авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |

«КАЛИНИНГРАДСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ СЕМАНТИЧЕСКИЕ ЕДИНИЦЫ И КАТЕГОРИИ РУССКОГО ЯЗЫКА В ДИАХРОНИИ Калининград ...»

-- [ Страница 2 ] --

Наличие у прозвищ актуальной семантики является продолжением такой их особенности, которая имеет уже прямое отношение к самосознанию их носителей. Прозвища отнюдь не произвольны по своему содержанию. Они даются лицам непременно «в ответ» на их внешность, происхождение, характер, стиль поведения, профессию или род занятий и т.д. и при неофициальном одобрении и признании со стороны остальных членов общества или, скорее, какой-либо отдельной его части. В силу этого круг тем, которые могут быть положены в основу мотивации при наделении лица прозвищем, ограничен его собственными характеристиками и — по закону смежности представлений — условиями его окружения. Иными словами, семантика прозвищ воспроизводит собственные черты именуемых ими лиц, как они видятся членам общества, или то, что непосредственно их окружает. Прозвища суть общепризнанные и достоверные, но весьма своеобразные «портреты» именуемых лиц, в которых сами эти лица могут быть представлены объектами, с ними прямо связанными.

Следует подчеркнуть, что при употреблении прозвищных наименований их семантика всегда заявляется как прозрачная, открытая для понимания и находящая подтверждение в реальности — прозвища для того и даются, чтобы обозначить и социально закрепить реально существующие характеристики или атрибуты человека, сделав их его индексами. В силу этого прозвища всегда достоверны по своей мотивации, а любой рядовой носитель языка осознаёт их мотивированность или стремится к ее осознанию. Сами же прозвища всегда предполагают разъяснение их внутренней формы и даже требуют его. Ср., например, у В,Астафьева, который, вспоминая о деревенских детях и приводя их прозвища, должен был объяснить и их происхождение: «Старшенького Мухой кличут — легкий он, жужливый, непоседливый. А Ванюха валоват, добр, песни петь любит, но как разозлится — почернеет весь, ногами топает, руку себе кусает. Быком его дразнят. У младшенького нет пока ни характера, ни прозвища. У него еще и хрящик-то не везде окостенился. Он и грудь-то материнскую вот только-только перед страдой мусолить перестал».

(В.Астафьев. Последний поклон) Прозвища вызывают доверие прежде всего тех, кто их создает и употребляет. Принципиально реалистичные и достоверные, они действительно никогда не лгут, в крайнем случае доказывая свою семантическую обоснованность при специальном анализе обстоятельств их присвоения соответствующим лицам.

Так, Ярослав Мудрый в самом деле ценил и любил знания: под его руководством была создана Русская правда — первый свод правовых норм Киевской Руси, в его время активно развивалось летописание, по его инициативе было переведено на церковнославянский и древнерусский языки множество византийских и других книг, наконец, в 1037 г. при Софийском соборе в Киеве он создал первую на Руси библиотеку. Князь Василий Темный действительно был слепым (точнее, был ослеплен в 1446 г. Дмитрием Шемякой) — ср.: темный о человеке 'слепой, невишной, невидущий, безочный' [Даль IV, 397]. Прозвище Святополка Владимировича (ок. 980 — 1019) Окаянный вскрывает оценку, данную ему обществом после того, как он убил своих братьев Бориса, Глеба и Святослава, — ср.: окаянный, кур. окающий 'проклятый, нечестный, изверженный, отчужденный, преданный общему поруганью;

недостойный, жалкий;

погибший духовно, несчастный;

грешник' и даже 'злой дух, нечистый, диавол, сатана' [Даль II, 661]..

С безусловным доверием относится к прозвищу и сам его носитель. В одних случаях это доверие играет конструктивную роль — когда семантика прозвища или связываемые с ним культурные ассоциации выгодно отличают его от всех прочих лиц в сообществе (сохраняя, однако, его связь с сообществом), «одобряет» его в означенных чертах и тем самым утверждает его индивидуальность и онтологичность. В этих обстоятельствах возможная совокупность прозвищ, значимая прежде всего для самого их носителя (а зачастую и известная ему одному), обретает уже характер «биографии» и выполняет отмеченную функцию гораздо более сильно, делая «прозвищное»

самосознание более явным и отчетливым.

В других случаях это же доверие к прозвищу как манифестанту конкретных характеристик может порождать у лица внутренний протест и следующее за этим стремление избавится от него. Это явление Б.А.Успенский объяснял следующим образом: «Стремление избавиться от прозвища в каких-то случаях может быть связано со стремлением избавиться от тех семантических ассоциаций, которые в нём (прозвище) заложены». Однако это объяснение затрагивает лишь внешние причины этого феномена, не проливая свет на его суть. На самом деле отказ от нежелательных смыслов и культурных ассоциаций имеет более глубокие и веские основания — особенности формируемого ими сознания «Я» и внутреннее стремление человека скорректировать представления о себе в лучшую сторону.

Все дело в том, что нежелательная семантика прозвища, т.е. имеющая отрицательные коннотаты или рождающая нежелательные ассоциации, входит в противоречие с имеющейся у его носителя системой идеальных представлений о самом себе. Возникающая вследствие этого неуверенность лица в проявлениях его существования («так кто же я на самом деле?») оказывает разрушающее воздействие и на его самосознание в целом. Естественный и необходимый в этих обстоятельствах отказ от прозвища становится отказом от части собственного образа, который социально засвидетельствован как реальный, а это есть дальнейшее отречение от самого себя и внутренний отказ самому себе в существовании. Сохранить целостность «Я» в этих обстоятельствах можно лишь обретя новое, «позитивное» прозвище. Именно эти процессы узнаются в смене фамилий, вызывающих нежелательные культурные ассоциации, на более благозвучные, а точнее — на более благополучные семантически.

Тем не менее в любом случае прозвище не только утверждает лицо в его онтологичности, но открывают ему те конкретные обстоятельства, которые обнаруживают проявление его бытия, специфику этого проявления или даже форму его бытийности, как она видится другим членам сообщества. Это означает, что связывая себя с прозвищем, лицо обретает конкретный репрезентант своего «Я» или узнаёт признаки, которые в принципе привязаны к такому объекту, являются его атрибутами, и таким образом мыслит себя как объект. В силу этого прозвищное самосознание оказывается наиболее широким и многообразным по содержанию, наиболее отчетливым по своей проявленности и в наибольшей мере связанным с действительностью. С другой стороны, объективностью прозвищных наименований задаются и их собственные общие свойства: их универсальность (т.е. закономерность их возникновения в той или иной культуре), их историческая первичность в системе личных имен, их спонтанность и культурная необусловленность.

Исходя из всего этого мы можем также надежно определить специфику прозвищных наименований в системе личных имен. Основной и достаточной их характеристикой видится мотивированность реальными чертами или особенностями самих именуемых ими лиц, их характеризующая сила.

Мотивация прозвищ всегда обращена на именуемое лицо и прозрачна, понятна для тех, кто их употребляет. Соответственно дополнительным признаком прозвищ является объяснение их мотивации. Подобные наименования мы считаем истинными прозвищами.

С этой точки зрения определяется и сходный, но принципиально иной тип личных наименований — таких, которые соотносятся с апеллятивными словами, но мотивированы не особенностями именуемых лиц, а формами имеющихся у них имен или — чаще — фамилий. Факторы наименования в этом случае могут быть различными. Это и звуковая близость образуемого наименования и фамилии (Заруба от Зарубина, Киса от Киселев, Покрышка от Покровская, Серый от Сергей), и лежащее в основе фамилии прозвище (Пешка от Пешков, Поляк от Поляков, Седой от Седов, Соловей от Соловьев), и смежные с этим прозвищем представления (Чеснок по смежности с Лук от Лукьянов, Гун из начальной части фамилии Гончаров), и связанные с этим представлением культурные ассоциации.. Наименования такого рода суть неистинные прозвища.

И третий тип личных наименований, выделяющихся на этом основании, — слова естественного языка, данные лицу чисто условно, вне всякой связи с его личными качествами или с его именем и фамилией. Именно такие наименования представляют собой клички. Очевидно, что характер кличек обретают наименования с невыясненной мотивацией или утратившие ее в силу тех или иных причин. Таковы, в частности, подпольные партийные клички (ср.:

Бухарин, Ленин, Рыков, Свердлов, Сталин и др.);

сюда же может быть отнесена часть творческих псевдонимов (другая их часть относится к предыдущей группе личных наименований).

Наибольшее влияние на самосознание лица оказывают его истинные прозвища. И хотя смысла исполнены все отмеченные выше разновидности личных наименований, «отчужденность» неистинных прозвищ от именуемого лица заставляют это лицо сомневаться в их объективности и делает влияние их смыслов на его «Я» минимальным.

ВЕРТЕЛОВА И.Ю.

О НЕКОТОРЫХ СТРУКТУРНЫХ И ФУНКЦИОНАЛЬНЫХ ОСОБЕННОСТЯХ СЕМАНТИЧЕСКОГО ПОЛЯ ПЕЧАЛИ В РУССКОМ ЯЗЫКЕ В настоящее время внимание лингвистов привлекает описание психических состояний человека. Мы все более отчетливо видим, что центр внимания исследователя перемещается с языка как такового на его носителя - человека. В этой связи говорят о принципе антропоцентризма в языкознании, свидетельством чего является также отчетливо проявляющийся в последнее время интерес к языковой личности: «Новую полосу в развитии языкознания можно характеризовать... как превращение психолингвистики... в науку о человеке. (...) К необходимости изучения языковой личности как целостного феномена, как фактора, интегрирующего разрозненные, далеко расходящиеся интересы и результаты исследовательской практики, вводящего их в русло единой лингвистической парадигмы, приходят специалисты самых разных областей (...) Даже такая бесстрастная, коллекционная отрасль, как словарное дело,... выдвигает задачу создания антропного словаря, ориентированного на формирующуюся языковую личность и противопоставленного словарю, ориентированному только на адекватное отражение языковой системы» ( Караулов Ю.Н. Русский язык и языковая личность. М. Наука. 1987. С.25-27 ). В настоящее время проблема создания такого антропоцентричного словаря разрабатывается исследовательской группой под руководством Ю.Д.Апресяна.

См. в частности, Апресян Ю.Д., Богуславская О.Ю., Левонтина И.Б., Урысон Е.В. Новый объяснительный словарь синонимов русского языка. Проспект. М.

Русские словари. 1995. Апресян Ю.Д. Лексикографическая концепция Нового большого англо-русского словаря \\ Апресян Ю.Д., Медникова Э.М., Петрова А.В. и др. Новый большой англо-русский словарь. М. Русский язык, 1993,Т.1;

Апресян Ю.Д.,Богуславский И.М., Иомдин Л.Л., Лазурский А.В. и др.

Лингвистический процессор для сложных информационных систем. М.

Наука.1992.

Частным проявлением этих тенденций является интерес исследователей к психическим функциям человека — его эмоциям, восприятиям и т.п. В частности, в 1989 году вышла монография Бабенко Л.Г. «Лексические средства обозначения эмоций в русском языке». Свердловск.Издательство Уральского университета.

Также проблема описания эмоций рассматривается в работах Апресян В.Ю., Апресян Ю.Д. «Метафора в семантическом представлении эмоции». ВЯN 3 г. Апресян В.Ю.»Эмоции: современные американские исследования.\\ Семиотика и информатика, вып.34.

Тем не менее эта проблема остается далекой от своего разрешения. Целый ряд психических состояний человека, таких, как радость, любовь, ненависть, злоба, тщеславие и др. все еще остаются вне поля зрения лингвистов.

Цель данной статьи - описать один из фрагментов структуры функциональных характеристик семантического поля печали.

В лингвистике сложились две основные точки зрения на то, что такое семантическое поле. Согласно первой, семантическое поле - объединение слов по их отношению к одной предметной области,т.е. предметные или денотатные поля, например, названия растений, животных. Это понимание семантического поля похоже на определение тематической группы, и в том и в другом случае отношения между словами строятся по принципу «пространство», т.е.

перечисление лексики, обслуживающей это поле ( или группу ).

Согласно второй точке зрения, семантическое поле - это объединение слов по их отношению к одной сфере представлений или понятий - понятийные ( сигнификативные ) поля. Слова, входящие в сигнификативноеполе, организуются по принципу соотношения понятий.

Нам представляется более адекватной вторая позиция, поскольку эта позиция предполагает обращение к компонентам лексического значения, а это, в свою очередь, обеспечивает, с одной стороны, корректность научного описания исследуемого нами объекта, а с другой стороны, удобность и оперативность описания.

В любой полевой структуре, в том числе и семантическом поле,можно выделить ядро и периферию. При этом критерии выделения ядра и периферии не могут быть едиными для всех типов полей:»Исследование показывает, что не существует единых для всех типов полевых структур критериев разграничения ядра и периферии, хотя комплекс критериев позволяет разграничить ядро и периферию, а также отдельные зоны периферии.»

К числу таких критериев могут быть отнесены стилистическая принадлежность, частотность употребления лексемы, функциональные особенности лексемы.

В ядре обычно находятся высокочастотные, стилистически нейтральные, наиболее общие по значению ( а следовательно, состоящие из меньшего количества компонентов ( сем ) значения ), принадлежащие к данному СП по своему единственному ( или прямому ) значению. Соответственно, чем дальше от ядра, тем сложнее по своему компонентному составу лексема, возможна более низкая частотность и стилистическая окрашенность. Принадлежность к ядру или периферии может определяться и разностью функциональных характеристик, в нашем конкретном случае одной из их функциональных характеристик является интенсивность проявления чувства.

В современном русском языке слов, обозначающих понятие печаль сравнительно немного. Это, в частности, слова грусть, печаль, кручина, тоска, уныние, скорбь, отчаяние.

Грусть - чувство печали, легкого уныния. Мне казалось, что вместе с этим ароматом вливалась в мою душу весенняя грусть, сладкая и нежная- Куприн, Олеся. (МАС,1,С.353 ).

Печаль-1.Чувство грусти и скорби, душевной горечи. Почему-то эта дымка, и увядающие сады, и побледневшее небо вызывали ощущение легкой печали.

Паустовский, Повесть о лесах. 2. То, что печалит.3. разг. забота,беспокойство. ( МАС,3,С.117 ) Кручина- народн.-поэтич.-грусть, печаль, тоска.От кручины-думы.Всердце кровь застыла;

что любил, как душу,-и то изменило.Кольцов,Горькая доля. ( МАС,2, С.140 ) Тоска-1.Тяжелое гнетущее чувство, душевная тревога.»С самого утраменя стала мучить какая-то удивительная тоска. Мне вдруг показалось,что меня, одинокого, все покидают.Достоевский,Белые ночи.2.»Скука, уныние, царящие где-либо, вызываемые однообразием обстановки,отсутствием дела, интереса к окружающему.Выдумали, что в деревнетоска.Гоголь. Мертвые души. 3.О том, что вызывает состояние душевного томления, сильной скуки, уныния. Хоть бы шарманка, что ли, Прошка;

тоска такая.Островский,Свои собаки грызутся, чужая не приставай.(МАС,4,С.389 ) Уныние-мрачное,подавленное состояние духа. В унынье, с пасмурнымчелом, за шумным, свадебным столом сидят три витязя младые.

Пушкин,Руслан и Людмила.( МАС,4,С.499 ) Скорбь-1.Глубокая печаль, горесть.Все страдания, вся скорбь душичеловеческой слышались в них( звуках скрипки). Гончаров, Обыкновенная история. ( МАС,4,с.116 ) Отчаяние-состояние безнадежности, безысходности, упадок духа.Впасть в отчаяние.( МАС,2,с.721 ) Таковы словарные дефиниции слов поля. Нетрудно заметить,что толкуется значение одного слова поля через другое, что не облегчает нашейзадачи выяснить идеографические различия, хотя различия эти, безусловно, есть.

Начнем со слова грусть. Это, пожалуй, самое «легкое» по степени»тяжести»

слово. Все эти слова называют определенное чувство,причем чувство неприятное для человека, угнетающее его;

все, кроме грусти. Это о грусти можно сказать - легкая, сладкая, нежная, то есть определения,вовсе не подходящие к мрачному, неприятному чувству. Но сдругой стороны, На ее лице лежал отпечаток грусти или Во всем его облике сказывалась грусть, вряд ли в описываемых ситуациях наблюдательиспытает какие-либо приятные эмоции.

Следовательно, грусть только может быть- ситуативно,случайно, окказионально - не лишенным приятностичувством. Но то,что такая возможность у грусти есть,свидетельствует о том, что грусть такое чувство,когда интенсивность неприятныхощущений сведена к минимуму.

Следующее слово печаль - чувство грусти и скорби, а скорбь глубокая печаль. Таким образом,если сравнивать печаль и скорбь,тоскорбь «тяжелее»,поскольку возможно «печаль моя светла»,но светлая скорбь невозможна. Печаль может быть легкой, скорбь-никогда.Т.е. печаль ближе к грусти, так как и та и другая могут быть легкимии светлыми, но печаль все же «тяжелее» грусти, потому что сладкаяпечаль невозможна, в отличие от грусти.

Характерно,что среди всехслов поля «светлоокрашенные» - только грусть и печаль: ср. светлаягрусть,печаль - хорошо,но светлая тоска,скорбь,уныние,отчаяние,- невозможны ! А зависимость выбора цвета человеком от психического состояния давно и хорошо изучена психологами,и светлые тона соответствуют нормальному, спокойному,здоровому состоянию,а темные- наоборот. С другой стороны,печаль имеет общие черты со скорбью:С печали не мрут, только сохнут. Если обратиться к этимологическимданным,у слова скорбь «предполагается родство,со словом скорблый «иссохший,сморщенный, заскорузлый «,а скорбнуть - « сохнуть, морщиться,коробиться,сжиматься « ( Фасмер, III). То есть это чувство- скорбь приводит к физическим изменениям, человек уменьшается вразмерах,худеет,т.е.

сохнет усыхает.

Тоска тяжелое гнетущее чувство - степень тяжести, неприятностиусиливается, нарастает. Ср. скорбь по умершему и тоска по умершему: скорбь - чувство, которое следует в ситуациях смерти практическисразу за событием,даже одновременно с ним,а тоска появляется тогда, когда человек уже сжился с мыслью о потере. Следовательно, скорбь чувство, которое больше ситуативно обусловлено и связано с болью от потери,но еще не осознанием ее;

временные рамки,когда человек испытывает скорбь,уже, нежели временные рамки тоски: скорбь можетдлиться неделю, месяц - но всегда ограниченный отрезок времени, атоска может длиться всю жизнь. Это подтверждается и возможностью описать чувство тоски в безличной конструкции: Мне тоскливо, и невозможности такой конструкции для слова скорбь. Уныние сходно с тоской -»мрачное, подавленное состояние», но если тоска обусловлена какой-товнешней причиной и позволяет человеку «видеть свет в конце туннеля» истремиться к этому свету,то уныние- состояние бездеятельности, покорности и апатии, что может свидетельствовать даже о болезненном,нездоровом состоянии психики человека,и,соответственно,можетбыть вызвано не внешними причинами, а внутренним болезненным состоянием,и всегда сопровождается нежеланием человека выйти из этого состояния. У него тоска - возможно,и тоска направлена на человека извне,под влиянием внешней причины,а у него уныние невозможно,привозможности Он в унынии,т. е. внешняя,конкретная причина может отсутствовать.

Отчаяние,пожалуй,самое интенсивное чувство,состояние безвыходности, безнадежности,сопровождающееся утратой надежды,которая, как известно,умирает последней.

Кручина - стилистически очень сильно маркированное слово, и внародно поэтической речи оно может, по определению,заменить собойи грусть, и печаль,и тоску,но так как контекст его употребеленияочень узок и специфичен,то,очевидно,его место в СП - самая крайняя периферия.

Наше описание предполагает следующее распределение слов СП по интенсивности: самое легкое чувство - грусть, затем печаль,тоска,кручина, скорбь, уныние, отчаяние. Ядерную и периферийную зоныможно выделить следующим образом: в ядре - печаль,как наименьшее покомпонентному составу слово,в ближней периферии - грусть,посколькуотличается добавочным компонентом «более легкое» чувство. Также вближней периферии, но в других секторах, находятся скорбь и тоска,так как они тоже отличаются одним компонентом «более тяжелое» чувство, но между этими словами есть разница, и поэтому они - в разныхсекторах. В дальней периферии - уныние,поскольку помимо компонентазначения «более тяжелое» чувство,присутствует компонент значения «бездеятельность, апатия» и «отсутствие внешней причины» для этогопсихического состояния. Еще дальше от ядра отстоит отчаяние, поскольку содержит компонент «самое сильное, интенсивное»чувство. Наконец, к самой крайней периферии относится кручина в силу своей стилистической маркированности. Схематически это можно представить так.

Итак,мы установили,что структура СП печали многоуровневая,вкоторой выделяется ядро ( печаль), ближняя периферия ( грусть,скорбь, тоска ),дальняя периферия ( уныние ),крайняя (отчаяние) исамая крайняя ( кручина ).

Функциональные особенности СП заключаютсяв следующем: слова, обозначающие чувство, различаются по степениинтенсивности, по наличию отсутствию внешней причины проявлениячувства, по наличию- отсутствию смыслового компонента надежды, и,наконец,по стилистической принадлежности.

Полученные результаты позволяют наметить определенную переспективу в исследовании слов такого рода. В частности, наблюдается,чтообразование прилагательных ( ср. отчаяние - отчаянный ) происходит сизменением семантики. Кроме того, интересно и поучительно было бырассмотреть внутренние формы этих слов,обратившись к этимологическимданным. Все эти вопросы ждут своего исследования. 1. См. также по этому вопросу Роль человеческого фактора в языке. М.1988. 2.»Первый и наиболее важной отличительной чертой тематическойгруппы является внеязыковая обусловленность отношений между ее элементами... тематическая группа является совокупностью денотатов,обозначаемых словесным знаком.» Полевые структуры в системе языка. Воронеж. 1989 С.31. 3. Там же, С.182.

А.Ф.Богданова К ИСТОРИИ ФРАЗЕОЛОГИЗМОВ В настоящей статье нами сделана попытка проанализировать материалы для истории фразеологизмов, извлеченных из словарей русского языка XVIII-XX вв, «Фразеологического словаря русского языка» под ред. А.И.Молоткова и «Фразеологического словаря русского литературного языка» в 2 т. (Сост.

А.И.Федоров).

Анализ фразеологических единиц проведен с учетом своеобразия формы и содержания фразеологической единицы, особой единицы языка, так и исторических изменений фразеологических единиц, ее связи и отношения со словами в речи.

1. Изменение семантики фразеологизма. Нами зафиксировано два фразеологизма, у которых исторически произошло изменение значений. Это единицы на ветер и один на один.

Фразеологизм на ветер, по данным ФСРЛЯ, имеет следующие значения:

«впустую, зря, напрасно»;

«вести легкомысленный образ жизни» и «впустую, не подумав». Ср.: «(Сумбуров:) Так, сударыня-матушка! Прекрасно. Стало, все слова мои на ветер»(Крылов. «Модная лавка»);

«Поздно ветреный узнает, Каково на ветер жить» (Карамзин. «Куплеты из одной сельской комедии») и «Как же! мне мораль читали, меня учили... Нога моя там не будет, я не на ветер говорю» (Н.Хвощинская. «Жить, как люди живут»). Следует отметить, что в первом значении фразеологизм употребляется в сочетании с существительными, отвечающими на вопрос «что?», во втором - с глаголом жить, а в третьем - с глаголом говорить. В СлРЯ XVIII в. у этого фразеологизма представлена несколько иная картина значений: первое значение «впустую, понапрасну»

выступает в сочетании с глаголами говорить, работать, второе значение «нецельно, неметко» - в сочетании с глаголом стрелять, третье «без цели, попусту» - в сочетании с глаголом брехать (о собаке). Ср.: «Всякому творящему речь, подобает применятися к слушателям, кто не хочет на ветер говорить»

(Апофегм. 4), «В сем случае станет меня уже та мысль утешать, что я работаю не на ветер и не по пустому» (СЖ 1 13);

«На ветер, на воздух выстрелить» (ЛВ 62) и «Ты похож на постельную жены моей собачку, которая брешет на всех, и никого не кусает. А это называется брехать на ветер» (Жив.243).

Фразеологизм один на один, по данным ФС, имеет следующие два значения:

«наедине, без свидетелей, без посторонних» и «без союзников, помощников, единомышленников и т.п.» ср.: «Несмотря на то, что он не переставал караулить ее, ему ни разу не удалось один на один встретить ее в этот день» (Л. Толстой.

«Война и мир») и «- Его звали... Григорьем Александровичем Печориным.

Славный был малый, смею вас уверить;

только немножко странен...;

ставнем стукнет, он вздрогнет и побледнеет, а при мне ходил на кабана один на один»

(Лермонтов. «Герой нашего времени»). В СлРЯ XVIII в. у этого фразеологизма зафиксировано несколько иное значение «один против другого»: «Един на един битися» (ВЛ 544).

Более определенно расширение объема значений (появление новых значений) нами отмечено у двух единиц: андроны едут и ни жив ни мертв.

У фразеологической единицы андроны едут в настоящее время выделяются два значения: «ерунда, чепуха, вздор, полная бессмыслица» и «неизвестно еще, будет так или нет, удастся ли, осуществится ли». Ср.: «Что ж за направление такое, что не успеешь поворотиться, а тут уж выпустят историю, и хоть бы какой-нибудь смысл был... Однако ж разнесли, стало быть, была же какая нибудь причина? Какая же причина в мертвых душах? Даже и причины нет. Это выходит просто: андроны едут, чепуха, белиберда, сапоги всмятку! Это просто черт побери!» (Гоголь. «Мертвые души») и «А Раиса Павловна что-нибудь устроит, - говорил кто-то. - Дайте же срок, только б ей увидаться с Прейном. Ну, это еще андроны едут, - сомневался Майзель» (Мамин-Сибиряк. «Горное гнездо»). В СлРЯ XVIII в. у этого фразеологизма отмечено только одно значение - «неправда, не может быть (говорится тому, кто говорит ложь, небылицу)».

«(Драгин:) Дуня, отдай серги Булдырхину...(Булдырхин (принимаючи серги):

Что такое? андроны едут. (Домоседов:) Нет не андроны;

а это сущая правда»(Сговор 86).

Фразеологизм ни жив ни мертв, по данным ФСРЛЯ, имеет два значения:

«находиться в предсмертном состоянии» и «сильно перепуган, расстроен и т.п.».

Ср.: «(Матвеевна:) Больная моя приятельница пролежала еще несколько времени в таком состоянии, ни жива, ни мертва» (Державин. «Рудокопы») и «Вдруг перед ним восстали все толки и предания об этом овраге;

его объял ужас, и он, ни жив ни мертв, мчится назад и, дрожа от страха, бросился к няньке и разбудил старуху» (Гончаров. «Обломов»). Однако в СлРЯ XVIII в. этот фразеологизм зафиксирован только в одном значении - «в оцепенении (от испуга, смятения)»:

«(Вдовица) сидит ни жива, ни мертва, и аки бы в камень претворяется» (Пркп.

СР П 195);

«(Сорванец:) А я ни жив, ни мертв ожидать буду обещаемой тобою помощи бедному моему господину» (Врвкн 233).

2. Изменение формы фразеологизма. Как наиболее частотные процессы, относящиеся к изменениям формы фразеологической единицы, нами отмечены следующие: изменения, связанные с лексическими вариантами компонента;

замена одной формы другой;

изменения, связанные с факультативностью компонентов фразеологизма;

изменения, касающиеся видовых вариантов компонентов фразеологизма, изменения различного характера.

Приведем примеры.

Фразеологизм надувать (надуть) в уши кому (ФС) в СлРЯ XVIII в. имел форму дуть в уши кому. Компонент дуть заменен компонентом надувать.

Фразеологизм возносить (превозносить) до небес кого, что (ФС) в СлРЯ XVIII в. имел форму до звезд возвышать (превозносить) кого. Компонент возвышать заменен компонентом возносить, а компонент до звезд компонентом до небес.

Фразеологизм погнаться за двумя зайцами (БАС) в СлРЯ XVIII в. имел форму за двумя зайцами гнать (гонять): «За одним приемом два дела делати, за двумя зайцами гнати» (ВЛ 636). Компоненты гнать (гонять) заменены компонентом погнаться.

Фразеологизм игра не стоит свеч (свечей) (ФС) в СлРЯ XVIII в.

зафиксирован в форме игра не стоит мерзляка (сосульки): «Эта игра мерзляка, сосульки не стоит;

это дело труда недостойно» (ЛВ1 1 407).

У фразеологизма современного русского языка ломать (играть) комедию перед кем (ФС) варьируется компонент-глагол ломать/ играть. В СлРЯ XVIII в.

такое варьирование отсутствует: играть комедию. «(Промоталов:) Я в етом доме неделю всякой день комедию играю» (Промот. 77).

Аналогично у фразеологизма прикусит (закусить) язык, по данным ФС, варьируется компонент-глагол прикусить/закусить. В СлРЯ XVIII в. такое варьирование отсутствует: закусить язык. «Прежде при столах и компаниях-то и разговоры были, православныя догматы ругать... а теперь и язык закусили»

(Дим. С. 1742 (м) 18).

Напротив, у фразеологизма строить воздушные замки в значении «придаваться несбыточным мечтам, придумывать неосуществимые планы» (ФС) нет вариантных форм употребления. В СлРЯ XVIII в. они на лицо: строить (сооружать) воздушные замки (хоромы). «Иной, соорудив воздушные хоромы, мечтой питается, без правила живет» (Хрс. Тв. III 226).

Аналогично у фразеологизма платить той же монетой (ФС) нет вариантных форм употребления. В СлРЯ XVIII в. у этой единицы зафиксированы следующие формы употребления: заплатить (платить, отплатить) тою же (такою же, одинакою) монетою;

заплатить теми же деньгами. «Он ему равно воздал, теми же деньгами заплатил;

особливо, он ему отплатил, отомстил»(ФРЛ П 122);

«Заплатил же я ей (крысе) за наглость и грубость сию такою же монетою и доказал ей, что не она, а я господин сему жилищу» (Зап. Блтв П 307).

У фразеологизма глаза (зубы) горят (разгорелись) (ФС) варьируется компонент-имя глаза /зубы и компонент-глагол горят/ разгорелись. В СлРЯ XVIII в. у этого фразеологизма варьируется только компонент-глагол. «У Серебрякова на сие сокровище разгорелись зубы» (Држ. VI 442).

У фразеологизма держать сторону компонент-имя имеет только один вариант - руку. В СлРЯ XVIII в.именной компонент имеет два варианта партию, руку. «Литовские посланные... крепко короля полскаго сторону держат»

(Вед. I 45);

«Особливость надлежит объявить: кто партию держал царевича Иоанна Алексеевича» (АК I 44).

Фразеологизм играть в молчанку (СлРЯ XVIII в.) в ФС имеет вариант играть в молчанки «отмалчиваться, уклоняться от разговора»: «У мужчин повелась беседа говорливая;

в женской горнице в молчанки играли» (Мельников Печерский. «В лесах») и «Сам Сусальцев в обществе играл по большей части в молчанку» (Б. Маркевич. «Бездна»).

Фразеологизм закусить губы в ФСРЛЯ имеет вариант компонента существительного - губу. В СлРЯ XVIII в. этот фразеологизм представлен только с одной формой компонента-существительного - губы: «(Жермиоль) внутренно досадовал на вольную поступь столь неважной особы;

но он очень к стате закусил себе губы, услышав, что это божок людей любезных» (С. - Меран 178).

У фразеологизма ни слуху ни духу, по данным ФС, нет факультативных компонентов. В СлРЯ XVIIIв. эта единица представлена формой (нет) ни слуху, ни духу (ни послушания), то есть у данного фразеологизма в XVIII веке было два факультативных компонента нет и ни послушания.

Напротив, у фразеологизма (аж) небу жарко (ФС) налицо факультативный компонент аж. В СлРЯ XVII в. такой компонент у этой единицы отсутствует:

небу жарко стало. «Взварили его (извозчика) столь искусно батогами, как говорят у нас инде небу жарко стало»(Члкв Пересм. I 68).

У некоторых фразеологизмов нами отмечено двойное, а также тройное изменение формы.

Приведем примеры.

Фразеологизм в ежовых рукавицах кого, чьих, у кого (ФС) в СлРЯ XVIII в.

зафиксирован в следующем виде: держать кого ежовыми рукавицами (в ежовых рукавицах, нарукавниках), то есть в XVIII веке у него были не только грамматические вариант компонентов, но и лексические: «Отец тогда сего детины Взбесясь женился на другой, Которая его седины Седее делала собой;

Держала на вожжах моржовых, И в нарукавниках ежовых» (Оспв Енеида IV 107). Причем в ФС держать - лишь обязательное словесное окружение, а в СлРЯ XVIII в. - это компонент фразеологизма.

У фразеологизма современного русского языка точить (вострить, острить) зубы (зуб) (ФС) варьируется не только компонент-глагол, но компонент-имя. В СлРЯ XVIII в. у этого фразеологизма зафиксировано варьирование только компонента-глагола: грызть (острить, вострить) зубы. «Но их же (Афонских монахов) постоянство грозящеся, грызут зубы еретицы Латинницы, яко не покаряются им» (Афон. гора 95).

Кроме того, у данной единицы на месте глагола-компонента грызть в ФС имеем компонент-глагол точить.

У фразеологизма показывать когти (зубы) в ФС зафиксирован вариант показать когти (зубы), то есть налицо варьирование не только компонента имени, но и компонента-глагола несовершенного-совершенного вида: «(Тюфяев) знал своих гостей насквозь, презирал их, показывал им иногда когти и вообще обращался с ними в том роде, как хозяин обращается со своими собаками»

(Герцен. «Былое и думы»);

«Журнал, наконец, - если уж на это пошло, - может, в свою, очередь, показать зубы, может разнести и расказнить нападающего недоброжелателя» (Григорович. «Порфирий Петрович Кукушкин»);

«Император Франц-Иосиф, как пешку, обошел его самого, могущественнейшего монарха Европы: благодаря ему усидев на своем троне в 49 году, он показал ему теперь свои зубы! Он, к которому Николай был так искренне расположен, оказался вдруг в стане его врагов» (Сергеев-Ценский. «Севастопольская страда»).

Кроме того, у этой единицы в ФС отмечена и еще одна форма употребления:

показывать коготки - показать коготки. В СлРЯ XVIII в. этот фразеологизм представлен в единственной форме - показать зубы: «Зубы кому показать, в обиду себя не дать, добрый отпор сделать» (ЛВ1 I 689).

Фразеологизм распускать горло (глотку) в ФС имеет вариант распустить горло (глотку): «(Дарья:) Да ты не хайли! Что горло-то распустил?»

(Островский. «Бедная невеста»);

«Наперед повестил Василий Фадеев всех, что у него (хозяина) на глазах горло зря распускать не годится» (Мельников Печерский. «На горах»);

« - Ты чего орешь? Ночью в городе пожар был, три дома сгорело, люди в слезах, а ты распустил глотку» (Горький. «Тимка»). В СлРЯ XVIII в. у этого фразеологизма компонент-глагол зафиксирован только в форме совершенного вида, но зато с лексическими вариантами растворить, разинуть. Компонент-имя глотку не варьируется:»(Ставленник:) Вперед, брат!

не учись так широко растворять глотку. (Мошенник:) Право, батюшка, не буду, прости» (Интерл. 46).

Фразеологизм зарубить себе на носу (на лбу) (ФС) в СлРЯ XVIII в.

представлен в форме заруби себе на нос (на носу). В XVIII веке компонент себе не был факультативным, именной компонент не имел лексического варианта лбу, но зато имел грамматический вариант на носу. Глагольный компонент зафиксирован в форме второго лица единственного числа повелительного наклонения.

Фразеологизм и в ус себе не дуть (ФС) в СлРЯ XVIII в. зафиксирован в форме и в ус (в нос) не дуть: «Мы и в нос не дуем! Хоть мы и окованы, однако триумфуем» (Слава рос. 25);

«Страдает муж горячкой. Жена о сем ничуть не дует в ус» (Трут. 1769 232);

«Люди всем торгуют, Да и в ус не дуют» (Княж.

Сбит. 194). В XVIII веке именной компонент этой единицы имел лексический вариант в нос, который в настоящее время утрачен, зато не было факультативного компонента себе.

У фразеологизма современного русского языка отогревать (согревать) змею на груди (за пазухой), отогреть(согреть, пригреть) змею на груди (за пазухой) варьируются как компоненты-глаголы отогревать - согревать - отогреть - согреть - пригреть, так и компоненты-имена на груди - за пазухой. В СлРЯ XVIII в. у этой единицы зафиксирован только один вариант компонента-глагола держать согревать, варианты именного компонента отсутствуют, причем именной компонент имел другую грамматическую форму в пазухе: держать (согревать) змею в пазухе. «Если отец в сыне своем видит своего раба, и власть свою ищет в законоположении;

если сын почитает отца наследия ради;

то какое благо из того обществу? Или еще один невольник в прибавок ко многим другим, или змия за пазухой» (Рдщв Пут. 194). Как видим из приведенного примера, в XVIII веке у этого фразеологизма была и еще одна форма употребления змея за пазухой у кого.

У целого ряда фразеологизмов нами отмечены изменения как содержания (семантики), так и формы.

Фразеологизм играть в прятки (в жмурки) в ФС имеет значение «обманывать кого-либо, скрывать, утаивать что-либо от кого-либо»: « - Но... слушайте, Розинский. Мы до сих с вами играли в прятки... Ведь вы меня узнали? - Я узнал вас, - смущенно сказал Матвей» (Короленко. «Без языка»);

« - Но бросьте играть в жмурки. О чем идет разговор?» (Федин. «Я был актером»). В СлРЯ XVIII в. у этого фразеологизма отмечено иное значение - «действовать необдуманно, вслепую»: «(Марина:) Суд без слепоты ложь с правдой разбирает, И с жизнью людей уж в жмурки не играет» (Нклв Сам. ст. 106). Именной компонент данной единицы не варьировался в XVIII веке: играть в жмурки. Не было современной формы употребления игра в прятки (в жмурки).

Фразеологизм зуб на зуб в ФС имеет значение «не уступая один другому в перебранке, ссоре, пререканиях и т.п.»: «Над учителями я смеялся и проказил;

с Анной Петровной бранился зуб за зуб» (Пушкин. «Русский Пелам»). Как свидетельствует СлРЯ XVIII в., этот фразеологизм в XVIII веке имел несколько иное значение - «спорить, браниться с кем»: «Спорить с кем зуб за зуб;

говориться о подчиненном, когда он спорит с высшим» (ФРЛ1 П 607). Кроме того, варьировался компонент-предлог за - о: зуб за (о) зуб.

Фразеологизм собираться с духом в ФС имеет вариант собраться с духом и выступает в значении «перебарывая, превозмогая в себе страх,робость, неуверенность и т.п., решаться на что-либо»: «Собравшись с духом, он дрожащим и вместе пламенным голосом начал представлять ей ужасное положение» (Гоголь. «Невский проспект»). В СлРЯ XVIII в. этот фразеологизм отмечен только в форме собраться с духом и с другим значением - «успокоиться, отдышаться»: «Братец так растрогал меня своим сердечным красноречием, что я никак говорить не могу... Дайте мне время собраться с духом» (МЖ П 190).

Фразеологизм не терпеть духа чьего в ФСРЛЯ имеет значение «не выносить кого-либо, чьего-либо присутствия»: «Лукиан улыбнулся Александру и тоже пошел на террасу, а он, обращаясь к приказчику, сказал уверенно:

- Не могут они терпеть духа моего, не могут! Исчезают, яко дым от лица огня» (Горький.

«В людях»). В СлРЯ XVIII в. этот фразеологизм имеет несколько иное значение - «не хотеть и знаться с кем-либо»: «Никто меня не в состоянии... своротить с пути законов: то что за причина, что и здешняя таможня духу моего терпеть не захотела?» (Држ. IV 10). В XVIII веке и форма данной единицы была другой: не терпеть и духу чьего, то есть у фразеологизма был факультативный компонент «и», а именной компонент имел окончание «-у».

Фразеологизм держать в уме (голове) в ФС имеет два значения: «постоянно помнить, думать о ком-либо или о чем-либо» и «думать, предполагать что либо». Ср.: «- Как же ты с них (о жене и детях) не вспомнил? О лошадях пожалел - а о жене, о детях? - Да чего их жалеть-то? Ведь ворам в руки они бы не попались. А в уме я их все время держал, и теперь держу» (Тургенев.

«Стучит!») и « - Знаете ли вы, например, что я женюсь?.. Вы эту Ресслих знаете?.. так она мне все это и состряпала;

… она ведь что в уме держит: я наскучу, жену-то брошу и уеду, а жена ей достанется, она ее и пустит в оборот»

(Достоевский.»Преступление и наказание»). В XVIII веке этот фразеологизм имел два значения, но второе значение было несколько иное - «таить, скрывать»:

«Всю тайность я тебе открою, Держу теперь что на уме» (Оспв Енеида П 65). И форма этого фразеологизма, как свидетельствует СлРЯ XVIII в., была несколько другой: держать что в (на) уме (в мыслях, в (на) сердце), то есть именной компонент имел варианты в мыслях, в (на) сердце, но не имел варианта в голове.

Фразеологизм взлетать на (в) воздух имеет в ФС два значения: «взрываться, подрываться» и «рассеиваться, бесследно исчезнуть. О планах, мечтах, надеждах и т. п.». Ср.: « - Тут этого добра сколько угодно. Случаи были… В окрестности появились собаки одичавшие. Ну им, конечно, невдомек, куда люди мин понасовали. Откуда-то черт корову принес приблудную, тоже взлетела на воздух» (Первенцев. «Огненная земля») и «Мы с Карлом считали, и не ошиблись, что Россия похожа на минированное поле и к бикфордову шнуру остается только поднести огонь, чтобы деспотизм взлетел на воздух»

(Серебрякова. «Предшествие»). В СлРЯ XVIII в. у данного фразеологизма зафиксировано только одно значение - «пропасть бесследно, исчезнуть, погибнуть»: «(Человек) видит в один миг все свои собрания, свое имение, свои намерения и надежды взлетевшия на воздух и рассеявшиеся в доме!» (МЖ 105). В XVIII веке и форма данной единицы была иной: взлететь (улететь) на воздух;

исчезнуть в воздухе (в пространстве воздуха).

Фразеологизм переводить дух (дыхание) в ФС имеет варианты употребления перевести дух (дыхание);

едва (еле, с трудом) переводить дух (дыхание) и два значения: «делать глубокий вдох;

дышать» и «делать краткий перерыв, передышку, отдых в чем-либо». Ср.: «(Добчинский:) Ей-богу, кумушка, так бежал засвидетельствовать почтение, что не могу духу перевесть. Мое почтение, Марья Антоновна!» (Гоголь. «Ревизор»);

«(София:) Позвольте, батюшка, кружится голова;

Я от испуга дух перевожу едва;

Изволили вбежать вы так проворно, Смешалась я» (Грибоедов. «Горе от ума») и «Генерал Денисов не давал красным перевести дыхания. За каждой отбитой атакой немедленно начиналась новая» (А.Н.Толстой. «Хождение по мукам»). В СлРЯ XVIII в. этот фразеологизм зафиксирован только в одном значении - «отдохнуть, успокоиться» и одной форме - перевести дух: «Дела, которыя одного человека к земле пригнетают, и не дают ему перевести духа, суть для другаго забава» (МЖ VI 168).

Фразеологизм гнуть в дугу (в три дуги) в ФС имеет вариант употребления согнуть в дугу (в три дуги) и два значения: «принуждать, притеснять, подавлять;

добиваться покорности, полного подчинения» и «угнетать, мучить». Ср.: « - Ах, мошенник! Да я его в три дуги согну!» (Мамин-Сибиряк.»Хлеб») и «Но что было главной целью его (мужа Адуевой) трудов? Трудился он для общей человеческой цели… или только для мелочных причин, чтобы приобресть между людьми чиновное и денежное значение, для того, наконец, чтобы его гнули в дугу нужда, обстоятельства?» (Гончаров. «Обыкновенная история»). В СлРЯ XVIII в. у этого фразеологизма отмечено только одно значение «угнетать, притеснять»: «А на себя лишь уповая, Коль станет гнуть меня в дугу:

Ты с ним, пожалуй, не якшайся» (Длгрк. Соч. I 442). В XVIII веке данная единица имела лексический вариант именного компонента совершенного вида, то есть выступала в форме гнуть в дугу (в крюк).

Фразеологизм приказать долго жить в ФС имеет два значения: «умереть» и «прекратить существование». В первом значении он сочетается с существительными одушевленными, во втором - с неодушевленными. Ср.: « Здоров ли ваш медведь, батюшка Кирила Петрович, - сказал Антон Пафнутьевич.. - Миша приказал долго жить, - отвечал Кирила Петрович, - умер славною смертью, от руки неприятеля» (Пушкин. «Дубровский») и « - Что такое случилось, господа?.. Фрей разъяснил все одной фразой:

- «Наша газета»

приказала долго жить…Приостановка на три месяца» (Мамин-Сибиряк. «Черты из жизни Пепко»). По данным СлРЯ XVIII в., этот фоазеологизм имел только одно значение - «умереть»: «(Розана:) Как звали того господина? Не Милорадов ли? (Востряков:) Точно так. (Розана:) И он умер? (Востряков:) Велел нам долго жить» (Левш. «Слуга» 169). Как видно из примера, в XVIII веке у данной единицы был лексический вариант глагольного компонента - велеть.

Фразеологизм во всю ивановскую в настоящее время имеет два значения:

«очень громко (кричать, храпеть и т.п.» и «очень быстро, со всей силой и т.п.( делать что-либо». Ср.: «Вот-с, сижу однажды ночью, один опять, возле больной.

Девка тут же сидит и храпит во всю ивановскую» (Тургенев. «Уездный лекарь») и « - Эй, извозчик, вези прямо к обер-полицмейстеру! Ковалев сел в дрожки и только покрикивал извозчику: «Валяй во всю ивановскую!» (Гоголь. «Нос»).

Судя по данным СлРЯ XVIII в., этот фразеологизм первоначально имел только одно значение - «очень сильно;

во всю мочь, изо всех сил»: «(Корыстолюб:) На извощиках самых хватских гоняют (сидельцы) … во всю ивановскую» (Суд.

имян. 66);

«Добравшись люди до постели Во всю ивановскую храпели» (Оспв.

Енеида П 69). В XVIII веке эта единица имела грамматический вариант ивановскую.

Фразеологизм не на жизнь (живот), а на смерть в ФС имеет три значения:

«не щадя своей жизни (вести борьбу, сражаться и т.п.)»;

«жестокая, беспощадная, до решительного исхода (борьба, сражение и т.п. )» и «очень сильно (враждовать, ругать, ругаться и т.п.)» Ср.: «Кутузов торопился: уж очень яростно кричали наверху «алла». «Не опрокинули бы наших! Это не Очаков тут они бьются не на живот, а на смерть!» (Л. Раковский. «Кутузов»);

«Все почувствовали, что между ними будет борьба не на жизнь, а на смерть»

(Гладков. «Вольница») и « - Уж он меня пушил, как это говорится, пушил, пушил, пушил не на живот, а на смерть» (Л.Толстой. «Война и мир»). В СлРЯ XVIII в. у данной единицы отмечено только одно значение - «беспощадно, безжалостно»: «И держит он, воевода, на Майне на государеве дворе своих лошадей и караулить заставляет (отставных солдат) и бьет не на живот на смерть беспрестанно» (ДПС V 1034). В XVIII веке этот фразеологизм имел и другую форму употребления - не на живот (а) на смерть, то есть не имел лексического варианта жизнь, а компонент-союз «а» был факультативным.

Фразеологизм скалить зубы, по данным ФСРЛЯ, имеет два значения:

«огрызаться, сердиться, выражая в резкой или грубой форме свое негодование, возмущение» и «смеяться, хохотать;

насмехаться». Ср.: « - Я не люблю этого! продолжал Цвибуш. - Оставь свою глупую привычку скалить зубы от всяческого пустяка!» (Чехов. «Ненужная победа») и «Найдется щелкопер, бумагомарака, в комедию тебя вставит. Чина, звания не пощадит, и будут все скалить зубы и бить в ладоши. Чему смеетесь? Над собой смеетесь!» (Гоголь. «Ревизор»). В СлРЯ XVIII в. у этого фразеологизма зафиксировано только одно значение «смеяться»: «(Андрей:) Ты смеешься? Однако право нечему зубы скалить» (Лук.

«Постоянство» 56). Кроме того, в XVIII веке этот фразеологизм сочетался с существительным в винительном падеже с предлогом на и в дательном падеже без предлога. В настоящее время у этой единицы такое управление отсутствует.

Судя по СлРЯ XVIII в., фразеологизм драть рот (до ушей) имел два значения: «широко раскрывать, разевать рот» и «громко кричать, петь, смеяться». Ср.: «(Сын зевает).. (Бригадир:) Вот говори ты с ним пожалуй, а он лишь только рот дерет» (Фнв. Бриг. 63. 2) и «Когда мужья их веселились, Дрались, играли и бесились, Коверкали и драли рот;

Оне как будто сиротинки… Кляли с досады свой живот» (Оспв. Енеида П 117). Между тем как в ФСРЛЯ у этого фразеологизма зафиксировано только одно значение - «очень громко говорить, петь, кричать». В XVIII веке эта единица имела факультативный компонент до ушей, который в настоящее время у нее отсутствует.

В настоящее время устаревший фразеологизм по естеству имеет только одно значение - «по сути дела, в сущности» и одну форму употребления (ФСРЛЯ):

«По естеству-то ему бы теперь на босу ногу бегать да печки затоплять, а он вот валяется» (Салтыков-Щедрин. «Невинные рассказы»). В СлРЯ XVIII в. у этой единицы отмечено два значения: «по прирожденному своему свойству» и «от природы, изначально» и четыре формы употребления: по (своему) естеству, от (своего) естества: «Мармор по естеству своему есть собственно известковый камень» (Оп. кам. ломок 27) и «Мы по естеству все равны и нет достойнейшаго»

(Опыт о чел. 4).

Итак, приведенные в статье материалы подчеркивают ценность лексикографических источников для написания исторической фразеологии русского языка.

Список сокращений БАС - Словарь современного русского литературного языка. М.;

Л., 1948 1965. Т. 1-17.

ФС - Фразеологический словарь русского языка. СПб., 1994.

ФСРЛЯ - Фразеологический словарь русского литературного языка: В 2 т.

Новосибирск, 1995.

М.А.Дмитровская МИФОПОЭТИЧЕСКИЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ О СВЯЗИ ДУШИ И ДЫХАНИЯ У А.ПЛАТОНОВА В произведениях А.Платонова представлен целый спектр разнообразных воззрений на душу человека. В настояшей статье нас будет интересовать только один аспект из всей этой большой проблемы, а именно: отражение в произведениях писателя представлений о связи души и дыхания, которые восходят к глубокой древности.

Дыхание связано с принципом жизни, животворящим духом. Это подтверждается данными различных языков, где названия живых существ (включая человека) оказываются производными от глагола «дыщать» [2, 210;

22, 16-17;

14, 100-101]).


Представления А.Платонова о значимости дыхания обнаруживает тесную связь с мифопоэтической традицией. У Платонова все живое дышит, даже земля, растения и травы, ср.: «...в поле простирался мутный чад дыхания и запаха трав.

Он [Вощев] осмотрелся вокруг - всюду над пространством стоял пар живого дыханья» (Котлован). Ход жизни у Платонова равнозначен дыханию, ср.: «Пусть сейчас жизнь уходит, как теченье дыханья» (там же). В силу сказанного у Платонова слово дышать может становиться синонимичным глаголу жить, ср.:

«А когда мою маму Юлией звали, когда она еще глазами смотрела и дышала все время» (там же);

«Да мне теперь почти что все равно: уж самую малость осталось дышать» (там же).Глаголы жить и дышать могут употребляться в качестве однородных членов. Так, в повести «Джан» Айдым ощупывает спящих:

«они привыкли жить, дышали, и никто из них не умер». Прекращение дыхания означает смерть, ср.: «...четвертый был не пролетарий, а какой-то скучный мужик, покоившийся на боку с замолкшим дыханием» (Котлован);

«- А если забудешь дышать? - Тогда помру» (там же).

Дыхание осуществляется с участием воздуха. Это самая важная функция воздуха - не случайно она отмечается в толкованиях первого значения слова «воздух» в словарях. Слова «воздух», «дыхание», «дышать» и «дух» имеют общий корень, что свидетельствует о связи соответствующиъ понятий. Но воздух - это стихия, а дыхание - процесс. Дышим мы с помощью вдыхания и выдыхания воздуха. Вот как об этом писал Платон, подчеркивая постоянство этого процесса, его круговорот: «...пространство груди и легких, откуда вышло дыхание, снова наполняется обступившим тело воздухом, который погружается в поры плоти и совершает свой круговорот;

когда же этот воздух обращается вспять и идет сквозь тело наружу, он в свою очередь становится виновником кругового толчка, загоняющего дыхание в проходы рта и ноздрей» (Тимей 79с).

А.Платонов тоже подчеркивает физиологичность процесса дыхания. Воздух заходит в тело извне - это у писателя может быть отмечено употреблением вместо глаголов вдохнуть и дышать перифрастических оборотов со словом воздух, ср.: «Рот его отворился в изнеможении сна, и жизненный тревожный воздух смоляной сосны входил в глубину тела землемера» (Государственный житель);

«... но жалящие удары орлиных крыльев и когти их... прерывали его крик, прежде чем он успевал взять воздух себе внутрь» (Джан). То, что мы дышим именно воздухом, представляется нам очевидным и не нуждающимся в эксплицитном выражении. У Платонова же встречаются выражения дышать воздухом/из воздуха, которые демонстрируют прием семантического дублирования, характерный для писателя, ср.: «Гопнер перевернул Дванова на землю, чтобы он дышал из воздуха, а не из земли» (Чевенгур);

«Кара-Чорма лежал розовый и опухший и дышал воздухом с глубоким чувством, как будто питаясь влагой во время жажды» (Джан).

Платоновым довольно часто подчеркивается связь дыхания со стихией внутреннего тепла в человеке. Писатель отмечает, что человек дышит теплом или теплотой, ср.: «Дорожная нищенка... дышала на него теплом из своего рта» (Чевенгур);

«Она дышала на него теплотою улыбающегося рта»

(Счастливая Москва);

«Они дышали чистым теплом» (Житейское дело). В признании связи двух стихий микрокосма Платонов, возможно, следует за Платоном, который в диалоге «Тимей» указал на прямую связь дыхания с наличествующим в человеке огнем: «...всякое живое существо обладает очень большим внутренним теплом в крови и в жилах, являющих собою как бы источник телесного огня... Между тем должно признать, что все горячее от природы стремится наружу, в соответствующее ему по природе место;

поскольку же у него есть лишь два выхода, один из которых ведет наружу сквозь тело, а другой через рот и ноздри, то стоит горячему устремиться в какой либо один выход, как оно круговым толчком гонит воздух в другой, причем вдавленный [воздух] попадает в огонь и разогревается, а вышедший охлаждается» (79de).

Мифопоэтические представления о душе основываются на признании важности дыхания для жизни. Это отразилось в этимологических связях слов душа и дышать в русском языке. Аналогично в др.-греч. @@@@ - @@@@ 'дышать' - 'душа' (отсюда Психея - в греческой мифологии олицетворение души, дыхания);

санскр. ani-ti - animus 'дышать' - 'душа'. В лат. одним из обозначений воздуха было anima, другим значением которого было 'душа' [15, 121, 127-128]).

На материале экзотических языков эта же семантическая связь показана Э.Б.Тайлором [20, 215]. У Платонова в явном виде связь души и дыхания видна из употребления «душа дышит» (Джан).

Связь души и дыхания проявляется в особой отмеченности органов дыхания.

Здесь в первую очередь выделяется горло. В Словаре В.И.Даля приводится одно из толкований слова душа (и синонимичного в этом значении слова душка) ямочка на шее, над грудной костью, над кадыком;

тут, по мнению народа пребыванье души;

... часть шеи против глотки и пониже;

самая ямочка на горле [8, стлб. 1257]. У ветхозаветных историков обозначением живого активного начала выступает слова nepes, которое означает 'шея, горло;

дыхание, душа' [4, 129].

У Платонова в целом ряде произведений встречаются указания на то, что душа находится в горле. В рассказе «Ямская слобода» о Филате говорится:

«Воду он любил пить помногу, она почему-то хорошо действовала на душевный покой - свежесть и чистота. Душу же свою Филат ощущал, как бугорок в горле, и иногда гладил горло». В повести «Котлован» об умирающем мужике Платонов пишет: «Сердце мужика самостоятельно поднялось в душу, в горловую тесноту». В военном рассказе «Иван Великий» встречаем следующее употребление: «...Иван... схватил одного противника за душу, за горло под скулами». В романе «Чевенгур» связь души и горло отмечена неоднократно в сцене расстрела буржуев. Раненый Завын-Дувайло просит: «- Баба, обмотай мне горло свивальником!... У меня там вся душа течет! Пиюся «вышибая» у раненого душу из горла, дважды простреливает «его шею». Чепурный проверяет, живы ли расстерелянные, пробуя «тыльной частью руки горло буржуев», и, чтобы смерть была окончательной, он и Пиюся каждому лежащему простреливают «сбоку горло - через железки». Правильность представления о том, что «душа же в горле», Чепурный усиливает своими рассуждениями о неслучайности казни через повешение: «- Ты думаешь, почему кадеты нас за горло вешают? Oт того самого, чтоб душу веревкой сжечь: тогда умираешь действительно полностью!» Точно такая, как у Чепурного, мотивировка лежала в основе распространенного у древних народов обряда жертвоприношения через удушение или повешение, где отразились представления важности дыхания как основного признака жизни, души [23, 220-227;

18, 148-149]. В скандинавской и западногерманской мифологии верховным богом является Один - Вотан, который известен также как Бог-вешатель, Владыка виселицы, Повешенный.

Один является покровителем воинских инициаций и жертвоприношений (особенно в виде пронзания копьем и повешения). Он и сам приносит себя в жертву самому себе, когда девять дней висит на мировом дереве Иггдрасиль, после чего возрождается. Сохранились предания о добровольном удушении в честь Одина самых знатных людей [23, 225-226;

17, 242].

Связь с комплексом мифопоэтических представлений о душе как дыхании обнаруживают у Платонова примеры, где затрудненность дыхания, удушье связываются с присутствием в горле или груди зверька-грызуна. В рассказе «Река Потудань» Никите Фирсову «приснился страшный сон, что его душит своею горячей шерстью маленькое, упитанное животное, вроде полевого зверька, откормившегося чистой пшеницей. Это животное, взмокая потом от усилия и жадности, залезло спящему в рот, в горло, стараясь пробраться цепкими лапками в самую середину его души, чтобы сжечь его дыхание.

Задохнувшись во сне, Фирсов хотел вскрикнуть, пощелкать, но зверек самостоятельно вырвался из него, слепой, жалкий, сам напуганный и дрожащий, и скрылся в темноте своей ночи». В черновиках к повести «Котлован» подобное ощущение испытывает Козлов. При этом животное названо конкретно - это крыса: «Козлов же хотя и спал пока, но карябал грудь ногтями... - Крыса в груди грызется»! Чиклин собирается убить эту крысу и просит Козлова зажать рот, чтобы она не выскочила. Мифопоэтическому сознанию свойственно представлять болезни в виде существ, извне воздействующих на человека или же проникающего в него во время сна, питья, еды. В основном эти существа принадлежат нижнему, хтоническому миру (например, червь, жаба) [2, 73 и след.;

13, 286;

1, 226]. В русском языке слово жаба в устаревших употреблениях служит для называния болезней, связанных с затрудненностью дыхания в горле (ангина) и в груди (грудная жаба - стенокардия) [8, стлб. 1305;

19, 58].

Представления о зооморфных духах болезней отразились также в названиях болезней скота. Например, рус. диал мыш, мыша,мышак 'опухоль у лошадей' связано с обозначением мыши, Ср. также норица (от норки), ящур (от ящерицы) т.д. [12, 223-224]. С другой стороны, в немецкой мифологии в виде хтонических животных - змеи, мыши, ласки, а также в виде кошки - представляется сама душа, которая может исходить из открытых уст человека. Если зверек не успевает вернуться, то человек умирает [2, 299 и след].

В тесной связи с представлением о душе как дыхании находится представление о душе как воздухе или ветре. В мифопоэтических представлениях душа может принимать вид воздушного столба, дымка, пара.

Греч. гомер. @@@@@ родственно др.-инд. dhuma, лат. fumus, прус. dumis 'дым' [14, 99]. Лат. animus произошло от греч. @@@@@@, связанного с понятием ветра, воздуха [21, 414-415]. Греч. @@@@, помимо 'дышать' означало также 'дуть' а @@@@ - 'воздух' [15, 127-128]. У Гомера в начале IX песни «Иллиады» @@@@@ как 'дыхание, душа' сравнивается с дуновением ветра [14, 103-104]. Согласно библейским представлениям, бог создал человека, вдохнув в него душу. Выражение «Бог есть дух», если перевести греч. @@@@@@ в первоначальную форму, будет означать: Бог есть ветер, первичное существо дыхания [24, 188]. В др.-инд. мифологии бог ветра Ваю означает также жизненное дыхание, и сам возник из дыхания Пуруши [16, 241].


У Платонова представления о дуще как о воздухе или ветре, взятой извне, отражены с различной степенью отчетливости в ряде произведений. В явном виде они присутствуют в следующем отрывке из повести «Ювенильное мире»:

«Вермо играл на гармонии, а Кемаль плясал - с тем выражением, словно хотел выветрить из себя всю надоевшую старую душу и взять другой воздух из дующего ветра». В свете отмеченной тождественности души и воздуха-ветра должен быть проинтерпретирован и фрагмент из романа «Чевенгур», где говорится о взрослении Дванова. Он чувствует в своем теле пустоту, «сквозь которую тревожным ветром проходит неописанный и нерассказанный мир».

Заполнение себя жизнью сравнивается с захватом в себя воздуха: « Саша почувствовал холод в себе, как от настоящего ветра, дующего в просторную тьму позади него, а впереди, откуда рождался ветер, было что-то прозрачное, легкое и огромное - горы живого воздуха, который нужно превратить в свое дыхание и сердцебиение. От этого предчувствия заранее захватывало грудь и пустота внутри тела еще более разжималась, готовая к захвату будущей жизни».

В этом эпизоде описывается рождение у героя души, совпадающее с формированием представления о необходимости соединения собственного «я» с окружающим миром, жизнью. Тождество души и ветра позволяет понять и сцену из повести «Котлован», когда Чиклин и Вощев заходят в избу, где лежит без движения мужик, у которого «душа ушла изо всей плоти» после того, как обобществили лошадь. Чиклин говорит о мужике: «У него душа - лошадь», а потом советует: «Пусть он порожняком поживет, а его ветер продует». Эти слова Чиклина, как представляется, тоже связаны с представлением о том, что из ветра можно добыть душу, в данном случае новую.

После смерти человек распадается на отдельный стихии, становясь «песком, ветром, водой» (Македонский офицер). В финале рассказа «Афродита»

выражена мысль о соединении дыхания уже, возможно, погибшей героини с воздухом макрокосма: «... здесь когда-то она дышала и воздух родины еще содержит рассеянное тепло ее уст и слабый запах ее исчезнувшего тела, - ведь в мире нет бесследного уничтожения». С.Г.Бочаров и А.Жолковский справедливо усматривают здесь ориентация Платонова на финал рассказа И.Бунина «Легкое дыхание», где тоже отчетливо выражен комплекс «душа воздух-ветер» [3, 19;

11, 381, особ. прим. 1].

Помимо горла, важным органом дыхания являются легкие и грудь, ср. у Платонова:»в нем [во сне] им оставалось краткое счастье существования и медленное дыхание в груди» (черновики к «Котловану»). В силу этого у писателя душа-дыхание может обнаруживать тенденцию к локализации в области груди, ср.: «подступила тесно и жарко к пышной надутой душе ее пламенная неукротимая сила» [при стандартном: пышная грудь] (Рассказ о многих интересных вещах). Но грудь одновременно служит местом нахождения сердца. Это влечет за собой представление о тесной связанности процессов дыхания и деятельности сердца: в теле человека «создается симфония дыхания, сердцебиения и размышления» (Эфирный тракт). Деятельность сердца невозможна без воздуха, ср.: «сердце замучилось без воздуха и не могло трудиться. (Котлован). В семантически стяженной форме функция дыхания может приписываться сердцу, ср.: «...ее слабое сердце опять дышит и бьется, как молодое: оно дышит от любви к Уле, от жалости к ней и от радости» (Уля);

«Она... почувствовала, что сердце ее не дышит и время ее прошло» (Дар жизни).

Если смерть означает уничтожение дыхания-души, то попытки предотвратить смерть или оживить умершего могут быть связаны со стремлением вдуть новую душу-дыхание в горло или грудь. В повести «Дар жизни» сын, чтобы его слабнущая, замерзающая мать согрелась, дышит ей «в грудь», но скоро засыпает. Последующая смерть матери воспринимается в связи с прекращением передачи дыхания-души от сына: «А мать знала, что он дышал в нее мало и скоро уснул до утра, до вечной разлуки». Подробную разработку эта тема получает в романе «Чевенгур» в эпизоде смерти сына нищенки: мать, держащая умирающего ребенка на коленях, «дышала на него теплом из своего рта, чтобы помочь ему своей силой». Чепурный, пытаясь оживить уже умершего ребенка и основываясь на представлении, что «душа... в горле», воздействует на органы дыхания: «он ласкал мальчику грудь, трогал горло под ушами, всасывал в себя воздух изо рта ребенка и ожидал жизни скончавшегося». Потом мать приносит «на помощь лечению Чепурного» «горячей воды», но он не использует ее, а вливает «в покорные уста ребенка четыре капли постного масла». Оживление ребенка для ее участников должно продемонстрировать существование в Чевенгуре коммунизма - этой Новой Церкви и замены Царства Божия (подробнее см. в работах: [9;

10]). Как представляется, эта сцена основана на творческой переработке А.Платоновым 3 главы Евангелия от Иоанна, где описывается разговор Иисуса с пришедшим к нему Никодимом. Иисус говорит, что Царство Божие может увидеть только родившийся свыше. Никодим выражает сомнение в возможности для человека родиться заново: «Неужели может он в другой раз войти в утробу матери своей и родиться? (Иоан. 3, 4). В ответ Иисус говорит о различии рождения от плоти и от духа: «...истинно, истинно говорю тебе: если кто не родится от воды и Духа, не может войти в Царствие Небесное» (Иоан. 3, 5). Оживление (как бы предполагаемое второе рождение) мальчика строится в романе в соответствии с этими словами: ребенок должен воскреснуть от духа-дыхания, а также вливаемого в него масла, которое заменяет здесь воду. (Заметим, что количество капель равно четырем. Число это явно символическое - именно столько раз нужно прикоснуться к человеку, чтобы его крестить). Рождение ребенка от воды и духа не состоялось. В контексте романа это означает, что в Чевенгуре нет коммунизма (об этом сразу говорит Копенкин) и, следовательно, Чевенгур не может рассматриваться как Новая Церковь и замена Царствия Божьего. Безуспешность попытка второго рождения от воды и духа--дыхания усилена в анализируемой сцене описанием соотвествующих стихий макрокосма. Когда Чепурный воздействует на органы дыхания ребенка, Копенкин смотрит на двор и отмечает, что там начинает меняться погода: «ветер шумел в бурьяне». Когда Чепурный обращается к маслу (воде), природа тоже отвечает водной стихией: «На крышу сенец закапал быстрый, успокаивающий дождь, но внезапный ветер, размахнувшись над степью, унес его с собой в дальнюю темноту, - и опять на дворе стало тихо, лишь запахло сыростью и глиной». Итак, вместо исчезнувших дождя (воды) и ветра (духа) остается только сырая земля, - то, чем становится человек после смерти. Исчезновение ветра перекликается здесь со словами Иисуса: «Дух дышит, где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит...» (Иоан. 3, 8). Заметим еще раз, что в греческом варианте Евангелия слово @@@@@@ предполагает двоякое понимание. В немецком переводе Библии соответствующее место выглядит так: «Ветер дует, где хочет» [24, 191].

С инверсией представления о животворящшх духе-воздухе мы встречаемся в рассказе «Мусорный ветер», где Лихтенбергу грозит опасность умереть «задохнувшись мусорным ветром, в сухом удушье сомнения», засахнуть «От горячего мутного ветра». Здесь стихия разрушительного веетра совмещается со стихией огня при полном отсутствии влаги и дождя. В этом рассказе исторические интуиции Платонова облекаются в образную форму апокалиптического видения.

Проведенный нами анализ говорит о распространенности и большой смысловой нагруженности у Платонова представлений о связи души и дыхания.

Другие воззрения писателя на человеческую душу уже были рассмотрены нами в ряде работ и составят содержание последующих.

ЛИТЕРАТУРА 1. Агапкина Т.А., Усачева В.В. Болезнь человека//Славянские древности:

Этнолингвистический словарь: В 5-ти томах.Т. 1. М., 1995.

2. Афанасьев А. Поэтические воззрения славян на природу: В 3-х т. Т.III. М., 1994.

3. Бочаров С. «Вещество существования» (Выражение в прозе)//Андрей Платонов: Мир творчества. М., 1994.

4. Вейнберг И.П. Рождение истории: Историческая мысль на Ближнем Востоке середины I тысячелетия до н.э. М., 1993.

5. Гачев Г. Русский Эрос. М, 1994.

6. Гроф С. За пределами мозга. М., 1993.

7. Гроф С. Путешествие в поисках себя. М., 1994.

8. Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4-х томах. Т.I.

М., 1994.

9. Дмитровская М.А. Антропологическая доминанта в этике и гносеологии А.Платонова (конец 20-х - середина 30-х гг.) // «Страна философов» Андрея Платонова: Проблемы творчества. Вып.2. М., 1995.

10. Дмитровская М.А. Проблема человеческого сознания в романе А.Платонова «Чевенгур» // Творчество Андрея Платонова: Исследования и материалы. СПб., 1995.

11. Жолковский А. Душа, даль и технология чуда (Пять прочтений «Фро)//Андрей Платонов: Мир творчества. М., 1994.

12. Журавлев А.Ф. Болезни скота//Славянские древности:

Этнолингвистический словарь: В 5-ти томах.Т. 1. М., 1995.

13. Зеленин Д.К. Восточнославянская этнография. М., 1991.

14. Иванов Вяч. Вс. Структура гомеровских текстов, описывающих психические состояния//Структура текста. М., 1980.

15. Лебедев А.В. @@@@@ @@@@@@@ (О денотате термина @@@@ в космологических фрагментах Гераклита 66-67 Mch)//Структура текста. М., 1980.

16. Мейлах М.Б. Воздух//Мифы народов мира: В 2-х т. Т.1. М., 1991.

17. Мелетинский Е.М. Один // Мифы народов мира: В 2-х т. Т.2. М., 1992.

18. Новик Е.С. Архаические верования в свете межличностной коммуникации // Историко-этнографические исследования по фольклору. М., 1994.

19. Словарь современного русского литературного языка: В 20 томах. 2-е изд., перераб. и доп. Т. V -VI. М., 1994.

20. Тайлор Э.Б. Первобытная культура. М., 1989.

21. Токарев С.А. Душа//Мифы народов мира: В 2-х т. Т.1. М., 1991.

22. Флоренский П.А. Столп и утверждение Истины. Т.1. М., 1990.

23. Церен Э. Лунный бог. М., 1976.

24. Юнг К.Г. Отношения между Я и бессознательным//Юнг К.Г. Психология бессознательного. М., 1994.

А. И. Дубяго Стилистические особенности демократической публицистики 40-60-х годов XIX века Деятельность демократов 40-60 гг XIX в завершила формирование публицистического стиля, который оформляется в функциональный стиль русского национального литературного языка, хотя тот пробел, на который указывал Пушкин («Метафизического языка у нас вовсе не существует, политика, философия еще по-русски не изъяснялись» (4, XI, 21)), был в значительной степени восполнен в художественной литературе Лермонтова.

В его языке углубляется язык психологических описаний, стиль психологических описаний, стремящихся охватить во всей ее противоречивой сложности, у Лермонтова обычно конструируется на неожиданном сплетении поэтической фразеологии, образов и выражений с отвлеченным языком почти научного, метафизического рассуждения.

Характер героя не только изображается, но комментируется автором.

Комментарии чаще всего приобретают яркий отпечаток публицистического стиля. На них лежит колорит общественной сатиры. Стиль становится более отвлеченным, метафизическим.

Публицистический элемент впоследствии получил свое блестящее развитие, но уже не без влияния публицистического стиля революционно демократического этапа, в творчестве особенно Л.Толстого, Ф.М.Достоевского, А.И. Тургенева и т.д.

Симптоматично, что представитель чистого искусства Густав Флобер, признававший «Войну и мир» Толстого гениальным творением, с досадой восклицал по поводу вторжения в ткань произведения публицистической речи «Какое падение!». Таким образом, вполне очевидно, что публицистика и художественная литература в послепушкинский период шли синхронно в разработке «метафизического» языка.

Однако в 40-60 гг XIX в эта инициатива переходит в руки публицистических жанров, достигших в этот период невиданного расцвета. Г.В.Плеханов справедливо назвал 60-е годы «Золотым веком русской публицистики» (5, с.76).

Ясно, что стилистические отношения в литературе разных жанров в 40-60 гг приобретают сложный и специфический характер.

Касаясь публицистического стиля, следует, прежде всего, подчеркнуть, что здесь довольно ярко проявляется тенденция охудожествления, если можно так выразиться, публицистической и научной речи, используются приемы, характерные для стилей художественной литературы, что связано с эстетическими принципами демократов, их установкой на достижение живой ясности, доступности, аргументированности, действительности изложения, поисками новых образов, имеющих обличительное наполнение. Происходит обратный процесс - внедрение в публицистику художественной речи.

Параллельно идет жесткая критика языка официальной публицистики как языка слишком книжного и отвлеченного, оторванного от жизненных реалий. Отсюда многочисленные высказывания демократов о необходимости преодоления запутанных, академических, двусмысленных форм изложения (Белинский, Герцен, Чернышевский).

Органической составной частью публицистического стиля стали художественно-беллетристические средства языка. Тем самым была открыта сулившая большие возможности перспектива широкого взаимодействия между стилями публицистики и науки. Процесс этот вел не только к достижению популярности, живой доступности и выразительности языка публицистики и науки, усилению ее полемической и эстетической направленности, но и оказал сильное влияние на литературно-языковую ситуацию в целом, так как в условиях синтеза разностильных элементов открываются неисчерпаемые возможности новых фразеологических связей и соединений, ведущих к формированию нового семантического наполнения слов, что сильно обогатило семантику языка и его образную систему.

Преодоление речевого академизма и отвлеченных его форм путем включения в язык науки и публицистики художественно-беллетристических приемов и средств - яркая особенность научного и особенно публицистического стиля XIX в. Процесс этот является симптоматичным в связи с распространением научных и специальных идей, преследующих просветительские цели и рассчитанных на широкий круг читателей. Ср., например, оригинальное соединение беллетристического и научно философского стилей в диссертации Н.Г. Чернышевского «Эстетические отношения искусства к действительности», где на фоне образных художественных картин, проникнутых патетикой и лиризмом, воплощающих аргументации для вывода о том, что действительность объективна и не зависит от нашего сознания, она выше искусства. Ее красота существует для человека всегда. Искусством же и прекрасным в нем мы пользуемся и наслаждаемся только тогда, когда есть расположение и способность им любоваться: «На красоту, на величие действительности мы обыкновенно обращаем внимание почти насильно. Пусть она сама, если может, привлекает на себя наши глаза, обращенные совершенно на другие предметы. Пусть она насильно проникнет в наше сердце, занятое совершенно другим. Мы обращаемся с действительностью, как с докучливым гостем, напрашивающимся на наше знакомство: мы стараемся запереться от нее. Но есть часы, когда пусто остается в нашем сердце от нашего же собственного невнимания к действительности - и когда мы обращаемся к искусству, умоляя его наполнить эту пустоту, мы сами играем перед ним роль заискивающего просителя. На жизненном пути нашем разбросаны золотые монеты;

но мы не замечаем их, потому что не думаем о цели пути, не обращая внимания на дорогу, лежащую под нашими ногами;

замерев, мы не можем нагнуться, чтобы собрать их, потому что «телега жизни» неудержимо уносит нас вперед - вот наше отношение к действительности;

но приехали на станцию и прохаживаемся в скучном ожидании лошадей - тут мы со вниманием рассматриваем каждую жестяную бляху, которая, может быть, не стоит и внимания - вот наше отношение к искусству» (1, II, 74-75).

Это поистине лирическое место, подобное лирическим отступлениям, характерным для художественной литературы. Данный отрывок отличается образностью, выразительностью и эмоциональностью, что достигается художественными средствами языка, а именно: ритмическими членящими повторами («пусть она сама...», «пусть она насильно...»), сравнениями, взятыми из области человеческих отношений («мы обращаемся с действительностью, как с докучливым гостем, напрашивающимся на наше знакомство»), метафорическим фигуральным употреблением слов и сочетаний (Ср.

пушкинская «телега жизни», «на жизненном пути разбросала золотые монеты»), художественными приемами описания («мы приехали на станцию и прохаживаемся в скучном ожидании лошадей») и т.д. С другой стороны, в этот контекст включены и растворяются в нем научные элементы («действительность», «вот наше отношение к действительности», «вот наше отношение к искусству»).

Рассуждения научного характера выражено Н.Г.Чернышевским не с помощью абстрактных и терминологических слов, отвлеченных формул (они здесь не нагромождаются), а дано в форме художественного изложения, проникнутого лиризмом. Н.Г.Чернышевский широко привлекает в речевую ткань «Эстетических отношений» образно-эмоциональные средства, выражающиеся в применении диалогического способа ведения речи, повторов, градаций, сравнений, ораторских восклицаний и вопросов, сообщающих его языку живость, смысловую ясность, убедительность аргументации и то особое напряжение, которое овладевало вниманием читателя.

Диалогический способ ведения речи является излюбленным стилистическим приемом. Ср., «Исторические романы Вальтера Скотта основаны на любовных приключениях. К чему это? Разве любовь была главным занятием общества и главною двигательницею событий в изображаемые им эпохи? Но романы Вальтера Скотта устарели. Точно так же кстати и некстати наполнены любовью романы Диккенса и романы Жорж Санд из сельского быта, в которых опять дело идет вовсе не о любви. Пишите о том, о чем вы хотите писать - правило, которое редко решаются соблюдать поэты» (1, II, 84).

Градации, восклицания, сравнения: «Изобразив его не только пагубным, но жалким, грязным презренным» (1,II, 37). «Великая мысль, глубокая! О, как хороша была бы гегелевская эстетика, если бы эта мысль, прекрасно развитая в ней, была представлена основною мыслью вместо фантастического отыскивания полноты проявляемой идеи» (1,II, 13). «Мы бескорыстно любим прекрасное, мы любуемся, радуемся на милого нам человека» (1,II, 9).

Формирование стиля демократической публицистики сопровождается переоценкой старого фонда лексики «высоких» стилей, преодолением беспредметной фальшивой отрадности. Это наше яркое отражение в «Эстетических отношениях искусства к действительности» Н.Г.Чернышевского.

Рецензируя «Эстетические отношения искусства к действительности», шестидесятник М.А.Антонович писал: «Каждый наизусть знал громкие фразы, которыми награждались прежние эстетические теории, и при всяком случае с большим удобством пользовался этими фразами, и вдруг все эти фразы разоблачаются, показывается их пустота и разрушается даже то содержание, которое могло быть в них» (3, Изб. статьи, с.92).

Словесные средства научной литературы, в частности эстетствующей критики, старых пиитик, отдающих рыцарством и напыщенностью, квалифицируются Н.Г.Чернышевским как искусственные, не отвечающие требованиям глубины содержания, верности и точности выражения мысли, подлинной образности речи.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.