okno topola liњciem, co rdzawo siк mieni, jak gdyby ci chciaіa powiedzieж, їe... Poraniіa j№ chіodne i celne wystrzaіy jesieni».

С целью усиления цветовой яркости и свойственной есенинским текстам тревожно-взволнованной интонации в польских переводах с высокой эффективностью используются /также несобственно цветовые / лексемы, восходящие к корню -krew-. Ср.: «Как желна, над нею мгла металась, Мокрый вечер липок был и ал» /»Лисица»/ - «Niby їoіna nad nim czarna mgіa lataіa, Mokry wieczуr byі jak Lepki, krwawy dzban» /пер. Л.Подгорского-Околова/;

«В саду горит костер рябины красной, Но никого не может согреть» /»Отговорила роща золотая…» - «Pali siк krwawo їagiew jarzкbiny, Ale nie parzy i ciepіa nie daje» /пер.

Т.Монгирда /.

Абсолютную адекватность как на общеязыковом, так и на уровне поэтической речи выявляют русские лексемы малиновый, маковый и польские malinowy, makowy, что непосредственно отражается в практике есенинских переводов. Ср.:»О Русь, малиновое поле И синь, упавшая в реку…» /»Запели тесаные дроги…» - «O, Rusi, malinowe pole I niebiosa na dnie rzeki» /пер.

Т.Новака /;

«Уведу тебя под склоны Вплоть до маковой зари» /»Темна ноченька, не спится…»/ - «… Przez pagуrkуw nieboskіony Aї do zуvz malowych wiуdt» /пер.

Т.Новака /.

Итак, устанавливая степень адекватности семантически соотнесенных лексем, принадлежащих двум /пусть даже близкородственным / языковым системам, необходимо прежде всего исходить из того, что эти системы, в сущности, несоизмеримы, как несоизмеримы и семантические структуры лексических единиц, их составляющих. И это, безусловно, должен учитывать переводчик в своей сложной творческой работе, определяемой стремлением к сближению не слов, а миров, отражением которых они - эти слова являются.

Список условных сокращений 1. Сл. Ахматовой - О.С.Ахматова. Словарь лингвистических терминов. М., 1966.

2. Сл. Даля - В.И.Даль. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 х т., М., 1978-1980.

3. Сл. Гессена - Д.Гессен, Р.Стыпула. Большой польско-русский словарь.

Москва-Варшава, 1980.

4. Сл. Дворецкого - Настольный русско-польский словарь /Под редакцией И.Х.Дворецкого, Москва - Варшава, 1980.

5. Сл. Преображенского - А.Преображенский. Этимологический словарь русского языка. М., 1958.

6. Сл. Скорупки - Maіy sіownik jкzyka polskiego /Pod red. S. Skorupki i dr.

Warszawa, 1969./ 7. Сл. Славского - F. Sіawski. Sіownik etymologiczny jкzyka polskiego, t. 1-4.

Krakуw. 1952-1973.

8. Сл. Фасмера - М.Фасмер. Этимологический словарь русского языка, т. 1-4.

М., 1964-1973.

9. КрЭС - Н.М.Шанский, В.В.Иванов, Т.В.Шанская. Краткий этимологический словарь русского языка. М.. 1971.

В.М. Аристова К ИСТОРИИ АНГЛО—РУССКИХ ЛИТЕРАТУРНЫХ СВЯЗЕЙ И ЗАИМСТВОВАНИЙ.

Взаимоотношения русского народа с англо-язычными странами нашли широкое отражение в русском языке различных эпох. Разнообразные сферы совместной деятельности, глубокий интерес русских к другим народам, их языку и литературе имеют большое историческое значение: во-первых, эти связи и заимствованные слова говорят о многосторонних и глубоких знаниях русских об американской и английской действительности, и во-вторых — о широком и глубоком развитии русской лингвистической системы, начиная с XVIII столетия.

Специфический характер литературы и различных видов искусства, их социальная направленность и художественность выражения способствуют их широкому распространению, популяризации и интерпретации. Именно литература и театр, кино и телевидение играли и играют огромную роль в развитии литературных языковых норм и именно данные мас медиа явились, в большинстве случаев, передаточной средой английских слов в русский литературный и разговорный язык.

Еще в XIX в. Чернышевский писал: «В России у нас известна только одна отрасль умственной деятельности — литература, имеющая доселе энциклопедическое значение, играющая в нашем умственном движении более значительную роль, нежели французская, немецкая, английская литература в умственном движении своих народов … Литература у нас сосредоточивает всю умственную жизнь народа».

Первое знакомство русских с литературными произведениями англичан относится к Петровской эпохе — времени установления крепких и действенных связей России почти со всеми государствами Европы.

В России появляется масса переводов с различных языков, в том числе английских.

До 1770 г.г. переводы эти были единичными. Самым известными поэтами в это время были Мильтон и Поп. Первое упоминание о Мильтоне относится к 1735 г. и принадлежит В.К.Тредиаковскому («Мильтонова поэма о потерянии рая»). Первый перевод поэмы «Потерянный рай» был сделан с французского языка А.Г.Строгановым, фабрикантом, возведенным Петром I в баронское достоинство. Еще большей известностью в России того времени пользовался А.Поп. Его поэма «Опыт о человеке» получила широкое распространение среди русского общества.

Первым переводом произведений Шекспира был перевод «Гамлета», сделанный Сумароковым в 1748 г. Перевод этот не привлек, однако, внимания публики — он предстал в таком искаженном виде, что «все шекспирово, весь таинственный ход судьбы, все глубокомысленные философские сцены, все исчезло в обоих несносных искажениях, сделанных Сумароковым и Дюсисом».

Моск. Тел., 1830, №8, с. 410.

В 1762 г. в «Полезном увеселении» появляется раздел «Стихотворство аглинское», представляющий собой первый обзор английской литературы. Здесь упоминаются имена английских поэтов и прозаиков — Шангера, Шоцера (так в то время писали имя Чосера), Дридена (Драйдена), Попе (Попа), Шакеспира, Шекеспира (Шекспира), Аддисона, Р.Стиля, Дж.Свифта. Названия же шекспировских пьес в русских журналах появились еще раньше. См. переводы из Спектатора, приводимые Ю.Д.Левиным «… преизрядные Гамлетовы и Отелоновы комедии», относящиеся к 1731 г.

Вместе с переводами английских произведений в русский язык проникают слова: бард (1740), баллад, баллада (1730). В некоторых русских этимологических словарях и словарях иностранных слов слово «баллада», дается с пометой «нем.» или «франц.». Однако современное значение слово приобрело именно в английском языке, проникнув в английский язык из французского в значении «плясовая песня». Из английского языка слово «баллада» вместе с новым значением «героическая поэма, стихотворение»

проникает затем в другие языки, в том числе французский, немецкий и русский языки), гумор, умор (1720) в пока значении «настроение», впоследствии — «умора, уморительный»: «… И употреблял те воды 3 недели … в здоровье пришол … и всегда умору доброго был и веселость имел…» (Арх. Куракина, кн.

3, 326, 1718 г.).

Во второй половине XVIII столетия с проникновением в Россию английского сентиментализма и просветительских идей (Юнг, Томсон, Ричардсон, Д.Локк, Р.Стиль и др.) английская литература привлекает все более широкий круг русских читателей. Екатерина II, поощрявшая создание русских журналов по английскому образцу, где печатались переводы из английских журналов Спектатор, Татлер, Рамблер (Позднее они получают заглавия по их русскому переводу Зритель, Болтун, Скиталец) была заинтересована в создании штата переводчиков. «Собрание, старающееся о переводе иностранных книг», просуществовавшее с 1768 по 1783 г.г. явилось первой официальной организацией переводчиков, издавшей «Путешествия Гулливеровы» Свифта, «Историю о Америке» Робертсона, «Истолкование английских законов»

Блекстона и др.

К концу XVIII века в изданиях Н.И.Новикова выходят переводы Фильдинга, Оссиана, Смоллета, Стерна, Шеридана. Текстовые материалы и первый русский крупный, по тем временам, англо-русский словарь Жданова (1784) содержат ранние заимствования литературных терминов из английского языка: памфлет, памфлетчик (1784), бомбаст (напыщенный слог), магазин (в значении журнал), мораль, морализация (1747), утопия (1731).

Из английских произведений в русский язык проникают имена собственные — персонажей, ставшие впоследствии нарицательными именами с определенными характеристиками: Памела (добродетельная героиня), Ловелас (обольститель), Фальстаф (обжора и кутила), Отелло (ревнивец), Гамлет (нерешительный, сомневающийся во всем), Шейлок (жадный, расчетливый, безжалостный), Калибан (грубый. лишенный человечности пьяница), Лир (старый человек, узнавший неблагодарность своих детей), Яго (клеветник), Чайльд-Гарольд (неудовлетворенный, мятущийся человек), Лиллипуты и Гулливеры (ничтожные, мелкие люди и титаны) и др.

Английская литература оказала огромное влияние на развитие языка русского литературного творчества великих русских поэтов и писателей XVIII — XX в.в.

Говоря об англо-русских языковых контактах, обычно отмечают параллели литературных направлений, например, В.Скотт и романтические комедии А.А.Шаховского, «сентиментализм» Стерна, Ричардсона и Карамзина, «романтизм» Байрона и Пушкина, Шекспира и Пушкина, «реализм» Диккенса и Достоевского, Диккенса и Некрасова, Торо и Л.Толстого, Т.Гарди и Л.Толстого и др. Также наблюдаются параллели в создании сюжетов или образов героев, например, «Мера за меру» Шекспира и «Анджело» Пушкина, «Шекспировские хроники» и «Борис Годунов», «Похищение Лукреции» и «Граф Нулин»

Пушкина, «Три страны света» Некрасова и «Николас Никльби» Диккенса и т. д.

Вполне естественно, увлечение английскими произведениями, сюжетами находило свое отражение в языке русских писателей — у многих из них содержатся английские слова в русском или английском написании. Это — большей частью слова, для которых не было достаточно близких по значению русских слов или слова-понятия, передающие национальный колорит или слова для обозначения реалий, не существующих в русской действительности. См.

например у Н.Карамзина: «… нельзя выразить смысл английского слова humor, означающего и веселость и замысловатость…» («Письма русского путешественника»), «Он (Надеждин) показался мне весьма простонародным, vulgar». Пушкин.

Особенно много англизмов в произведениях такого жанра, как путевые заметки из Англии и Америки П.Свиньина, А.Тургенева, Д.Милютина, Н.Греча, П.Алексеева и др. Любили и знали английский язык известные писатели, поэты и критики — Пушкин, Жуковский, Лермонтов, Грибоедов, Батюшков, Фет, Кюхельбеккер, Грот и многие другие.

В XIX в. русские знакомятся с произведениями Диккенса («Очерки Боза»).

Первые переводы (1838 г.) повторили судьбу переводов Шекспира — они были, в основном, двойными или тройными переводами — т. е.: англ. франц.

русский или англ. нем. рус., хотя переводчики часто неверно указывали, что перевод сделан с английского. Степень искажений увеличивалась и произведение совершенно теряло свою художественно-эстетическую ценность.

С середины XIX в. широкую известность получают произведения американских писателей Вашингтона Ирвинга, Ф.Купера, Майн Рида. В том, что английская и американская романтическая литература завоевывала все большие симпатии русских, сказывалась огромная роль переводчиков, мастерство которых раскрыли все очарование английской поэзии, нравственные начала дидактических эссе, силу шекспировских драм и комедий, увлекательность приключенческих романов.

Ю.Д.Левин, создавая свою концепцию «исторической эволюции принципов перевода в России» в связи с общим развитием русской литературы, отмечает постепенно углубляющее проникновение в оригинал и совершенствование средств передачи иноязычных произведений на русский язык.

Утверждение известности английских и американских писателей в России и широкое распространение и заимствование англизмов, образных выражений, фразеологических калек и полукалек происходит благодаря высокому мастерству перевода, отличавшему переводы М.Вронченко, И.Козлова, Н.Полевого, И.Введенского, В.Кюхельбеккера Н.Гнедича, А.Кронеберга, В.Бутузова и др.

Большинство слов, относящихся к литературе и искусству, из английского языка в русском языке XIX столетия прочно вошло в употребление:

сентиментализм, романтизм, юмор, утопический, лекисты, оссианизм, босвеллизм (хвалебная биография), робинзон, робинзонада, труизм, фольклор, эвфуизм (высокопарный стиль, выражение), могикане, воляпюк (по искаженной англизированной форме world + speak), эссей, эссеист, аморальный, эстет, прерафаэлиты.

Много слов, относящихся к искусству, фольклору: понч, панч (английский шут;

название англ. сатирического журнала), джига, парк, вокзал, (в XIX в. — зал для гуляний, балов), банджо, клоун, мюзик-холл, менаджер (в значении «режиссер»), кэч (модное музыкальное произведение), гармоника, гармонист и др.

Обилие англизмов в произведениях XIX в., начала XX в. — В.Белинского, И.Тургенева, Л.Толстого, Ф.Достоевского, И.Бунина, Н.Куприна и многих других говорит о глубоких и всесторонних знаниях русских о науке, истории, политике, географии, технике, экономике, которые прямо или косвенно попадали в русский язык через литературу различных жанров.

Многие слова требовали толкований, объяснений, что в свою очередь вызвало необходимость создания словарей иностранных слов. Письменная фиксация английских слов в литературе или словарях по своему является информативной. Наблюдаются случаи, когда слово, не успев возникнуть в Англии или Америке через короткий промежуток времени уже фиксируется в русских текстах или словарях. См., например, возникновение в Северо Американских Штатах 1892 г. партии «популистов» и фиксация этого слова в далекой России в 1911 г. в словаре Ефремова. Со временем, а именно в XX в.

этот процесс происходит еще быстрее.

С 1917 г. после Октябрьской революции формы и характер международных отношений Советского Союза, Англии и Америки меняются. Взаимодействия двух высоко развитых языков, интенсификация англо-русского двуязычия приобретают характерные для этой эпохи черты: во-первых, проблема перевода, как таковая, теряет свою остроту в условиях широкого распространения и знания английского языка особенно в годы после второй мировой войны.

«Искаженных» по вине переводчиков произведений английских авторов или вторичных переводов русский читатель не получает. С развитием научной теории перевода английские переводные произведения получают высокую степень адекватности при сохранении всей художественности и красочности оригинала. См., например, переводы К.Чуковского, С.Маршака, Н.Банникова, З.Васильевой, Н.Дарузес, Р.Гальпериной, К.Калашниковой и мн. др.

Второй отличительной чертой англо-русских литературных контактов является их широчайший диапазон, что находит свое выражение в литературе различных жанров — мемуарах, путевых очерках, впечатлениях о поездках, круизах, отчеты о спортивных состязаниях, научные связи и т. д.

Именно эта сфера литературы является наиболее проницаемой для проникновения англизмов в русский язык в английском или в русском, трансформированном виде. М.Горький, В.Маяковский, Б.Пильняк в своих произведениях в начале XX в. часто являлись первыми, употребляющими английские (американские) слова в своих произведениях — в словарях они фиксируются намного позже, а иногда вообще не попадают в русскую лексикографию. Например, слово «публисити», позже «паблисити», у Б.Пильняка в 1931 г., а первый словарь НСЗ в 1971 г.;

«О'кэй, о'кей, окей» — Б.Пильняк 1931 г. — слово в словарях еще не зафиксировано, хотя широко употребляется в прессе;

у М.Горького в письмах об Америке (1906г.) встречаются слова: трамвай, моб (толпа), линч, ку-клус-клан и несколько калек по английской модели «делать деньги», «желтый дьявол» или «желтый металл».

У В.Маяковского (1925г.): пульман, форд, джаз, лифт, собвей, стрит, экспресс, бой, сандвич, гудбай, гау-ду-ю-ду, виски, кольт, элевейтор, лидер, юнион, клерк, фокс, шимми (танцы), тайпистка(машинистка), прогибишн (сухой закон), чуингвам (жевательная резинка), клоб (дубинка) и др. См. также многочисленные англизмы в книге Б.Пильняка «О'кэй» — едкой сатиры на американский образ жизни;

хотя его употребления американизмов несколько манерны, тем не менее они помогают создать «экзотическую» картину американской жизни: ракет, ракетиры, кэмп, кока-кола, конгрессмэн, бутлегер (контрабандист спиртного при сухом законе), супервайзер, родэо, оффис, ковбой, конвейер, бутцы (бутсы), босс, диллер, парковаться, кафетерий, демпинг, радио-морзе, грейп-фрут, просперити и мн. др.

В начале XX в. словари иностранных слов включают некоторые слова, относящиеся к литературе и искусству: интервью (1903), интервьюировать (1908), детектив (сыщик) (1905), фольклор (1902), ревью (1902), кокни (1902), трюизм, труизм (1911), фильм, фильма (1917), кэк-уок (1911), джаз-банд, джаз (1912) и др.

Начиная с 60-х г.г. XX столетия английский язык получает широкое распространение как основной международный язык и как учебный иностранный язык средних и высших учебных заведений.

Приток англо-американизмов увеличивается, чему способствует широкое издание английской, американской и австралийской литературы как в оригинале, так и в переводах. Знающей или читающей на английском языке публики у нас в среде студенчества, научных работников, писателей, поэтов, корреспондентов, врачей, технической интеллигенции очень много. Большой размах в настоящее время приобретает исследовательская работа по изучению творчества выдающихся писателей, поэтов Англии, Америки, Австралии. В этой связи нельзя не упомянуть работы таких авторов, как М.П. Алексеева, Г.В.

Аникина, Н.Н. Амосовой, И.В. Арнольд, А.А. Елистратовой, А.В. Западова, Ю.В. Ковалева, Ю.Д. Левина и мн. др.

Вторая половина и конец XX века характеризуется глубоким и широким развитием публицистики — появляется огромное количество новых газет, очерков, корреспонденции из-за рубежа;

большое значение приобретает реклама по зарубежным образцам. Сняты ограничения с недоступной ранее зарубежной литературы различного содержания и как следствие развернута деятельность переводчиков с английского языка на русский и с русского на английский.

Русский читатель получает возможность узнать произведения не только крупных английских и американских авторов, таких как Айрис Мердок, Джона Фаулза, Селинджера, И.Во, Дж.Апдайка, Р.Формена, К.Маккарти, Пола Остера, Р.Басса, Ч.Симика, В.Кеннеди, Г.Честертона, Ф.Энстли, Л.Ф.Баума, С.Моэма, Джеймса Бойла, Чейза, Б.Ансвора, но и многих других в отменных переводах Чхартишвили Г.Ш., Ливергана А.Я., Мотылева Л.Ю., Белова С.Б., Сильвестрова Д.В., Кузнецова С.Ю., Янской И.С. и других переводчиков молодого поколения.

Такое усиление англо-русских контактов в области литературы и искусства не могло не сказаться на русском вокабуляре — число заимствований из английского языка неудержимо растет. По своему содержанию это, в основном, слова-характеристики, определяющие то или иное понятие зарубежной действительности. Но многие из них со временем находят свое употребление в применении к русской науке о литературе или в искусстве: комикс, бестселлер, паблисити, блэкаут (исключение из текста, вымарка), буклет, фикшн (художественная литература Запада), эскейпист, эскапизм, элиэнейшн (отчуждение от общества), имидж, препринт, пресс-релиз, бит, бит-поколение (как калька с английского beat generation по статье Л.С.Холмса — разбитое поколение, сменившее предшествующее lost generation — потерянное поколение — термин Гертруды Стайн);

хиппи, хипстер, секс-апильный, секс-шоу, супермен, хеппенинг, стриптиз, плейбой, поп, попса, поп-арт, тинейджер, ранэвейс (убежавшие несовершеннолетние), битлы, герл, порношоп, ауткаст (отверженный);

также много названий музыкальных или песенных ритмов и их исполнителей: твист, буги-вуги, рок-н-ролл, шейк, свим, ча-ча-ча, биг-бит, хард рок, хеви-рок, брейк, битбэнд, дансинг, дискотека и мн. др.

За последнее время отмечается переосмысление некоторых англизмов — слов и словосочетаний, ставших уже привычными в русской литературе: слово «робинзонада» при сохранении своего старого значения «приключения в подражание Робинзону Даниэля Дефо», приобретает новое значение, также возникшее в американо-английском «одиночество в толпе». См., например:

«Битники отвергают все, что связано с обществом. Они стремятся утвердить робинзонаду в современном городе, насадить тарзаньи джунгли среди рекламы и небоскребов». «Дядя Том» по названию произведения Г.Бичер-Стоу «хороший, добрый старый негр» получает значение «…негры, стоящие на стороне расистов, выступающие против всяких попыток добиться изменения положения.

Это и есть дядюшки Томы … Среди дядюшек Томов много торговцев, директоров, владельцев мелкого бизнеса …»7. «Дети короля Лира» — о советских детях и их родителях. «Леди Макбет Горловского уезда» — о женщине-убийце своего отца («Неделя»). «Джентльмены удачи» — о мальчишках-ворах янтаря, которые спиваются, имея огромные деньги («Калининградская правда»).

Проникновения и заимствования из английского языка последнего десятилетия XX века настолько многочисленны, что их перечисление по соображениям места невозможно. Можно лишь констатировать, что английский язык обрел статус ведущего иноязычного влияния. Это проявляется и в расширении общего корпуса адекватных коррелятивных единиц, и в появлении в русском языке явлений внутреннего характера под влиянием англо американских речевых употреблений.

Процессы взаимодействия двух литературных языков находят свое отражение в русском языке на всех языковых уровнях — лексическом, словообразовательном, семантическом, фразеологическом.

Сфера наиболее интенсивного контактирования — переводческая деятельность английской и американской литератур привносит в русский язык многочисленные англизмы — слова, аббревиатуры: инаугурация, киллер, имидж, уикэнд, бестселлер, тинэйджер, брейндрейн, брейнсторминг, шоу, блекаут, фифти-фифти, VIP, кейс, герлз, УФО, Пи-джей (важная шишка) и др.

Русские или уже заимствованные английские слова начинают «приобретать»

английские словообразовательные элементы: клоунесса, читабельный, смотрибельный, адресант, подписант, реструктурализация, репереименовать, эвстресс, дисстресс и др.

С другой стороны ранее заимствованные англизмы к концу XX в. развивают свою словообразовательную валентность, не имевшую до сих пор места:

ленчевать (перекусить от ланч, ленч — второй завтрак), брейковать, зафутболить, отфутболить, твистовать, аллокать и др.

Семантические инновации проявляются в возникновении ранее отсутствующих в русских словах значениях под влиянием английского коррелята: дирижировать в значении управлять, горячий (срочный, актуальный), корректный (правильный), корпус (книги, слов, элементов), чердак (голова), климат (не только о погоде, микроклимат) и мн. др.

Фразеологические единицы, не трансформированные в русском языке: know how, who is who, what is what, c New Year'ом, original jeans, in rock, Very Important Persons или VIP, а также кальки по английским моделям: Первая леди, Банановая республика (о малой латиноамериканской стране), утечка умов, мозговая атака, ноу-хау, литература апокалипсиса, люди-цветы, новая волна, третий мир, новые русские, черный ящик, черный юмор, летучая мышь (рукав), теневая структура и мн. др. также весьма многочисленны на страницах публицистической литературы.

На грамматико-синтаксическом уровне отмечается рост аналитических конструкций по модели английского неизменяемого определения плюс существительное: Горбачев-фонд;

или употребления иноязычного слова в его неизменяемой форме — Добро пожаловать в Delta! («Московские новости», 1991, №49), иногда с добавлением изолированных русских падежных окончаний: «С новым New Year'ом».

Развитие языка, пополнение его лексико-семантической системы — естественный закономерный процесс. Однако, многие заимствования из английского языка в русском кажутся неоправданными, манерными, отдающие дань моде. Зачем, например, такие заимствования, как: хилер наряду со словом лекарь, вейтерша наряду со словом официантка и мн. др. Вполне прав А.Агеев, отмечающий, что «… некоторое несовпадение знака и смысла проявилось совсем уж отчетливо … не без комического эффекта … такой вот дикий гибрид — Коммерсантъ-daily — русскость и старорежимность плюс совсем уж импортное словце. Или … Мосбизнесбанк … это примерно то же самое, что «Америкен трактир»».

Н.Г.Бабенко Эволюция антонимической парадигмы свет - тьма (окказиональные плюрали в поэтическом языке).

Лексико-семантическая парадигма свет - тьма представлена в современном русском языке разнокорневыми контрарными антонимами и их соответствующими субпарадигмами. Предметом настоящего исследования являются такие составляющие антонимической парадигмы свет - тьма, которые обретают в поэтическом языке ХХ века окказиональные плюрали - формы множественного числа: «свет» - светы, «сияние» - сияния, «сверкание» сверкания;

«тьма» - тьмы, «темнота» - темноты, «мрак» - мраки, «чернота» черноты, «сумрак» - сумраки. Как известно, в узусе на образование приведенных форм множественного числа накладывает вето отвлеченное значение лексем, их изначальная чуждость идее счета. Существительное «свет»

относится к группе существительных singularia tantum не только в исходном отвлеченно-вещественном ЛСВ («1. Лучистая энергия, испускаемая каким-либо телом (горящим, раскаленным и т.п.), которая воспринимается зрением и делает видимым окружающий мир. Свет и тьма.» - МАС.Т.4. С.61;


«Состояние, противное тьме, темноте, мраку, потемкам, что дает способ видеть» - Сл. Даля.

Т.4. С.156.), но и в тех своих значениях, в которых проявляется в той или иной мере конкретность означаемого, а значит, и семантика числа: «3. Источник освещения и приспособление для освещения в домах и на улицах. Она погасила верхний свет, оставив гореть в углу синюю настольную лампу. Казакевич, Дом на площади»;

«5. Иск. Светлое место, пятно на картине, передающее наибольшую освещенность какого-либо участка изображаемого пространства.

Контрасты света и тени.» То есть возникновение в лексической парадигме существительного «свет» ЛСВ, предполагающих противопоставление по признаку «единичность - множественность», не повлекло за собой изменения отношения этого существительного к категории числа. Но в то же время «системность соответствующих форм и фактор аналогии (базирующийся на этой системности) все же позволяет образовывать реально отсутствующие в языке формы» (3, 51), «отсутствие форм множественного числа у существительных singularia tantum не означает невозможности образования у них форм со значением и внешними признаками множественного числа.» (5, 473).

Действительно, в поэтических текстах А.Блока, В.Брюсова, М.Волошина, М.Цветаевой и других поэтов достаточно много примеров употребления окказиональных плюралей. В.В.Виноградов считал, что функция этих форм множественного числа, образованных в поэтическом языке вопреки языковой норме, «не прямая, количественная, а экспрессивно-поэтическая» (2, 133), но в поэтическом языке немало примеров реализации значения реальной множественности в окказиональных плюралях. В доказательство сказанного приведем несколько употреблений грамматического новообразования светы со значением неединичности означаемых (сигнальных огней, уличных фонарей, комнатных светильников):

Правьте движеньем планеты Бегом в пространстве небесном, Бросьте сигнальные светы Мирам неизвестным.

(В.Брюсов).............................................

Мы - электрические светы Над шумной уличной толпой;

Ей - наши рдяные приветы И ей - наш отсвет голубой!

(В.Брюсов)..............................................

О, если б не было в окнах Светов мерцающих!

Штор и пунцовых цветочков!

Лиц, наклоненных над скудной работой!

(А.Блок) В вышеприведенных примерах окказиональный плюраль образуется у существительного «свет» в третьем его ЛСВ («источник освещения»), в нижеследующем примере словоформа светы ориентирована на четвертый ЛСВ лексемы «свет» («4. Место, откуда исходит освещение;

освещенное место, пространство, где светло» - МАС. Т.4 С.61):

Лишь в воздухе морозном - гулко Звенят шаги. Я узнаю В неверном свете переулка Мою прекрасную змею:

Она ползет из света в светы,. И вьется шлейф, как хвост кометы...

(А.Блок) В случаях, подобных приведенным, окказиональный плюраль занимает ту клеточку в неполной грамматической парадигме узуального существительного «свет», которая должна бы быть заполнена, поскольку словоформа светы в данных контекстах выражает узуальные, словарные значения лексемы «свет», дает наименование исчисляемому множеству предметов. Эти примеры могут быть интерпретированы как показатель стремления формы как можно лучше соответствовать содержанию. Окказиональные плюрали проанализированного типа в специальной литературе называют потенциальными грамматическими формами, а грамматическую парадигму существительных singularia tantum потенциально полной парадигмой.

В поэтическом языке А.Блока встречаются примеры употребления формы светы с большей степенью окказиональности, порожденной ослаблением семантики числа, причиной которого является абстрагирование значения лексемы и ее символизация:

Так смейтесь, и не верьте нам, И не читайте наши строки О том, что под землей струи Поют, о том, что бродят светы.

В следующем примере из стихотворения М.Волошина (редкостно, до полных словесных соответствий созвучного блоковскому) у словоформы светы еще менее эксплицирована семантика реальной множественности означаемого вследствие его (означаемого) недоматериальности, недоопределенности.

Символичность лексемы, ее стилистическая маркированность подчеркиваются деавтоматизирующей восприятие окказиональностью формы числа:

Не замкнут круг. Заклятья недопеты...

Когда для всех сапфирами лучей Сияет день, журчит в полях ручей, Для нас во тьме слепые бродят светы.

Проявляют активность в образовании окказионального множественного и такие члены лексической парадигмы «свет», как «сверкание» («яркий, переливчатый, искристый свет или блеск» - МАС. Т.4. С.55) и «сияние» («яркий, ровный свет, излучаемый чем-либо;

блеск, сверкание» МАС. Т.4. С.140;

«свет, блеск, лучезарность, самосвет» - Сл. Даля. Т.4. С.189). Семы «кратковременности», «неограниченной множественности», «кратности»

актуализируются в окказиональном плюрале сверкания контекстными связями с лексемами «плеск» и «зыбь», в импликационале которых присутствуют одноименные семы:

Новую линию блеска Вытянет ласка луны.

Сказка сверканий и плеска Зябью дойдет с глубины.

(К.Бальмонт) Окказиональный плюраль сияния встречается у К.Бальмонта в специфическом значении «лучистый ореол, нимб вокруг головы святого»

(МАС);

«украшение в виде лучей, яркое, лучистое подобие исходящего света.

Сиянье вкруг головы святаго « (Сл. Даля):

Свете тихий пречистыя славы негасимых сияний Отца.

(К.Бальмонт) Отметим, что МАС иллюстрирует приведенное значение узуального сингулятива «сияние» примером из А.Куприна, содержащим окказиональный плюраль: «Пять-шесть свечей горело перед иконами алтаря, не освещая черных старинных ликов и лишь чуть поблескивая на ризах и на острых концах золотых сияний.» Острые концы украшения в виде лучей настолько конкретны, а значит, исчисляемы, что окказиональность плюраля сияния в контексте А.Куприна совсем не ощущается.

М.Волошин употребляет форму сияния в сочетании с окказиональным же плюралем трепеты, именуя все самые интенсивные проявления высоких, прекрасных чувств, помыслов и жизненных явлений. Отрыв семантики анализируемых окказиональных плюралей от узуальных мотивирующих сингулятивов «сияние» и «трепет» («2. Внутренняя дрожь, волнение от какого либо сильного чувства. Трепет восторга. Трепет страсти.» - МАС. Т.4. С.555) в данном случае велик, новообразования трепеты и сиянья являются не потенциальными грамматическими формами, а окказиональными дериватами, новыми авторскими словами, семантика которых опосредованно детерминирована значениями мотивирующих лексем (их импликационалами) и непосредственно - макроконтекстом стихотворения:

Тогда Из глубины молчания родится Слово, В себе несущее Всю полноту сознанья, воли, чувства, Все трепеты и все сиянья жизни.

Полярно оппозитивная существительному «свет» лексема «тьма» («1.

Темнота, мрак.» - МАС. Т.4. С.594.) также претерпевает в поэтическом языке некоторые окказиональные трансформации. Так, в поэтическом контексте Б.Ахмадулиной существительное «тьма» может расширять свою узуальную сочетаемость:

Хранит меня во тьме короткой, хранит во дне, хранит всегда черемухи простонародной высокородная звезда.

Тьма короткая - окказиональное словосочетание, рожденное актуализацией в контексте ближайшего окружения темпоральной семы кратковременности, входящей непременной составляющей в семантику идиомы «белая ночь». Тьма короткая - это белая ночь, противопоставленная долгому дню. В следующем примере из Б.Ахмадулиной олицетворение тьмы как субъекта действия делает это существительное счетным:

Шум тишины стоял в открытом поле.

На воздух - воздух шел, и тьма на тьму.

Четыре сильных кругосветных воли делили ночь по праву своему.

Как видим, в данном употреблении идея счета приложима к означаемому, и хотя окказиональный плюраль тьмы не вербализован, он как бы имплицитно присутствует в контексте. Может быть, появление окказионального плюраля тьмы сдерживается до сих пор существующим его счетным омонимом «тьма» в значении: «1. В древнерусском счете - десять тысяч;

2. разг. Большое количество, множество кого-либо, чего-либо.» (МАС. Т.4. С.595). Ведь и сегодня нам внятен смысл поэтических строк:

Мильоны - вас. Нас тьмы, и тьмы, и тьмы...

(А.Блок) Тьмам цветений назначил собор Валаам...

......................................

Тьмы времен прожить для чепухи...

(Б.Ахмадулина) Редкий, но легко интерпретируемый пример окказионального плюраля тьмы встречается в стихотворении М.Цветаевой:

Горе горе! Под толщей Век, в прозорливых тьмах Глиняные осколки Царств и дорожный прах Битв...

В макроконтексте стихотворения «Сивилла», откуда извлечен приведенный отрывок, характеристика объекта дана через описание тела, плеч, век. В этот образный ряд включены и «прозорливые тьмы» - глаза, то есть неединичность означаемого предопределила появление окказионального плюраля тьмы.

Образуют окказиональные формы множественного числа и синонимы существительного «тьма» - существительные «темнота», «мрак», «чернота».

Например, у Б.Ахмадулиной читаем:

Красе цветка отечественна здравость темнот застойных и прохладных влаг, он полюбил чужбины второзданность...

В окказиональном плюрале темноты актуализируется пространственное значение «глубины» при сохранении значения существительного «темнота» »отсутствие света». На создание пространственного объема «играет» и потенциальная грамматическая форма влаги, выражающая не числовое противопоставление, а соотношение по массе, объему: «влага» (в почве) - влаги (в почвах, в воздушных пространствах). Попутно заметим высокую концентрацию окказионализмов разных типов в приведенной строфе: помимо грамматических окказионализмов темноты и влаги, контекст содержит грамматическое же новообразование краткое прилагательное отечественна и лексическое - существительное второзданность. Еще один пример из Б.Ахмадулиной:


Я встала в шесть часов. Виднелась тьма во тьме:

То темный день густел в редеющих темнотах.

Проснулась я с Державиным в уме, в запутанных его и заспанных тенетах.

Дискретность, расчлененность тьмы заявлена в первой строке (очевидно, по признаку густоты, насыщенности тьмы), чем и подготовлено появление окказионального плюраля темноты, в котором уже на морфологическом уровне проявляется градуальные характеристики густоты тьмы. Таким образом, грамматическое новообразование темноты в данном контексте сочетает временную, пространственную и градуальную семантику. Безусловно, наличествует и версификационная причина рождения окказиональной словоформы - необходимость обеспечения точной рифмы с существительным pluralia tantum «тенета»: «в темнотах» - «в тенетах».

Подобный пример встречаем у А.Белого:

И тяжкий Месяца коралл Зловещий вечер к долам клонит, И в озера Литой металл Темноты тусклые уронит.

И в данном случае окказиональный плюраль выполняет версификационную функцию (ритмообразующую) наряду с собственно смысловой. Возникновению плюраля мраки в стихотворении А.Ахматовой способствует чередование в пределах миниконтекста строфы исчисляемого и неисчисляемого (в узусе):

Как я люблю пологий склон зимы, Ее огни, и мраки, и истому, Сухого снега круглые холмы И чувство, что вовек не будешь дома.

Пространство мрака в данном случае прервано, расчленено исчисляемым огнями, поэтому вполне обоснованным представляется возникновение словоформы мраки. Большей степенью окказиональности характеризуется плюраль мраки в стихотворении А.Блока «Песнь ада»:

Где спутник мой? - О, где ты, Беатриче? Иду один, утратив правый путь, В кругах подземных, как велит обычай, Средь ужасов и мраков потонуть.

Импликационал существительного «мрак» содержит семы отрицательных эмоций (тревоги, страха), традиционно сопутствующие интенсионалу этого слова («полное отсутствие света, мрак, темнота» - МАС. Т.2. С.420). Названные эмосемы актуализируются в макроконтексте стихотворения и в контексте ближайшего окружения - в контексте строки «средь ужасов и мраков потонуть», - в котором лексемы «ужас» и «мрак» семантически сближаются, синонимизируются, поскольку существительное «ужас» обладает ингерентной отрицательной экспрессией, что отражено в его словарной дефиниции: «1.

Чувство сильного страха, испуга, приводящее в состояние подавленности, оцепенения;

2. Трагичность, безысходность;

3. Сильная тревога, беспокойство, вызванные какой-либо неприятной неожиданностью.» (МАС. Т.4. С.646).

Счетность кругов ада детерминирует употребление узуального плюраля «ужасы» и окказионального плюраля мраки.

Специфично употребление словоформы черноты в поэтическом языке Б.Ахмадулиной. В двухтомном словаре синонимов существительное «чернота», входящее в синонимический ряд с доминантой «темнота», характеризуется как употребляющееся в языке художественной литературы с усилительным значением, подчеркивающим полное отсутствие света. У поэта - иная семантическая ориентация окказионального плюраля черноты, формируемая контекстом ближайшего окружения:

В околицах ума, в рассеянных чернотах, ютится бедный дар и пробует сказать, что он не позабыл Ладыженских черемух...

Распределительное значение причастной формы «рассеянные» и грамматическая числовая семантика узуального плюраля «околицы»

предопределяют рождение окказионального множественного черноты. При этом не может идти речь о реализации одного из известных узусу ЛСВ существительного «чернота» («1. Черный, мрачный цвет;

2. Тьма, мрак;

3.

Отрицательные, порочные свойства или поступки» - МАС. Т.4. С. 912).

Вероятно, имеются в виду непознанные глубины, нереализованные возможности ума, его тайники, скрытые сокровищницы. Все названное исчисляемо, что делает контекстуально необходимой и приемлемой форму множественного числа черноты.

Как уже было сказано, антонимическая парадигма свет - тьма представляет собой контрарную противоположность, в которой между крайними, полярными антонимами существует ряд средних, промежуточных членов. Таким средним членом, обеспечивающим плавный переход между светом и тьмой и имеющим в поэтическом языке окказиональный плюраль, является лексема «сумрак».

Существительное «сумрак» - префиксальный дериват существительного «мрак» *morkъ и, будучи несчетным, не имея числовой семантики, относится к существительным singularia tantum. В свое время существительное «сумрак»

входило в числовую оппозицию с существительным «сумраки» (см. Сл. Даля.

Т.4. С.233), которая не сохранилась в современном русском языке. Не составляют числовой пары и этимологически родственные существительные «сумрак» и «сумерки», так как очевидна их семантическая дифференциация:

«сумрак - неполная темнота, полумрак, при котором можно еще различать предметы» (МАС. Т.4. С.418.);

«сумерки - полумрак между заходом солнца и наступлением ночи, а также предрассветный полумрак» (МАС. Т.4. С.417). Как следует из приведенных примеров, интенсионал лексемы «сумерки» содержит темпорально-ограничительные семы, отсутствующие в семантике существительного «сумрак». Правда, в поэтическом языке А.Блока встречаем лексему «сумерки» в значении «сумрак», без каких-либо временных компонентов значения:

В глубоких сумерках собора Прочитан мною свиток твой.

Своеобразные смысловые различия анализируемых лексем в составе устойчивых словосочетаний отмечает В.Даль: «Сумерки науки - заря наук;

сумрак наук - пора полного упадка их» (Сл. Даля. Т.4. С.233). В этих примерах проявляется положительная коннотация лексемы «сумерки» и отрицательная лексемы «сумрак». Отрицательная экспрессия характерна и для окказионального плюраля сумраки:

От тебя я сердце скрыла, Словно бросила в Неву...

Прирученной и бескрылой Я в дому твоем живу.

Только... ночью слышу скрипы.

Что там - в сумраках чужих?

Шереметевские липы...

Перекличка домовых...

(А.Ахматова) Текст стихотворения содержит узуальные плюрали «скрипы», «липы», «домовые», в контекстуальном «союзе» с которыми находится окказионализм сумраки. В импликационале грамматического новообразования пространственная сема сочетается с эмосемами тревоги, душевного беспокойства.

Органично «вписываются» в состав антонимической парадигмы свет - тьма лексические окказионализмы Б.Ахмадулиной. Сравнивая лексические и грамматические окказионализмы, А.Г.Лыков пишет: «Это заполнение пустующих мест парадигмы;

разница между ними лишь в том, что первые входят в систему словообразовательной парадигмы, а вторые словоизменительной или формообразовательной» (3,51). Появление лексических новообразований в макроконтексте поэтического сборника Б.Ахмадулиной «Сад» предваряется, подготавливается такими авторскими описательными оборотами, создающими образ пограничья света и тьмы, как «сумрак осторожный», «светло, но не рассвет», «закись света и темна», «в редеющих темнотах». Лексический окказионализм пред-свет, словообразовательная структура которого прозрачна, занимает свое место в градуальном ряду поэтической субпарадигмы «свет»:

Пред-свет и свет, словно залив и море, слились и перепутались во сне.

Второй лексический окказионализм Б.Ахмадулиной - свето-тьма - является строевым компонентом образа «белой ночи», своеобразным синонимическим повтором данного устойчивого сочетания:

В жемчужной раковине ночи, в ее прозрачной свето-тьме не знаю я сторонней нови, ее гонец не вхож ко мне.

Перемежение света и тьмы, пульсирующий характер свечения передает узуальное существительное singularia tantum «мерцанье» («мерцанье»

«мерцать» *mьrknqti *morkъ), являющееся как бы связующим звеном между обеими субпарадигмами лексической системы свет-тьма. Словари так определяют его значение: «Светиться слабым, неровным колеблющимся светом»

(МАС. Т.2. С.349);

«Слабо сверкать, сиять бледным либо дрожащим светом, перемежком» (Сл. Даля. Т.2. С.321). Как видим, сема дискретности, прерывистости мрака и света заявлена в интенсионале лексического значения существительного «мерцанье». Окказиональный плюраль мерцанья в стихотворении И.Анненского «Аметисты» выражает значение реальной множественности переливов света, дробящегося в многочисленных гранях кристалла:

И сердцу, где лишь стыд да страх, Нет грезы ласково обманней, Чем стать кристаллом при свечах В лиловом холоде мерцаний.

Иное семантическое наполнение словоформа мерцанья приобретает у А.Блока: эта форма лишена числовой семантики, не передает множественность источников дрожащего света, окказиональный плюраль по сути дела выражает полуреальность свечения, делает его неопределенно-условным, таинственным, символическим. Вторая функция новообразования - версификационная:

Отворяются двери - там мерцанья, И за ярким окошком - виденья.

Не знаю - и не скрою незнанья, Но усну - и потекут сновиденья.

Как известно, «в синтагматическом плане антонимы характеризуются высокой степенью совместной встречаемости в тексте», что и «...раскрывает природу антонимии как выражения предельного отрицания внутри одной и той же сущности» (4, 247). Примеры контактного употребления антонимов «свет» и «тьма» в поэтических текстах чрезвычайно частотны. Окказиональные плюрали не переняли эту функциональную особенность соответствующих сингулятивов.

Итак, в образовании окказиональных плюралей лексем, входящих в антонимическую парадигму свет - тьма, далеко не все сугубо окказионально, далеко не все носит характер явного авторского произвола, резкой языковой аномалии. Поэт как творческая личность с обостренным чувством языка прорицает в словоформотворчестве и в проспекции, и в ретроспекции.

Окказиональное в образовании форм множественного числа существительных во многом детерминировано системой языка, в которой заложены такие взаимосочетающиеся функции плюраля, как выражение дискретности, реальной множественности, темпоральной или пространственной локализованности того, что названо существительным. Анализ окказиональных плюралей доказывает, что «формообразование и словообразование являются не взаимоисключающими, а частично накладывающимися друг на друга понятиями» (1, 10), зоны их действия пересекаются, образуя «общий сегмент», причем в каждом конкретном случае доминирует либо словообразование, либо формообразование.

К сугубо окказиональным, актуализированным исключительно в данном творческом контексте, словообразовательным могут быть отнесены такие значения плюраля, как значение высокой интенсивности проявления всего лучшего («все...сиянья жизни»), непознанной глубинности («черноты ума»), недоопределенности, недоматериальности означаемого («слепые бродят светы», «отворяются двери - там мерцанья»).

Библиографический список 1. Бондарко А.В. Формообразование, словоизменение и классификация морфологических категорий (на материале русского языка) // Вопр. языкозн.

1974. № 2.

2. Виноградов В.В. Русский язык: Грамматическое учение о слове. М., 1972.

3. Лыков А.Г. Современная русская лексикология: Русское окказиональное слово. М., 1976.

4. Новиков Л.А. Семантика русского языка. М., 1982.

5. Русская грамматика: В 2 т. М., 1982. Т.1.

Г.И.Берестнев ПРОЗВИЩЕ КАК ФАКТОР САМОСОЗНАНИЯ Прозвище человека является несомненным и важным фактором его самосознания уже в силу того, что оно представляет собой одну из разновидностей личного имени. Являясь таковым, прозвище естественным образом выполняет и общие когнитивные функции личного имени: обеспечивает выделение лица в коллективе, позволяет ему постичь собственную бытийность, стимулирует его мысль о себе как об объекте.

Однако прозвище играет и свою, особую роль в формирования системы представлений человека о себе, причем и само «прозвищное» самосознание оказывается особым, лишенным той выраженной социально-ценностной ориентации «Я», которая задается ему собственно личным именем и его формами, отчеством или фамилией.

Особенности функционирования прозвищ в указанной сфере связаны с их сущностным своеобразием, со своеобразием места, которое они занимают в системе русских личных имен, а также с особенностями их общего культурного функционирования. Соответственно и «прозвищное» самосознание открывается нам при детальном рассмотрении этих общих черт и функций прозвищ.

И первое, что в прозвищах обращает на себя внимание, — это внешне выраженный их характер индивидуальных наименований, гораздо более отчетливый, чем у любых других личных имен, особенно у собственно личных.

Если собственно личные имена являются чисто условными знаками и в принципе могут быть присвоены многим лицам (ср., например, ситуацию наличия в одной группе нескольких Владимиров, Ирин, Сергеев или Татьян), то прозвища имеют обусловленный характер и стремятся к уникальности и единичности. Они тем и отличаются от собственно личных имен, отчеств и фамилий, что принципиально создаются как строго индивидуальные средства идентификации лиц, и по самой своей природе неповторимы — точно так же, как уникален и неповторим каждый отдельный человек В силу данного обстоятельства прозвище и самим его носителем рассматривается как одна из наиболее ярких и определенных деклараций его индивидуальности. Само будучи индивидуальным, прозвище являет собой также фактор внутренней индивидуализации лица — делает обоснованно очевидной его выделенность в сообществе, открывает ему реальную его «особливость» — отдельность от других и, таким образом, позволяет осознать себя самого как индивидуальность, как «Я».

Кроме того, с прозвищем именуемое лицо обретает ближайшее, наиболее очевидное для других и для него самого (хотя и непостоянное, изменчивое) средство постижения своей качественной определенности в мире. Оно выступает в роли того «прямого» и «точного» зеркала, благодаря которому лицо обретает возможность наконец-то увидеть себя так, как его видят все окружающие, и утвердиться в соответствующем качестве. Являясь безусловным (хотя и непостоянным, допускающим переименования) средством идентификации лица в обществе, прозвище являет собой и безусловное средство самоидентификации, а в связи с этим — и средство формирования конкретных представлений лица о себе.

Эта функциональная особенность прозвищ объясняется прежде всего их особой внешней близостью нарицательной лексике, практически не характерной для всех других личных имен. Она обнаруживает себя, в частности, во внешнем тождестве наименований подобного рода соответствующим апеллятивам. Так, слова Бездворной, Беззуб, Внук, Второй, Глух, Горячий, Грязной, Добря, Дядя, Кожемяка, Кроткой, Кузнец, Меньшой, Миляй, Неделя, Первой, Прибыток, Рогозник, Русак Трегуб, Третьяк, Ус, Хворой в определенных контекстах легко могут оказаться именами нарицательными (при этом — метафорами или метонимиями). Это обстоятельство было отмечено еще А.М.Селищевым, который особо отмечал близость прозвищ словам естественного языка.

«Разнообразные слова бытового языка, — писал он, — применялись в качестве личных имен. еще свободнее было такое применение для прозвищ».

Неотличимы прозвища от соответствующих апеллятивов и при собственно личных именах. Так, остается до конца не понятным статус вторых слов в комплексах Тит Горбатый, Гриша Горбун, Сенька Кривой, Василий Сусед, Иванко Плохой, Игнат Прасол, Гриша Зубатый, Фёдар Вихляй, Иванька Коряка, Добрыня Долгой, Мурза Чорной, Анка Гуля, Марьица Белка, Парасковьица Любка, Иринка Гостина, Овдотьица Смиренка, Оксеньица Кругла и т.п. — они вполне могут оказаться нарицательными определениями названных лиц (ср.: Тит горбатый, Василий-сусед, Иванька-коряка, Анка-гуля).

Прозвищный характер по меньшей мере одного элемента в подобных наименованиях может быть узнан, но в отдельных случаях и в лишь в комплексах. В частности, его показателем, является отсутствие семантической связи между словами, «странность» их сочетания как нарицательных, их логическая несовместимость. Например, в комплексе Язык Мошна одно из слов (ниже мы покажем, что отнюдь не любое) узнаётся как прозвище в силу семантической изолированности входящих в его состав нарицательных имен «язык & мошна», в комплексе Туман Болдырь наличие прозвища узнаётся по такой же «ложности» сочетания «туман & болдырь» (болдырь 'животное, происходящее от смеси двух видов или пород;

ублюдок, тумак, выродок' [Даль I, 110]) — ср. подобные же образования: Корман Постник, Негодяй Черьмной, Субота Осетр, Третьячко Шило.

Еще более редким (и, следовательно, «слабым») показателем прозвищного характера одного из компонентов подобных сочетаний является формальная рассогласованность входящих в их состав лексических единиц. В прозвищных комплексах слова, имеющие один грамматический род, легко употребляются в единстве со словами другого рода — грамматическая согласованность по роду не имеет для прозвищ никакого значения, ср.: Дубинка Строчек, Щека Шестой, Злобка Чермной, Тропка Малой и т.д..

Надежным критерием прозвищности слова не является, наконец, и его место в именовательной конструкции — строго установленная постпозиция, ср.:

Иванко Плохой, Гриша Зубатый, Марьица Белка. В силу самой возможности изменения порядка слов в русском языке и близости прозвищ нарицательной лексике подобные конструкции таят в себе двусмысленность и «непрозвищность», которая становится явной при изменении порядка слов, — ср.: Плохой Иванко, Зубатый Гриша, Белка Марьица.

Во всех случаях прозвища легко «соскальзывают» к своим апеллятивам, всегда оставаясь отчасти именами нарицательными, обычным порядком характеризующими называемых лиц: Добрыня Долгой действительно может быть лицом, выделяющимся среди других членов коллектива своим ростом (то есть быть Добрыней долгим), Тит Горбатый реально может иметь характерную осанку (быть горбатым), Иван Губа в самом деле может отличаться формой, размерами или дефектом губ.

В.Н.Топоров, рассмотрев природу имен собственных вообще, пришел к выводу о том, что они по-разному относятся к апеллятивной лексике, образуя своеобразную шкалу соответствий. На одном конце этой шкалы находятся наименования, практически полностью сливающиеся по характеру с апеллятивами, теряющие свой статус имен собственных и вместе с тем сохраняющие его. На другом ее конце находятся индивидуальные наименования, резко и полностью противопоставляющиеся апеллятивным словам, являющиеся чисто условными знаками объектов. «Можно и целесообразно считать, — писал он в этой связи, — что не все СИ [собственные имена] одинаково противопоставлены несобственным, что существует известная градация СИ в зависимости от степени проявления «назывательности». Наличие разных степеней выявленности свойства «быть СИ» подтверждается многочисленными примерами, начиная с тех случаев, когда граница между СИ и не-СИ оказывается скользящей».

Мы видим, что эти слова в полной мере применимы к личным именам, особо затрагивая при этом прозвища. Внимательный взгляд на отношение прозвищ к соответствующим апеллятивным словам заставляет нас признать, что прозвища лежат в пограничной области между именами собственными и именами нарицательными, принадлежа одновременно тем и другим и обладая свойствами тех и других. Так же как имена собственные вообще, они суть индивидуальные наименования, т.е. собственные знаки именуемых ими лиц (более того, они особо выделяются среди собственных имен по этому свойству).

Вместе с тем прозвища, как и все нарицательные имена, имеют не только значимость, но и значение, а потому жестко связывают именуемое лицо с определенным смыслом, делая соответствующее содержание знаком данного лица.



Pages:   || 2 | 3 | 4 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.